Тринадцать. Прыгун. Книга 1

— Я хочу узнать правду, — продолжал он. — Найти их. Если они живы… Может, они ищут меня. Может, я им нужен. А они не могут найти.

— Ты узнаешь, — твёрдо сказала Маруся. — Обязательно узнаешь.

Он поднял на неё глаза.

— Я знаю одно место. Там, где хранятся ответы. Все ответы. На всех детей.

Она напряглась.

— Я хочу найти своё личное дело. Свои вещи. Узнать что-нибудь о родителях.

— Не надо! Тебя поймают! — она вцепилась в прутья. — Дверь всегда заперта. Ключ только у директрисы и у завуча. Ты не сможешь войти. А если попробуешь, тебя опять накажут. Ещё сильнее.

— Я смогу, — сказал он. — Я прыгну.

Маруся хотела возразить, но он поднял руку. Она замолчала на пару мгновений и упрямо продолжила.

— Но ты говорил, что не знаешь, как это работает…

Он задумался. Потом рассказал. Про тот раз, когда прыгнул в соседний город — потому что хотел пиццу. Оказался у пиццерии, почти сутки бродил по улицам, пока его не нашла полиция.

— Ты прыгнул туда, куда хотел? — спросила Маруся. — Ты хотел пиццу — и оказался у пиццерии. Это не случайность!

— И море… Я хотел в море. И прыгнул. И вернулся обратно. Потому что испугался и захотел обратно.

Егор замолчал. Он никогда не думал об этом так.

— А крыша? Ты прыгнул на крышу. Зачем? — спросила она.

— Я не хотел на крышу. Я хотел подальше от директрисы.

Маруся говорила тихо, спокойно. Егор слушал и чувствовал, как внутри что-то щёлкает — будто пазл складывается. И продолжил.

— Перед тем, как прыгнуть в море, я смотрел на картину. «Девятый вал». — Он закрыл глаза. — И думал о море весь день. Сильно хотел туда.

— А когда вернулся в класс?

— Я испугался. Я тонул. Осьминог… — Он открыл глаза. — Я хотел обратно. Туда, где безопасно.

— И вернулся.

— Да.

Маруся улыбнулась — грустно, терпеливо и как-то по-хитрому, как взрослая.

— Значит, чтобы прыгнуть правильно, куда хочешь, надо хорошо об этом подумать и представить?

Егор вдруг встрепенулся и воскликнул:

— Я понял, как это работает! Я прыгаю туда, куда сильно хочу! Значит я могу уйти… Понимаешь? Я могу насовсем уйти… Сбежать!

Он радостно заулыбался во весь рот, наверное, впервые за время, проведённое в детском доме. И вдруг спросил:

— А ты? Ты хотела бы уйти? Со мной?

Маруся грустно вздохнула.

— Я не могу уйти… Тут я дома… Я… Не могу, но очень бы хотела…

И вдруг спросила:

— А как бы ты меня взял с собой? Я же не умею прыгать, как ты…

Егор задумался. Посмотрел на свои руки.

Маруся вдруг что-то вспомнила и воскликнула:

— Осьминог, Егор! Вспомни, как ты принёс с собой осьминога!

Егор от волнения подскочил ближе к окну и сжал прутья.

— Но это была случайность… Он просто вцепился в меня… Я испугался… — сказал он растерянно.

Маруся посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом и тихо прошептала:

— Но если ты можешь что-то принести, значит, можешь и унести…

Егор от волнения потерял дар речи. Последний пазл сложился в общую картину, всё сразу стало понятно. Сердце бешено заколотилось. Он почувствовал мелкое покалывание по всему телу, как после удара током.

Маруся опять прошептала:

— Ты же меня не забудешь?

— Мы обязательно еще увидимся! Я обязательно приду тебя навестить. Верь мне… Он хотел сказать ей ещё много чего, но почему-то стало так грустно от этой мысли, и слова застряли в горле.

— Я знаю… Ты пообещал…

Она сказала это так просто, будто обещание — это камень, который можно положить в карман и носить с собой.

Она смотрела на него долго, тяжело. Потом опустила глаза и сказала ещё тише:

— Будь осторожен.

Егор молча кивнул…

Она отодвинулась от решётки, зашуршала одеждой. Егор подумал, что она уходит, но она остановилась. И тут со стороны ворот послышался шум. Рёв мотора, хруст гравия под колёсами. В темноте вспыхнули два ярких луча — фары въезжающей на территорию машины. Свет скользнул по двору, на секунду ослепив обоих. Маруся вздрогнула, отшатнулась.

— Кто это? — спросил Егор.

— Не знаю. — Она испуганно оглянулась. — Мне надо идти. Если увидят…

— Маруся, постой…

Она уже отбежала на несколько шагов, но вдруг вернулась. Сунула руку сквозь решётку, разжала пальцы. На ладони лежал мишка. Старый, потрёпанный, с шерстяным шарфиком и цепочкой. Тот самый, с которым она никогда не расставалась.

— Возьми, — сказала она. — Чтобы помнил. И чтобы вернулся.

Егор взял мишку. Хотел отказаться, но увидел её глаза — и понял: это не игрушка. Это обещание, которое нужно положить в карман… Он только прижал мишку к груди и еще раз кивнул. Сильно. Один раз.

Маруся улыбнулась — в последний раз. Её глаза предательски блестели, но она старалась не плакать. Развернулась и побежала к тени акаций. Через секунду её фигурка исчезла в темноте, растворилась, как и не бывало.

Егор остался один. С мишкой в руках. Под светом фар, которые через мгновение погасли — машина въехала во двор, но он уже не смотрел. Он прижимал к груди тёплую, пахнущую Марусей игрушку и смотрел на окно. Луна почти скрылась за деревьями. Скоро рассвет. Нужно было уходить…

Но перед этим — одна мысль, одна цель, которая ждала своего часа слишком долго. Сначала нужно кое-что сделать, — подумал он. То, что он хотел уже много лет. То, чего боялся. То, ради чего он несколько раз пытался пробраться туда, но его каждый раз ловили. Он вспомнил. Те ночи, когда он крался по тёмным коридорам, замирая от каждого скрипа половиц. Те разы, когда его хватали за шиворот и тащили обратно в спальню. Те наказания, которые были ничем по сравнению с желанием узнать правду.

Там, за тяжёлой дверью в конце коридора на втором этаже, хранились дела всех детей. Папки с документами. Коробки с личными вещами — теми, что отобрали у них, когда они впервые переступили порог детдома. Егор знал об этом от старших ребят. Те, кто пробыл здесь дольше всех. Иногда шёпотом рассказывали: «Там есть всё, что у тебя забрали в первый день. Всё лежит в коробках.» Он пытался. Не раз. Но сейчас у него был козырь, которого не было раньше.

Он представил комнату. Тяжёлую дверь. Стеллажи с папками. Коробки на нижних полках. Знакомый запах пыли и старой бумаги. Он никогда там не был, но представлял так отчётливо, будто видел во сне. Очень сильно захотел туда попасть. Туда, где лежит его прошлое.

Сердце забилось чаще. В груди заныло — волнующе, будто перед прыжком с обрыва. Он встал. Сжал мишку в руке. Лампочка моргнула. Потухла. В ушах зашумело. В этот момент он услышал за дверью шаги. Тяжёлые, уверенные. Лязгнул ключ в замке. Сейчас войдут.

— Всё, — сказал он в темноту. — С меня хватит.

И провалился в пустоту. Исчез. За секунду до того, как дверь распахнулась.

— Он здесь, — сказала директриса, заглядывая внутрь. — Я заперла его лично. Никуда не денется.

Свет фонарика скользнул по стенам, упёрся в пустую раскладушку.

— Что? — голос Ларисы Робертовны сорвался. — Этого не может быть.

Она метнулась внутрь, заглянула под койку, в угол, к трубе. Никого.

— Он был здесь. Я сама его заперла. Я…

— Тише, — сказал кто-то из-за её спины.

В дверях стоял мужчина. Высокий, статный, в тёмном пальто и шляпе, надвинутой на глаза. Лицо тонуло в полумраке — только седые брови и острый подбородок. Он не торопился. Смотрел на пустую раскладушку долго, внимательно, потом перевёл взгляд на решётку, потом на пол.

— Как? — прошептала директриса. — Как он мог? Окно закрыто. Дверь была заперта.

— Позже, — сказал мужчина.

Он развернулся и вышел в коридор.

В кабинете на рабочем столе тускло горела настольная лампа. Лариса Робертовна сидела в своём кресле, сжимая салфетку, вытирая взмокший лоб. Мужчина стоял у окна. Не снимал шляпу, не поворачивался. Тишина давила так, что слышно было, как на стене тикают часы.

— Лариса Робертовна, — сказал он наконец.

Она вздрогнула. Голос был тихим, медленным, спокойным — и от этого спокойствия становилось только страшнее.

— Объясните мне, что произошло.

— Всеволод Аркадьевич, — залепетала она. — Я… мальчик… он неуправляемый. Я пыталась. Мы все пытались.

Она выдохнула, собралась.

— Сегодня днём он сорвал проверку комиссии! Устроил панику в классе! Принёс откуда-то осьминога! Дети в истерике. Комиссия уехала. А потом он… он прыгнул. С крыши! В фонтан! Я его наказала. Посадила в подвал. Он должен был сидеть там неделю. Я…

Мужчина поднял руку. Она замолчала.

— Лариса, — сказал он.

Голос стал мягче — но в этой мягкости появились железные нотки, от которых у неё перехватило дыхание.

— Когда я привёз сюда мальчика, я предупреждал. Он особенный. Всё, что от тебя требовалось — присмотреть за ним.

Он повернулся. Лица под шляпой не было видно, но директриса почувствовала, как под этим взглядом немеют колени.

— А ты что тут за инквизицию устроила? Я предупреждал тебя, Лариса. Ты отвечаешь за него головой.

— Всеволод Аркадьевич! — она вскочила, чуть не уронив кресло. — Я всё сделаю! Я найду его! Это не в первый раз, он сбегал раньше, я…

Жест. Один короткий жест — и она снова замолчала, и села.

— Ты ничего не будешь делать, — твёрдо сказал он, слегка повысив голос. — Теперь я сам его найду.

Он сделал паузу. Голос опять стал тише.

— Ты укусила руку, которая тебя кормит. Разве я плохо тебе за это платил? Разве я мало оказывал финансовую помощь этому учреждению?

Директриса замерла.

— Что значит… платил? — спросила она тихо. — Что значит — оказывал, Всеволод Аркадьевич?

В её голосе появилось что-то новое. Не страх. Жадность. Обида. Желание понять, сколько она потеряла.

Мужчина усмехнулся. Сухо, коротко.

— Это значит, Лариса, что я прекращаю финансовую поддержку. И тебе. И детскому дому.

Она дёрнулась, открыла рот.

— Но…

— Ни я, — перебил он, — ни мальчик больше не нуждаемся в твоих услугах.

Он развернулся и вышел. Шаги застучали по коридору — ровные, спокойные, неспешные. Директриса осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Она знала, что это значит. Без его денег детдом не протянет и года. Её уволят. И никто не возьмёт на работу женщину, которая не уберегла особого ребёнка.

Она всхлипнула. Потом заплакала — навзрыд, в голос, как ребёнок.

Мужчина в шляпе шёл по коридору. На секунду, услышав её плач, он замедлил шаг. Замер. Рука дрогнула — может быть, ему захотелось вернуться, утешить, пообещать, что всё наладится. Но он не вернулся. Только поправил шляпу и пошёл дальше.

Всхлипы из кабинета звучали ещё долго. Он не обернулся.

А в это время Егор открыл глаза. Вокруг было темно. Пахло пылью, старой бумагой, чем-то сухим и забытым. Он стоял посреди комнаты, заставленной высокими стеллажами. На полках — папки, скоросшиватели, картонные коробки, подписанные маркерами. Тусклый свет из-за занавешенного окна едва позволял различать очертания.

Архивная комната. Он узнал её по описаниям старших ребят. Попал. В первый раз в жизни — попал туда, куда хотел.

Сердце колотилось. Он боялся. Не того, что его поймают — хотя и этого тоже. Он боялся того, что может найти. Но отступать было некуда.

Егор осторожно двинулся вдоль стеллажей. Папки были подписаны. Фамилии и года поступления. Некоторые имена он знал — они принадлежали детям, которые жили здесь сейчас или жили раньше. Он перебирал их, стараясь не шуметь, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре за дверью.

И вдруг — шорох.

Где-то в дальнем углу, за стеллажами, что-то зашуршало. Егор замер. Сердце казалось остановилось. Он прислушался. Тишина. Потом снова — шорох, и что-то упало. Будто коробка свалилась с полки. И тень — мелькнула тень между стеллажами, быстрая, неуловимая, как мышь.

— Кто здесь? — прошептал Егор, но никто не ответил.

Тишина. Только его дыхание и стук собственного сердца.

Он стоял не дыша, вглядываясь в темноту. Никого. Только стеллажи, коробки, папки. Может, показалось? Может, мыши?

— Мыши, — сказал он себе шёпотом. — Наверное, мыши.

Он выдохнул и продолжил поиски.

Вот коробка с детскими вещами — маленькие ботиночки, вязаная шапочка, плюшевый заяц с оторванным ухом. Вот другая — фотографии в конверте: улыбающаяся женщина, мужчина в форме, малыш на руках. У кого-то была игрушка. У кого-то — одежда, в которой его привезли. У кого-то — письма, которые он так и не прочитал.

Егор искал своё.

Он перебирал папки, заглядывал в коробки, читал имена. Нервно оглядывался на дверь при каждом скрипе здания. Время тянулось медленно, и с каждой секундой надежда таяла.

Потом он дошёл до конца стеллажа. Потом проверил другой. Потом третий.

Ничего.

Его папки не было. Его коробки не было. Никаких вещей, никаких документов — будто он появился здесь из ниоткуда и исчезнет в никуда.

Он замер, прижимаясь спиной к холодной стене, и пытался унять дрожь. Почему? Почему у всех есть прошлое — даже если оно спрятано в этих коробках, — а у него нет?

И вдруг из коридора донеслись звуки.

Шаги. Не крадущиеся, не осторожные — спокойные, уверенные. Кто-то шёл по коридору, не таясь. Егор замер. Сердце ухнуло вниз. Он метнулся к двери, осторожно приоткрыл её — ровно настолько, чтобы видеть щель.

По коридору удалялась фигура. Высокий мужчина в тёмном пальто и шляпе. Он шёл не спеша, слегка сутулясь, и в его походке было что-то знакомое, от чего у Егора перехватило дыхание.

Где я видел его? Где я чувствовал этот запах?

Шлейф туалетной воды витал в воздухе коридора — терпкий, сладко-горьковатый, с нотками дерева и табака. Егор втянул носом воздух — и память ударила, как током.

Та же ночь. Машина. Приторный запах духов. Руки, которые несли его, маленького, испуганного, сквозь темноту.

Он узнал этот запах. Не лицо — он не помнил лиц. Но запах — да. Запах преследовал его в кошмарах.

Мужчина в шляпе на секунду остановился. Егор прижался к двери, затаил дыхание. Услышал? Заметил?

Из кабинета директрисы доносились всхлипы. Мужчина не обернулся. Постоял секунду, поправил шляпу и пошёл дальше. Шаги затихли в конце коридора.

Егор стоял, не дыша. Его трясло. Не от страха — от чего-то большего.

Это он. Тот человек из той ночи. Он привёз меня сюда. Он знает, кто я. И это он забрал моё дело. Мои вещи. Всё, что могло бы привести меня к родителям.

В голове щёлкало, складывалось, собиралось в картину. Тот самый мужчина, который привёз его десять лет назад. Он приехал снова.

Почему? Зачем? Что он скрывает?

Но сейчас не время было задавать вопросы. Егор сделал глубокий вдох, сжал в руке мишку крепче, зажмурился. Сосредоточился.

Мысли хаотично мелькали… Куда? Не море — там опасно. Не город — там полиция. Не лес — там нечего есть.

Он не знал. Тогда он подумал о свободе. Не о месте — о состоянии. О том, что утром проснётся и никто не скажет ему, что делать. Никакой директрисы. Никаких учителей. Никакого подвала…

— Туда, где никто не скажет, что делать, — прошептал он.

И закрыл глаза...

Глава 3. Странный Дом

Кабинет утопал в полумраке. Тяжёлые портьеры были задвинуты, настольная лампа с зелёным абажуром отбрасывала жёлтый круг на полированную поверхность стола, оставляя углы комнаты во тьме. Пахло здесь старой кожей, табачным дымом и чем-то ещё — едва уловимым, дорогим, терпким.

В кабинете царило молчаливое напряжение.

За столом сидел мужчина. Пожилой, но выглядел моложе — подтянутый, с резкими чертами лица, высоким лбом и сединой на висках, которая только добавляла ему солидности. Руки расслабленно покоились на столе. Одет он был безупречно — тёмный костюм, белая сорочка, запонки с тёмным камнем. Ничего лишнего. Всё говорило о породе и привычке к порядку.

Напротив него, откинувшись в кресле, сидел другой. Тоже немолодой, под шестьдесят, с заплывшей фигурой и тяжёлым подбородком. Но в нём угадывалась военная выправка — широкая спина, короткая стрижка, жёсткий, цепкий взгляд из-под нависших бровей. Он сидел, положив руку на подлокотник, и нервно барабанил пальцами. Перед ним стояла бронзовая старинная пепельница, серебряный портсигар и коллекционная зажигалка Zippo, которая небрежно валялась возле пепельницы.

— Мы ждём уже слишком долго, — сказал он. Голос — низкий, командный, привыкший к повиновению. — Руководство на пределе.

Мужчина за столом не торопился с ответом. Только слегка приподнял бровь.

— Я понимаю.

— Понимаете? — гость усмехнулся. — Этого мало, Всеволод Аркадьевич. Нужны ответы. Когда же это наконец закончится?

Всеволод Аркадьевич молчал. Спокойно, с лёгкой усталостью во взгляде.

— Проект не может быть завершён по щелчку пальцев, полковник. Вы должны это понимать.

— Я понимаю только одно, — полковник подался вперёд, открыл портсигар, привычным движением достал сигарету и закурил. Его голос стал тише, но от этого не менее жёстким. — Эксперимент затянулся. Обещания — они уже ничего не стоят. Результаты нужны сейчас. Не завтра. Не через месяц. Сейчас.

Профессор чуть склонил голову, изучая собеседника. Он слегка поморщился, глядя, как клубы дыма медленно поднимаются к потолку. Видно было, что ему не нравился запах сигарет. Но он промолчал. В его движении не было ни страха, ни подобострастия. Только спокойная, почти ленивая уверенность.

— Научный центр по исследованию... — полковник запнулся. — Ваших этих особенных... — он небрежно кивнул в сторону двери. — Находится под вашим патронажем, — напомнил он. — Я это помню. Вы, конечно, являетесь его создателем. Но, по-моему, забываете, кто его курирует. И вы же — главная головная боль, — продолжил полковник. — Мне плевать на ваши обиды. Мне нужно, чтобы механизм заработал.

— Механизм, — повторил профессор с лёгкой усмешкой. — Вы говорите о живых детях.

— Детях? — полковник вскинул голову. — Вы шутите? Это не дети. Это монстры.

На секунду в кабинете повисла тишина. Полковник осекся, но не отвёл взгляда.

— Я военный человек, — сказал он уже спокойнее. — Привык выполнять приказы. Но была бы моя воля… — он затушил недокуренную сигарету. И приподнял руку, сжатую в кулак, как будто собирался ударить по столу. Кулак замер в воздухе. Полковник посмотрел на него, потом на профессора, потом снова на кулак. Рука медленно опустилась, разжалась и легла на столешницу — тяжело, бессильно, нервно.

— Была бы моя воля… — повторил он, но не закончил.

Профессор терпеливо ждал.

— Что? — тихо спросил он. — Что было бы, полковник?

Тот не ответил. Только скривил губы.

Профессор откинулся в кресле.

— Для вас они — эксперимент, — сказал он. — А для меня — нечто большее... Я потратил на эти исследования большую часть жизни... И в конце концов, вы должны понимать — это просто дети.

— Дети, — повторил полковник с издевкой. — Ваши «дети» … — он не договорил, махнул рукой.

Профессор подождал, пока полковник успокоится.

— Без последнего элемента, — сказал он, выделяя голосом каждое слово, — основной механизм не будет работать как задумано. Результат, которого вы ждёте, невозможен без него, либо будет неэффективным.

— Да знаю. Сколько можно твердить одно и то же? — Полковник досадливо поморщился и махнул рукой. — Где он? Когда вы его найдёте? — спросил он уже более ровным тоном.

— Я ищу. И скоро найду. — Профессор чуть подался вперёд. — У меня свои способы, о которых вы не знаете. И я прошу вас — не вмешивайтесь.

— Не вмешивайтесь? — полковник усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Вы не понимаете. Руководство на пределе. Они готовы вмешаться сами.

Он помолчал, словно взвешивая следующие слова.

— И кажется, вы забыли ещё кое-что, Всеволод Аркадьевич. Его ищем не только мы с вами, — продолжил он.

Профессор замер. Пальцы его напряглись.

— Но важно не это. — Полковник отмахнулся. — Важно то, что если они найдут его первыми, вы знаете, что будет. И они не станут церемониться ни с мальчишкой, ни с вами.

— Вы мне угрожаете? — спросил профессор. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Пока предупреждаю. — Полковник поднялся. — Я даю вам две недели...

Он не договорил.

— Две недели — это предел, — добавил он, понизив голос. — Дальше я уже не смогу вас прикрывать. Сами знаете, как у нас любят «разбираться» с теми, кто не укладывается в сроки. И чем серьёзнее проект, тем короче поводок.

— А если не найдёте... — он посмотрел на профессора сверху вниз.

Профессор медленно поднял на него глаза.

— Найду.

— Я хочу слышать не «найду», а «нашёл». — Полковник навис над столом. — Мои люди уже начали операцию по его поиску. У них есть приказ: в случае обнаружения — забирать. Не дожидаясь вас.

— Хотел бы я на это посмотреть, — в голосе профессора проскользнула ирония. А в глазах мелькнули озорные искорки, но буквально на одно мгновение, и полковник не заметил.

Профессор помедлил, посмотрел в сторону, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.

— Он становится сильнее с каждым днём. ОНО зовёт его, — сказал он уже серьёзным тоном. — Поэтому он не может долго находиться в одном месте. Сам этого не осознаёт.

Полковник задумался. Затем выпрямился и сказал:

— Тогда у вас ещё больше причин поторопиться.

Он направился к выходу, но на пороге задержался и оглянулся.

— Две недели, — повторил он. — И ни днём больше. Приказ свыше. Национальная безопасность, Всеволод Аркадьевич. Вы же понимаете.

И в этот момент из коридора донёсся панический крик:

— Профессор! Профессор!

Полковник вышел в холл и чуть не столкнулся с мужчиной, который нёсся навстречу. Грузный, лысеющий, в красном спортивном костюме, разодранном в клочья и перепачканном так, будто его поваляли в грязи. Волосы дымились. Лицо красное, глаза выпученные.

Полковник отпрянул от неожиданности.

Мужчина едва не сбил его с ног, даже не заметил — пронёсся мимо и ворвался в кабинет профессора. Полковник проводил его недоумённым взглядом, брезгливо поморщился, покачал головой и зашагал к выходу.

В кабинете физрук — Фёдор Степанович — рухнул в кресло, не дожидаясь приглашения.

— Всеволод Аркадьевич! — выдохнул он. — Всё! Я ухожу! Сегодня! Сейчас! Навсегда!

Профессор не изменился в лице. Только бровь чуть приподнялась. Видимо, он уже знал причину этой паники и давно привык к этому.

— Фёдор Степанович, вы не можете уйти. У вас контракт, — сказал он твёрдо.

— К чёрту контракт! — физрук замахал руками. — Они меня убьют! Они сначала... это... — Он поднял руки и растопырил пальцы. — Потом это... — развёл он широко руками, видимо пытаясь что-то изобразить. — Всеволод Аркадьевич! Прямо посреди спортзала! — показывая рукой туда, где находился спортзал, заикаясь и задыхаясь от эмоций, продолжал физрук. — Я упал. Они... Там болото, идёт снег! Понимаете? А потом эта ваша... Ну эта... — он замахал руками, как птица крыльями. — Она чуть не подожгла меня! Я чудом выжил! Вот... Вот... — показал он на свои дымящиеся волосы. — А потом...

Он судорожно полез в карман и вытащил зелёную жабу. Та сидела на ладони, надувала щёки и смотрела круглыми глазами.

— А это? Это мой свисток! В четвёртый раз за неделю! — завопил Фёдор Степанович, потрясая жабой перед носом профессора.

Профессор взял жабу. Внимательно на неё посмотрел и сдержанно улыбнулся. Она громко квакнула. Он тихонько подул на неё. Та дёрнулась — и снова стала свистком. Пластиковым, потёртым, с верёвочкой.

— Успокойтесь, Фёдор Степанович. Это очень редкий феномен, редкий и малоизученный. Называется — наваждение. Простыми словами — это своего рода гипноз, но наоборот. Не человеку внушают, что он видит жабу, а предмет начинает «думать», что он жаба.