Тринадцать. Прыгун. Книга 1

Фёдор Степанович сделал вид, что всё понял, трясущимися руками принял свисток из рук профессора и выдохнул с таким облегчением, будто ему вернули потерянного ребёнка. Но тут же продолжил:

— Посмотрите на меня! Я похож на человека, который готов продолжать работать в таком аду? Я учитель физкультуры, Всеволод Аркадьевич! — гордо заявил он. — Моё дело — свистеть и подтягиваться! Подтягиваться и свистеть!

Он машинально поднёс свисток к губам, но на полпути рука замерла. Глаза его расширились. Он переводил взгляд со свистка на профессора и обратно, вспоминая, что минуту назад этот предмет «думал», что он жаба, и квакал. Рука дрогнула. Он медленно и осторожно опустил его, как будто у него в руках была змея, положил на край стола и отодвинулся подальше.

— Я не знал, на что подписывался! Вы сказали — «одарённые дети»! Я думал — спортсмены! А это… это бесовщина какая-то! — возмущался он, опасливо поглядывая на свисток, словно ожидая, что он превратится в нечто более жуткое и мерзкое и прыгнет на него.

Профессор посмотрел на него долгим взглядом. На лысину, с которой всё ещё вилась тонкая струйка дыма. На перепачканный костюм. На дрожащие руки.

— Я требую прибавки! — продолжал распыляться физрук. — На двадцать процентов! И премию за вредность! И новый спортивный костюм!

Профессор вздохнул и утвердительно кивнул.

— И чтобы они больше не трогали мой свисток! — важно подняв указательный палец вверх, продолжил Фёдор Степанович.

— Этого обещать не могу, — невозмутимо ответил профессор.

Физрук хотел возразить, но, вспомнив про обещанную прибавку и премию, передумал. Поправил то, что осталось от волос, сунул свисток обратно в карман и встал.

Профессор встал тоже, подошёл к нему, положил руку на плечо — спокойно, почти по-отечески.

— Идите, Фёдор Степанович. Отдохните. Завтра будет новый день, — сказал профессор, выпроваживая физрука за дверь.

Физрук вздохнул, кивнул и, чуть успокоившись, вышел из кабинета.

Фёдор Степанович поплёлся к лестнице. Ворчал он всю дорогу — тихо, но так, что профессор ещё долго слышал отдельные фразы.

— Жабы… — бормотал он, спускаясь по ступеням. — Я учитель физкультуры, а не… не дрессировщик этих... этих бесов. И зачем мне эта прибавка, если они меня всё равно когда-нибудь сведут в могилу? Или утопят… Или превратят в лягушку… Или в кого похуже...

Он остановился на площадке, перевёл дух.

— Четвёртый... — вспомнил он. — Четвёртый за неделю. Четвёртый! А они говорят — одарённые. Одарённые черти, а не дети.

Фёдор Степанович ещё раз глубоко вздохнул, ещё раз поправил волосы, похлопал по карману и, убедившись, что со свистком всё в порядке, побрёл дальше, продолжая бормотать что-то неразборчивое.

Профессор опустился в кресло, провёл ладонью по лицу, на котором была видна усталость. Он задумался, глядя на портьеры.

Потом встал, подошёл к столу, взял из ящика небольшой фонарик. Включил. Холодный свет выхватил из темноты резные панели шкафа, стоявшего у дальней стены, в неосвещенной части кабинета. Нажал на одну из них — и шкаф бесшумно отъехал в сторону, открывая узкий тёмный проход.

Из коридора повеяло сыростью и стариной. Ступени вели вниз, в подвал. Профессор шагнул в темноту.

Подвал встретил его холодом и запахом забытых вещей. Здесь, за тяжёлой каменной дверью, находилась комната — когда-то, видно, это тоже был кабинет. Паутина свисала с потолка, на полу лежал толстый слой пыли. Луч фонарика выхватывал из темноты странные предметы: осколки металла с переливающейся голубизной, старые пергаменты с рунами, стеклянные колбы, пучки сушёных трав, замысловатые расчёты на миллиметровой бумаге. На полке стояло чучело вороны. В углу — старая метла. На стене висела огромная карта с какими-то пометками. У стены — старинный обшарпанный письменный стол.

Профессор поднёс фонарик поближе. На карте красными чернилами были отмечены точки — города, посёлки, перекрёстки трасс. Некоторые обведены кружками, другие — зачёркнуты. Возле одной из точек стояла дата. Сегодняшняя.

Он провёл пальцем по отметке, убрал руку. Затем подошёл к столу, заваленному старыми пыльными папками. Среди них стояла каменная шкатулка с вырезанными по всей поверхности странными узорами и символами, напоминающими древнюю письменность.

Профессор осторожно провёл по ней ладонью, смахнув пыль. Помедлил, глядя на крышку. Но открывать не стал. Рядом лежал дневник — потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте. Он перелистнул несколько страниц. Читал молча.

Из дневника выпала фотография. По потрёпанным краям с жёлтыми разводами было видно — хранили её долго. На ней был мальчик — тёмные волосы, серо-голубые глаза. Рядом с ним стояли мужчина и женщина. Они обнимали мальчика. Счастливые. Живые.

Профессор долго смотрел на снимок. В его глазах появилось нечто, напоминающее печаль. А может быть, вину. Он аккуратно положил фотографию во внутренний карман пиджака.

Дневник закрыл, убрал обратно в ящик. Вышел из комнаты, поднялся по ступеням. Шкаф бесшумно встал на место.

Он сел в кресло, опять достал фотографию, посмотрел на неё.

— Ну где же ты? — тихо спросил профессор. Его лицо казалось мрачным — возможно, из-за полумрака.

В тишине раздался звонок.

Старый, кнопочный телефон, который он держал для экстренных случаев. Профессор помедлил, затем снял трубку.

— Слушаю.

Мужской голос на том конце сухо сообщил:

— Нашли.

Профессор молча положил трубку. Бережно убрал фотографию в бумажник, положил в нагрудный карман. Надел шляпу, накинул пальто. Выключил лампу. Стремительно вышел.

Кабинет погрузился в темноту и тишину.

Из угла, где сгущалась тень, бесшумно появилась девочка. Лет четырнадцати, худая, в тёмном платье, с большими глазами, которые в полумраке казались чёрными и печальными.

Ворота открылись, машина тронулась. Профессор снял шляпу и откинулся на заднем сиденье.

Ночь стояла морозная, но не тёмная. Луна, прорвавшись сквозь рваные тучи, заливала всё вокруг холодным волшебным светом. Крупные хлопья снега падали на землю не спеша — будто хотели подольше задержаться в воздухе, покружиться в этом призрачном сиянии, прежде чем навсегда исчезнуть в сугробах. Вокруг простирался тёмный, дремучий лес. Вековые сосны, освещённые луной, казались живыми великанами, плывущими по снежным волнам. Вдали угадывались горы — спящие исполины, укрытые белыми саванами.

Всеволод Аркадьевич смотрел как будто в пустоту — зимняя сказка за окном не трогала его. Он закрыл глаза и откинул голову.

Девочка подошла к окну, приоткрыла штору. Лунный свет озарил её бледное лицо. Длинные, волнистые волосы золотистого оттенка, казалось, светились изнутри. Она посмотрела вслед удаляющимся огням чёрного автомобиля. Её губы дрогнули — будто она хотела что-то сказать. Но она промолчала. Только провела ладонью по холодному стеклу, оставив на нём едва заметный след.

Потом развернулась и шагнула обратно в тень. Ее силуэт растворился, как туман на рассвете, оставив за собой лишь лёгкое дуновение холодного воздуха.

Глава 4. Там, где никто не скажет...

Лес жил своей шумной жизнью.

Визг бензопил резал морозный воздух. Глухие удары топоров перемешались с рёвом лесовоза. Гружёные брёвна пахли смолой и морозом. Работа кипела. Люди в тёплых куртках, валенках, ушанках сновали между деревьями. Перекрикивались, матерились — привычно, без злобы.

А потом — тишина.

Бензопилы замолкли. Топоры затихли. Лесовоз укатил к трассе.

Обед.

Рабочие потянулись к вагончику. Кто-то доставал домашние тормозки. Кто-то ставил чайник. Кто-то выходил покурить на крыльцо, закутавшись в телогрейки. Гул голосов, смех, редкая брань.

Парень лет шестнадцати сидел в стороне. На поваленной сосне, у самого края деляны.

Чёрная куртка с капюшоном, надвинутым на лоб. Топор, прислонённый к стволу. Рюкзак с потёртыми лямками. Он достал термос, налил в кружку остывший чай. Бутерброды с колбасой и сыром — вот и весь обед.

Парень старался держаться подальше. Не потому, что не любил людей. Просто боялся привыкать.

Мужики уже привыкли к нему. Сначала звали к столу, пододвигали кружку, подкладывали хлеб. Пару раз он соглашался. Сидел с ними, слушал разговоры о домах, о жёнах, о детях. Обычные мужики. Обычная жизнь. Он смотрел на их обветренные лица, на заскорузлые пальцы. На то, как они заботливо разворачивают свёртки с салом. И думал: вот она, настоящая жизнь. Та, которую у него отняли.

Но большую часть времени в перерыв он проводил один.

Не успел откусить от бутерброда, как рядом заскрипел снег.

— Егор! Не помешаю? — спросил Захар.

Парень поднял голову. Захар — мужик средних лет, коренастый, добродушный, с морщинками вокруг глаз — стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

Егор пожал плечами.

Захар опустился на сосну рядом. Достал из кармана кисет, привычным движением скрутил цигарку, закурил. Помолчал. Пустил колечко дыма в морозный воздух.

— Ты это, — сказал он, кивнув на бутерброд. — Ешь, не стесняйся. А то у тебя вид, будто нормально ел не помню когда.

Егор промолчал. Откусил.

— Вот и ладно, — удовлетворённо сказал Захар. — А то мы тут за своим столом гадаем: парень-то нормально питается? Али впроголодь?

— Нормально, — тихо сказал Егор.

— Ну и славно.

Захар помолчал ещё. Покурил. Пустил дым в небо.

— Ты, главное, не стесняйся. Там чай горячий. И место найдётся. — Он потушил цигарку о подошву валенка. — А то как зверь какой — всё один да один.

— Я привык, — сказал Егор, жуя.

— Ну, привык — это ладно. А иногда не надо привыкать. Иногда надо побыть с людьми.

Захар поднялся, отряхнул валенки.

— Ладно, пойду. Скоро перерыв кончится. — Он подмигнул. — Работа не волк, в лес не убежит. Вернее, убежит, но мы её догоним.

Он ушёл. Через минуту в глубине деляны завелась бензопила. Заунывно, привычно. Кто-то уже пообедал и вернулся к работе.

Егор доел бутерброд, вытер руки о снег. Допив чай, прислонился спиной к шершавому стволу. Прикрыл глаза.

Воспоминания мелькали, словно кадры в фильме.

Побег. Скитания.

Он вспомнил первый день после побега из детдома.

Темнота. Холод. Запах мусора и мочи. Егор лежал на чём-то твёрдом. Сердце бешено колотилось. Где-то капала вода, шуршали крысы.

Подвал.

Он снова в подвале.

Паника накрыла липкой волной. Но через секунду он понял — это не детдомовский подвал. Другой. Чужой. Значит, прыжок удался.

Егор сел, обхватил колени и вдруг рассмеялся. Тихо, надрывно, почти истерично. Получилось. Он сделал это. Всё получилось.

Свобода.

Он вышел на улицу. Город был незнакомым. Серые пятиэтажки, облупившиеся скамейки, редкие фонари. Рассвет разливался по небу бледно-розовым. Егор жадно вдыхал холодный воздух. Смотрел на пустые улицы. Чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное, похожее на птицу, готовую взлететь. Он может идти куда хочет. Делать что хочет. Никто не скажет ему «нельзя».

Восторг разбился о пустой желудок на третьи сутки.

Он не знал, куда идти. В голове железной струной звенела одна мысль: как найти родителей? С чего начать?

Приходилось ночевать в подворотнях, на вокзалах, в заброшенных стройках. Каждую ночь, засыпая в темноте, он сжимал в кулаке Марусиного мишку. Шептал: «Я найду вас. Я обещаю».

Он боялся камер. Чёрные полусферы под потолком, мигающие красными огоньками. Он обходил их стороной, прятал лицо. Ему казалось, что за ними кто-то сидит и смотрит. Запоминает. Ищет.

Однажды, сидя на вокзале, он увидел стайку попрошаек. Чумазые, в лохмотьях. Они делили дневную добычу. К ним подошли такие же, но постарше — лет пятнадцати-семнадцати. Тот, что был самым высоким, вдруг дал затрещину самому маленькому пацану. Мальчик упал и заплакал.

Старшой склонился над ним, процедил сквозь зубы:

— Слышь, селёдка! Гони нашу долю! Если ныкать еще будешь, я тебя в траншее закопаю!

Пацан, продолжая плакать, вытащил из кармана горсть монет и несколько разноцветных купюр. Остальные смотрели молча. Боялись.

Егор не мог стоять в стороне, когда били слабых. Он уже понял, что мир несправедлив. И здесь, на свободе, всё как в детдоме: выживает сильнейший.

Он подошёл ближе.

Его не замечали. Он сделал ещё шаг. Сначала его заметили мелкие. Потом обернулись остальные. Старшой повёл плечами, растопырил худые руки — будто хотел казаться крутым бодибилдером.

— Те чё надо, упырок? Захотел кино посмотреть? Плати! А то я ща и тебе лицо сломаю!

Он воинственно наступал.

Егор просто стоял и молчал. Глядел прямо в глаза «герою». Подождал, когда тот подойдёт ближе. И нанёс короткий, но точный удар.

Послышался хруст.

Голова Старшого дёрнулась. Он упал, схватившись рукой за челюсть. Заверещал шепеляво:

— Ты сломал мне... Бей его, пацаны!

Вся толпа молча смотрела. Переводила взгляд то на Старшого, то на Егора. Никто не сдвинулся с места.

Егор развернулся и пошёл за угол. Уходя, слышал топот ног за спиной. Когда они добежали до угла, где он повернул... Егора там не было.

Потом — придорожное кафе. Там он мыл посуду и получал еду. Потом — порт. Грузчик. Пахло рыбой, соляркой и потом. Кричали чайки. Грузчики матюкались и плевали сквозь зубы. И даже там, среди грохота лебёдок, ему казалось, что за ним следят.

И ни на минуту он не переставал думать о родителях. О той ночи десять лет назад. О человеке в шляпе. Каждую ночь он задавал себе вопросы. И не находил ответов.

А потом он попал сюда. На деляну, затерянную в тайге.

Работа была нехитрой — обрубать сучки на поваленных деревьях. Тяжёлой, однообразной, но честной. Никто не спрашивал документов. Никто не лез в душу. Егор работал исправно, и всех это устраивало.

Он возмужал. Руки, когда-то худые и угловатые, налились силой, покрылись мозолями. Он научился ловко управляться с топором. Старые лесорубы одобрительно кивали. Платили немного, но на еду и одежду хватало. Относились хорошо. По-человечески.

Когда темнело, рабочие уезжали домой — кто в посёлок, кто в город. В вагончике оставался только сторож. Пожилой, добродушный, с вечно дымящейся сигаретой в зубах. Ему разрешалось ночевать здесь. Они вместе со сторожем пили чай, смотрели вечерами телек. И Егор чувствовал себя почти человеком.

Он не заметил, как задремал. Сквозь сон слышал повизгивание пилы.

Потом — крик и шум падающего дерева.

Егор открыл глаза.

Сосна падала прямо на Захара.

Лесоруб замешкался, зазевался. Тень уже накрывала его. Огромное дерево медленно заваливалось, цепляясь ветками за соседние стволы. Ещё мгновение — и оно раздавит человека в лепёшку. Никто не успеет.

Егор не думал. Мир дёрнулся — и он уже был рядом.

Он схватил Захара за шкирку, дёрнул за собой. Они рухнули в снег. Сосна с глухим звуком припечаталась к земле — туда, где секунду назад стоял лесоруб.

Тишина.

Захар сидел в сугробе. Трясущийся, белый как снег. Смотрел на Егора широко раскрытыми глазами. Пытался что-то сказать, но губы не слушались.

А Егор смотрел на него — и внутри всё оборвалось.

Он снова не удержался. Снова прыгнул. При всех. При людях, которые не знали его тайну, не спрашивали, откуда он, кто он, не лезли в душу. И теперь Захар видел. Всё видел...

Захар не дурак. Он поймёт. Не сразу, может быть, но поймёт. А потом расскажет другим. И всё начнётся заново: вопросы, косые взгляды, шёпот за спиной. Его снова будут сторониться и считать странным. А ему так этого не хотелось.

Егор сжал зубы.

Он был зол на себя и весь мир.

Он ненавидел, что нельзя просто жить. Работать. Сидеть на поваленной сосне, пить чай, слушать, как мужики травят байки. Чувствовать себя нормальным. Он почти поверил, что здесь всё иначе. Что можно остаться.

Нельзя.

Он ненавидел, что снова надо уходить...

Егор подошёл к рюкзаку. Накинул лямки. Поднял топор. Посмотрел на Захара. Тот всё ещё сидел в снегу, не в силах подняться.

— Ты... ты… — выдавил наконец Захар. — Как ты…

Егор не ответил.

Он прыгнул далеко. Дальше, чем когда-либо прежде.

Под ним — снег. Белый, глубокий, нетронутый. Вокруг — лес. Суровый, молчаливый, зимний. Огромные сосны уходили в серое небо. Их тяжёлые лапы гнулись под тяжестью снега. Тишина.

Снег скрипел под ногами так громко, что казалось — этот звук слышен на много вёрст. Ветви иногда вздыхали, сбрасывая белые шапки. Где-то далеко стучал дятел. Больше ни звука. Только собственное дыхание и стук сердца.

Он побрёл вперёд. Падал. Вставал. Снова шёл.

Темнело. Он нашёл сломанное бревно, покрытое мхом. Сел. Бутербродов больше не было. Термос остыл. Он сидел, обхватив колени, и думал.

Как быть? Куда податься?

Денег нет. Документов нет. Ни дома, ни семьи.

Почему я не могу просто жить?

Холод пробирался под куртку. Леденил пальцы, щипал щёки. Егор натянул съехавший капюшон и прислонившись к дереву, подтянул колени к груди.

Тепло ушло. Веки тяжелели. Он не заметил, как провалился в сон.

Во сне образы мелькали, сменялись, путались. Директриса с выпученными глазами. Толик, смеющийся тонким голосом. Маруся протягивает мишку — но мишка тает в руках, превращается в воду. Потом тьма. И женский голос, напевающий колыбельную. Чей-то знакомый голос. Зовёт по имени.

Он периодически вздрагивал. Слышал уханье, скрип качающихся на ветру деревьев.

Потом — рычание.

Низкое, глухое. Очень близко.

Егор попытался встать — и не смог. Тело не слушалось. Окоченевшие мышцы отказывались работать. Он лежал в снегу, привалившись к дереву. Зубы клацали. Не чувствовал ни рук, ни ног. Только дрожь, которая сотрясала всё тело.

Сквозь приоткрытые веки он в темноте увидел оскал. Клыки. Глаза, горящие жёлтым.

Волк.

Сердце ёкнуло. Егор попытался собрать остатки сил для прыжка. И понял, что не может. Слишком слаб. Слишком замёрз.

Рычание повторилось. Громче.

Рука сама потянулась к земле. Нащупала под снегом что-то твёрдое — топор. Он сжал рукоять побелевшими пальцами.

Рычание продолжалось. Егор смотрел в жёлтые глаза и ждал.

Короткий, пронзительный свист.

— Джек, ко мне.

Рычание прекратилось. Жёлтые глаза мигнули.

Под чьими-то шагами заскрипел снег.

Егор сквозь пелену увидел размытое лицо. Попытался что-то сказать, но не смог даже пошевелить губами. Только сжал топор крепче.

Кто-то присел рядом. Запах табака и леса. Большая рука легла ему на лоб.

Егор дёрнулся. И провалился в темноту.

Сильные руки подхватили его.

Он периодически приходил в себя. Чувствовал, что его кто-то несет, перекинув через плечо. Видел перед собой чьи-то следы, меховые сапоги на снегу. И жёлтые глаза — не человеческие. И снова терял сознание.

Потом — темнота, образы. Чей-то грубый голос. Свет. Чьи-то прикосновения.

Кто-то стаскивал с него одежду. Егор дёрнулся, попытался оттолкнуть чужие руки, но они были сильнее.

— Не дёргайся, — буркнул голос. — Твоя одежда сырая. Чтобы согреться, её нужно снять. Быстро.

— Пусти… — шептал Егор.

С него стянули куртку, свитер, футболку, ботинки, штаны. Укутали во что-то шершавое и тяжёлое — пахнущее овчиной и дымом.

Его трясло. Одеяло было тёплым, но холод въелся в кости.

Снова чьи-то руки. Ему приподнимали голову и вливали что-то горячее. Он чувствовал сладковато-горький привкус трав и нечто огненное, обжигающее нутро.

— Пей, — говорил голос.

Он пил. Жидкость жгла горло, желудок. Всё внутри горело и грело.

Горячая волна разливалась по телу. Мышцы расслабились. Дрожь утихала.

— Спи, — сказал голос. — Тебе нужны силы.

И Егор уснул.

Сквозь сон он чувствовал, что его трясёт. Метался в жару, сбрасывал одеяло. Кто-то снова укутывал, поправлял, ворчал. Снились кошмары. Иногда он открывал глаза и видел расплывчатое лицо — бородатое, морщинистое, с внимательными глазами.

— Спи, — говорил голос. — Спи.

Он проснулся от запаха еды.

Пахло жареным мясом, луком, хлебом. Егор открыл глаза. Сквозь маленькое заиндевевшее окно пробивался бледный зимний свет.

Егор увидел, что лежит на каком-то топчане. На полу его рюкзак. Он осмотрелся. Всё было деревянным: стены, потолок, дверь и даже скудная мебель. На стене висело ружьё. Печь топилась. На печи стоял чайник и пыхтел паром. Было тепло.

Под потолком, на бельевой верёвке, сохли его вещи. В углу топор. Рядом, на полках — посуда, утварь, банки с мёдом, сушёными травами и заваркой, бутыль с мутной жидкостью, чьи то портреты в рамках.

Посреди комнаты стоял большой стол. На нём — сковорода с крышкой. Что внутри — не видно, но пахло безумно вкусно. Рядом со столом, на лавке, Егор заметил таз. Внутри — какие-то внутренности и кровь. Он напрягся.

Дверь со скрипом распахнулась.

На пороге появился бородатый мужчина с охапкой дров. Высокий, широкоплечий, худощавый. За ним следом забежала овчарка, виляя хвостом. На незнакомце был тёплый тулуп и меховые сапоги.

Увидев, что Егор открыл глаза, мужчина кивнул.

— Проснулся. А я уж думал, ты до обеда проспишь.

Егор замер. Смотрел на мужчину, потом на свой топор, потом снова на бородача.

Тот заметил взгляд. Криво усмехнулся, бросил дрова у печи. Молча скинул тулуп, повесил на гвоздь. Убрал таз в сторону. Начал хлопотать у стола — нарезать хлеб, раскладывать по тарелкам что-то из сковороды.

Пёс крутился у ног хозяина, поскуливал — выпрашивал вкусное. Потом подбежал к Егору, обнюхал и сел рядом. Смотрел с любопытством.

Егор протянул руку, осторожно потрепал пса. Тот лизнул его ладонь — поприветствовал.

— Зайца вчера подстрелил, — сказал лесник. — Вставай, ешь жарёху.

Егор сел. Голова кружилась, но тело уже не дрожало. Он медленно поднялся.

— Сколько я спал?

— Почти двое суток. — Мужчина усмехнулся. — Я местный егерь. Лесник. Виктор меня зовут. А это твой спаситель — Джек. Тебя снегом замело, я бы не заметил.

Виктор кивнул на лавку у окна. Там лежала чистая одежда.

— Одевайся. Твоё пока сушится.

Егор натянул свитер, штаны, шерстяные носки. Всё было чужим, большим, но тёплым. Подошёл к столу, сел.

Лесник поставил перед ним тарелку с жареным мясом. Подал ломоть хлеба. Налил кружку горячего чая.

— Ешь. Разговоры потом.

Егор ел. Жадно, быстро. Мясо было мягким, тающим во рту. Вкуснее никогда не пробовал. Он съел всё. Виктор усмехнулся, подложил ещё.

Когда тарелка опустела, Егор отодвинулся от стола и посмотрел на лесника. Тот сидел, сложив руки на груди, и смотрел спокойно, с любопытством.

— Спасибо, — сказал Егор.

— Не за что, — коротко ответил Виктор, подкидывая Джеку кусочки мяса.

Помолчали.

— Как звать? — спросил лесник.

— Егор.

Виктор кивнул, почесал пса. Джек улёгся у ног хозяина.

— Как ты там оказался? — спросил он. — В лесу. Зимой. Без еды. Без тепла.

Егор помолчал. Смотрел в кружку.

— Сбежал из детдома.

— Сирота?

— Да.

Виктор не стал спрашивать почему. Подлил Егору в кружку ещё чая.

— Ты не первый, кого я нахожу в лесу. Но ты первый, кто выглядит так, будто убегал от кого-то.

Егор поднял глаза.

— Вы... не знаете... — сказал он тихо.

— И не хочу знать, — усмехнулся Виктор. — Знаю только, что ты живой. А остальное — не моё дело.

Они помолчали.

— Есть куда идти? — спросил Виктор.

— Нет.

— Если хочешь, можешь остаться. Я тут один. Помощник нужен.

Егор потерял дар речи.

— Еда — с моего стола. Крыша над головой. А ты помогаешь по хозяйству. И иногда гоняешь в город за продуктами.