Тринадцать. Прыгун. Книга 1

Тая Студёная

Тринадцать. Прыгун. Книга 1

Глава

Пролог

В туннеле было темно. Учёные продвигались медленно друг за другом. Свет фонарей подрагивал, освещая путь куда-то глубоко вниз.

— Сюда, — крикнул лысый сопровождающий, показывая вперёд.

Он шёл первым, уверенным шагом.

Женщина с тёмными длинными волосами не отрывала взгляда от стен. Провела пальцами по камню, и на ниёх осталась тёмная пыль.

— Сколько же этому месту лет? — спросила она.

— Больше, чем мы можем себе представить, — ответил мужчина постарше. Он был в шляпе и единственный в группе, кто мог позволить себе нарушать правила техники безопасности и не носить на раскопках каску.

Они вышли в огромный древний зал. Своды уходили вверх, теряясь в темноте. В центре стоял алтарь, и на нём лежала шкатулка. Из чёрного камня, с вырезанными символами, которых не было ни в одном известном языке.

Женщина протянула руку и дотронулась до углубления на её поверхности. Оно засветилось. Чуть заметно, пульсируя голубым свечением.

— Люда! Не трогай! — Борис остановил её, схватив за руку.

— Почему?

— Потому что ты в положении, и я немного волнуюсь. Если это то, что мы искали, нужно быть осторожными... — Он игриво обнял её и чмокнул в щёку.

Но женщина заметила — муж был чем-то встревожен.

— Борис прав, — Тот, что был в шляпе, накинул ткань на шкатулку и осторожно переместил её в деревянный короб с ручками. — Сначала сделаем все необходимые анализы в лаборатории и попытаемся расшифровать манускрипты.

Когда они уходили, зал храма погрузился опять в вековую тьму.

Лысый мужчина немного задержался, провожая взглядом уходящую экспедицию. Он разглядывал символы на стенах. На мгновение фонарик в руке моргнул несколько раз и потух. Его глаза сверкнули синим огнём в темноте. Фонарик загорелся снова, и мужчина пошёл следом за остальными...

Глава 1. Девятый вал

Солнце стояло в зените, и двор детского дома заливало золотым светом. Воздух дрожал над раскалённым асфальтом, пахло полынью, пылью и далёким морем. Казалось, сегодня ничего не предвещало беды — ни облачка, ни ветерка, только стрекот кузнечиков в траве и крики детей, которые носились по площадке.

Егор был в хорошем расположении духа и наслаждался таким редким покоем. Он сидел в дальнем углу двора, под старым тополем, и наблюдал за суетой издалека.

Ему было пятнадцать. Среднего роста для своего возраста, худощавый, но не болезненно, скорее жилистый, поджарый, как бездомный кот, привыкший выживать. Плечи угловатые, руки сильные, сбитые костяшки, мелкие царапины — сразу видно, дрался и не раз. Короткие тёмно-русые волосы, немного спутанные. Кожа смуглая, загоревшая под летним южным солнцем. Лицо угловатое. Глаза серо-голубые. Взгляд взрослого человека, который слишком рано понял, что жизнь несправедлива.

В детдом он попал в пять — тёмной, холодной ночью, которую помнил обрывками: чьи-то руки, голоса, приторный запах духов и чужая машина. Мать и отец исчезли навсегда, но они были, и он помнил их лица размыто, как через мутное стекло. Голос мамы, напевающей колыбельную, и голос отца, рассказывающего сказку. Больше Егор ничего не мог вспомнить, как бы ни старался… С годами и эти воспоминания стали растворяться, оставляя только вопросы, на которые никто не отвечал.

Он привык быть один. Одиночество было надёжным. В нём не били, не обзывали, не тыкали пальцем. В одиночестве можно было сидеть на старом пне, смотреть на горы и думать о своём. О том, что было. О том, что никогда не вернётся.

Четырёхэтажное здание детдома высилось за его спиной — коробка из советского кирпича, когда-то выкрашенная в бледно-жёлтый цвет, а теперь облупившаяся и грязная. Широкие пластиковые окна с решётками на первом этаже, обшарпанные подоконники. Внутри — казённые коридоры, запах хлорки и каши, скрипучие половицы и вечный полумрак. Раньше здесь был детский санаторий: «сюда привозили слабых больных детей, отсюда — здоровыми не выпускали», — так шептались учителя между собой. Теперь здесь жили сироты. Ирония.

Он перевёл взгляд на горы. Они тянулись вдоль горизонта — синие, дымчатые, с белыми шапками вершин. А там, внизу, между предгорьями и небом, синело море.

Егор любил смотреть на море. За все годы в детдоме он был там всего несколько раз. Воспитатели водили их на пляж раз в месяц, но купаться разрешали только в «лягушатнике» — специально огороженном мелководье для малышей. «Нельзя, опасно, течение», — говорили взрослые, а сами плавали далеко за буйками, где поднимались белые паруса яхт и медленно ползли по горизонту огромные корабли. Егор смотрел на них и представлял, как стоит на палубе, ветер треплет волосы, а впереди — бескрайнее море и никаких заборов, решёток, учителей и подвала.

Сегодня он не мечтал. Он просто сидел и наблюдал.

Дети играли кто во что горазд. На площадке гоняли мяч, на асфальте рисовали классики, у забора два пацана запускали воздушного змея. Кто-то сидел на крыльце с книжкой, кто-то дрался из-за лопатки, кто-то плакал, потому что ушиб коленку. Обычный день. Привычный шум. Егор давно научился отключать его, как радио.

С Егором никто не общался. Его звали «странным», «тихим», иногда — «прыгучим» после того случая в столовой, когда он вдруг оказался под столом, хотя секунду назад стоял у раздачи. Или, когда ночью он на глазах других мальчиков оказался на подоконнике. Уборщица тогда закричала, думая, что он хочет прыгнуть с третьего этажа. Тогда он впервые оказался в подвале… Нет, наказывали его часто, но в подвал на всю ночь посадили впервые. А ребята дразнили его лягушкой-попрыгушкой. Сначала он терпел, но потом стал разговаривать с обидчиками на их языке — с помощью кулаков. Его перестали замечать, только шептались за спиной. Его это устраивало. Он не любил внимания. Он уставал от вопросов, поэтому держался подальше от всех, и скоро к этому привыкли. Дети его не трогали. Он их тоже. Они были ему неинтересны.

Сегодня с самого утра в детдоме царила нервозность. Директриса — полная, краснолицая женщина с вечно недовольным лицом — металась по коридорам, раздавая указания.

— Полы помыть! Окна протереть! В столовой чтобы ни пылинки!

— Повара, особое меню! Не позорьте меня!

— Двор подмести до блеска!

Её голос — высокий, с металлическими нотками — когда она орала, казалось, кто-то царапает гвоздём по стеклу.

Причина переполоха выяснилась быстро: приезжает комиссия. Важная. Из самой столицы.

— От этой проверки зависит наше будущее! — шипела директриса на утренней линейке. — Так что всем быть как шёлковым!

Егор пропустил её слова мимо ушей. Ему было всё равно на проверки.

Главные ворота заскрипели около полудня.

Во двор въехал большой чёрный минивэн, такой чистый, что солнечные блики на его глянцевом покрытии слепили глаза. Из него высыпали люди в строгих костюмах, с кожаными папками.

Директриса, которую дети тайком называли Крыса Лариса, уже бежала навстречу. Её голос стал выше и слаще обычного — Егор поморщился.

— Уважаемые члены комиссии! — она приторно улыбалась. — Мы рады видеть вас в нашем уютном детском доме!

Она ловко перехватила под руку пожилого мужчину в сером костюме, очках и с кожаным портфелем.

— Игорь Владимирович! Как же я рада вас снова видеть! Идёмте, идёмте… — Она подмигнула и добавила заговорщическим шёпотом, но так громко, что Егор услышал: — Я предлагаю начать с обеда в нашей столовой. Сегодня у нас для вас отличное меню. Потом приглашаю в свой кабинет — отведаете букет нашего особого южного чая… — Она хихикнула. — И не только! Шутка! Ах-ха-ха!

Игорь Владимирович замешкался, поправил очки.

— Ну что ж, коллеги, — сказал он с лёгким смущением, — после долгой дороги не мешало бы подкрепиться… — И он тоже захихикал — в тон директрисе.

Делегация скрылась за дверями. Из столовой тянуло чем-то пряным и невероятно вкусным — такого запаха Егор не помнил.

Он почти забыл обо всём, уставившись в одну точку на горизонте, когда рядом послышался шорох мягких шагов.

Перед ним стояла Маруся.

Девочка лет десяти, на голову ниже его, худая до прозрачности. Голубые глаза, светлые волосы до плеч, завивающиеся в мелкие кудряшки. В руках она перебирала старого плюшевого мишку — потрёпанного, с шерстяным шарфиком и цепочкой, чтобы прицепить к сумочке. Она не выпускала его никогда — даже спала с ним.

Настоящее имя у неё было странное — Мара. Но поварихи и уборщицы называли её ласково Марусей.

— А, малая, ты? — буркнул Егор без злобы.

Маруся улыбнулась — робко, уголками губ.

— Егорушка, — сказала она тихо. — Можно я тут с тобой посижу? Мне скучно.

Он не любил, когда его так называли. «Егорушка» звучало слишком нежно — таких слов в детдоме не было. Но на Марусю он не злился. Тихая. Грустная даже когда улыбалась. Такая же серая мышь, как он. Своя. Почти родная.

Он чуть подвинулся на пне.

— Садись.

Маруся пристроилась рядом, прижала мишку к груди и замолчала. Им не нужно было слов.

Но тишину нарушили тяжёлые шаги.

— Ну надо же, — раздался тонкий, почти девчачий голос. — Вы посмотрите на эту парочку!

К ним подходил Толик. Толстый, большой — выше Егора на полголовы, с розовыми щеками и крошечными, заплывшими жиром глазками. За его спиной маячили двое помощников.

В детдоме Толика называли Бригадиром. Местный авторитет, хулиган и нахал. Его боялись все, кроме Егора. И это бесило Толика больше всего.

— Егорушка и блаженная Маруся! — продолжал он, растягивая слова. — Нашли друг друга…

Помощники заржали.

Егор медленно поднялся.

— Тебе чего? Иди куда шёл. И своих шестёрок прихвати.

На секунду Толик заткнулся. Помощники перестали ржать и шагнули ближе. Но Бригадир властно выставил руки в стороны — стойте. По его глазкам было видно, что в крошечном мозгу уже зреет нечто мерзкое.

— Что, смелый днём? — Толик прищурился. — А мы слыхали, как ты по ночам рыдаешь. Мамочку зовёшь! Папочку!

Он противно захихикал.

— «Нет, не надо! Помогите! Папа, папочка, не отдавай меня! Я хочу к маме!» — передразнил он, подвывая. — Жалкий! Даже родителям не нужен! Сдали сюда, как ненужную вещь!

У Егора потемнело в глазах. В груди кольнуло. В ушах загудело — сначала тихо, потом громче, потом гудение перешло в набат, тревожный и давящий. Гнев захлестнул с головой, перехватило дыхание.

— Уйдите! — закричала Маруся. — Отстаньте от него!

Толик дёрнулся к ней, вырвал из тонких пальцев мишку и кинул высоко вверх, за забор.

Маруся взвизгнула. Егор сорвался.

Он не помнил, как бросился, как схватил Толика за грудки, как повалил на землю. Помощники с визгом разбежались. Толик очутился на спине и запищал тоненько, по-поросячьи:

— Отпусти! Пусти! Я всё расскажу Ларисе Робертовне! Ты пожалеешь!

Маруся плакала и тянула Егора за рукав:

— Хватит, Егорушка! Остановись!

Он не слышал. Кулак занёсся для следующего удара. Но не опустился — потому что вокруг уже собралась толпа. Дети, воспитатели, дворник с метлой. А из-за угла доносились голоса — приближалась комиссия.

Директриса выскочила из-за угла первой. Увидев Егора верхом на Толике, толпу, перепуганных детей — она побелела, потом покраснела.

Но комиссия была уже рядом. Игорь Владимирович с папкой и остальные — все смотрели на сцену у тополя.

Директриса метнулась к ним, загораживая обзор.

— Дети играют! — затараторила она. — У нас, знаете, секция единоборств… Талантливые ребята! Хотят вас удивить!

Игорь Владимирович приподнял бровь.

— Пойдёмте! Пойдёмте дальше! — директриса уволакивала их прочь. — Сейчас вам спортзал покажем! А потом компьютерный класс!

Делегация медленно двинулась к зданию.

Директриса, на ходу вцепившись в зама, прошипела:

— Опять он?! Чтобы инцидент был замят! Быстро! Как начнутся занятия — чтобы тихо было! Вы понимаете, что от этой проверки зависит всё?! ВСЁ! Я с вас три шкуры спущу!

Она перевела взгляд на Егора.

— Когда всё закончится — жду его у себя в кабинете!

И она ушла.

Егор отпустил Толика. Тот вскочил и, не оглядываясь, побежал.

Маруся сидела на земле, размазывая слёзы по пыльным щекам.

Егор присел рядом.

— Не плачь, — сказал он хрипло. — Я его достану.

Маруся улыбнулась сквозь слёзы. Благодарно и виновато.

Через час все были в классе.

Учительница литературы — сухая, костлявая, с усталым скучающим лицом — показывала репродукции картин. Егор сидел на последней парте, один — соседа ему не давали уже второй год. За окном всё так же сияло солнце.

— Русский пейзаж, — бубнила она, тыкая указкой в Левитана. — Настроение. Тишина. Грусть.

Егор не слушал.

— А это, — она перевернула репродукцию. — Айвазовский. «Девятый вал». Море. Борьба человека со стихией.

Егор перевёл взгляд на картину. Волны ожили — задышали, вздымаясь и падая. Небо темнело.

В груди заныло. В ушах заложило.

Только не сейчас, — подумал он.

Поздно.

Мир дёрнулся, перевернулся, сложился гармошкой — и Егор провалился в холод.

Вода была везде — во рту, в носу, в ушах, в лёгких. Солёная, горькая, ледяная. Он открыл глаза и ослеп от синевы. Неба не было. Пола под ногами не было. Только бездна.

Море, — пронеслось в голове. — Настоящее море.

Он хватал ртом воздух, но вместо воздуха приходила вода. Лёгкие горели.

А потом появился осьминог. Огромный, красновато-коричневый, размером с хорошую собаку и щупальцами — бесконечными, извивающимися. Глаза — чёрные, бездонные.

Щупальца обхватили его за талию, за шею. Присоски прилипли к коже.

Егор захотел закричать. Не смог.

В глазах потемнело. Яркая вспышка — и он снова сидел на стуле. За партой. В классе.

Вода заливала пол, стекала со стола, с его волос, с одежды. Егор закашлялся, выплёвывая солёную воду. Он дышал — жадно, с хрипом.

Перед ним шевелился осьминог. Он перебирал щупальцами по открытому учебнику, оставляя мокрые следы.

Класс взорвался паникой. Девочки визжали, мальчики лезли на парты, на подоконники. Кто-то кричал: «Он принёс его из моря!», «Он колдун!», «Спасайтесь!»

Учительница побелела, выронила указку и попятилась к двери.

А Егор сидел и смотрел на осьминога, который медленно сползал с парты на пол.

В дверях показалась директриса. За её спиной стояли члены комиссии. Игорь Владимирович с портфелем, остальные — все смотрели на мечущихся детей, на осьминога, на мокрого Егора.

Игорь Владимирович медленно снял очки, протёр их платком, надел снова. Осьминог юркнул под парту.

Тишина накрыла комнату.

— Ну знаете… — голос Игоря Владимировича дрожал от негодования. Он повторил громче: — Я такого беспредела ещё нигде не видел!

Директриса открыла рот, но он жестом остановил её.

— Я обязан буду доложить куда следует! Вашу заявку на конкурс сегодня же снимаю!

— Игорь Владимирович, позвольте… — начала она.

— Пойдёмте, коллеги. Нам здесь нечего делать.

Комиссия развернулась и зашагала прочь. Их шаги затихали в коридоре.

Директриса осталась на пороге. Она смотрела вслед, потом перевела взгляд на Егора. Её лицо перекосилось от ярости.

— Ты! — выдохнула она. — Опять ты!

Она двинулась к нему, расталкивая детей. Каблуки цокали по мокрому полу.

Егор вжался в стул.

Только не сейчас…

— Ты наказан! — рявкнула директриса, хватая его за шиворот. — Мне надоели твои выходки! Без ужина! Неделя в подвале! ПОД ЗАМКОМ!

Егор дёрнулся назад. Стул опрокинулся. Он полетел на пол — и в тот же миг мир вывернулся наизнанку.

Он уже сидел на крыше.

Ветер ударил в лицо. Егор открыл глаза и увидел небо — голубое, чистое, бесконечное. А под собой — пустоту.

Он был на крыше. Шиферной, с ржавой трубой, за которую вцепился мёртвой хваткой.

Внизу бегали люди. Кто-то кричал, показывал пальцем вверх:

— Там! Он там!

Егор сжал трубу. Мокрая одежда липла к телу. Ему было так страшно, что время как будто замедлилось, стало тягучим. Он видел какую-то суету внизу. Все что-то кричали и махали руками. Лариса Робертовна судорожно тыкала пальцем в телефон, пытаясь куда-то звонить. Где-то завыли сирены.

Красная пожарная машина въехала во двор. Пожарные развернули лестницу.

Лестница поползла вверх, лязгая металлом, медленная, неуклюжая, похожая на железную шею доисторической ящерицы.

— Пацан! — крикнул спасатель. — Дай руку! Я тебя спущу!

Егор попятился.

— Нет. Меня накажут.

— Пацан! ДАЙ РУКУ! НЕ ДУРИ!

Он попятился ещё. Вдруг огромный ветхий кусок шифера с хрустом отломился от карниза и с глухим грохотом рухнул вниз, разлетевшись на острые осколки.

Егор вздрогнул, нога поехала — и он провалился.

Прыжок был коротким. Он ударился коленями, локтями, подбородком и замер, судорожно цепляясь за что-то мокрое и холодное. Вода стекала по лицу.

Егор открыл глаза. Он сидел верхом на чугунной статуе — пионер в кепке, с горном в руке, гордо смотрящий вдаль — посреди фонтана. Старого, заросшего ряской, с зелёной водой и скользким дном.

Перед бортиком стояла толпа. В мёртвой тишине все смотрели на клумбу, усыпанную осколками шифера.

Спасатель на крыше замер. Он смотрел вниз, ожидая увидеть расплющенное тело, но увидел мальчика на статуе.

— Как… — донеслось сверху. — Он… откуда… это невозможно…

Он вытянул руку, указывая на фонтан. Все головы повернулись. Дети, учителя, участковый, пожарные — все смотрели на Егора, дрожащего, мокрого, с разбитыми коленями.

А потом тишину разорвал крик.

— Ах ты паршивец! — взвизгнула директриса. Она вылезла из толпы, оттолкнув застывшего трудовика, и полезла в фонтан. В костюме, на каблуках, даже не сняв очки. — Я тебя сейчас ДОСТАНУ!

Она схватила его за ногу. Он дёрнулся. Директриса поскользнулась, ухватила его за воротник, за волосы.

— Пусти! — заорал Егор.

— Иди сюда!

Она дёрнула. Егор полетел в воду прямо на неё. Они рухнули вместе. Директриса плюхнулась на спину, очки слетели, причёска развалилась.

Из толпы кто-то всхлипнул. Потом захихикал. Потом захохотал — громко, взахлёб. Следом расхохотались остальные дети.

Егор выбрался из воды, отплёвываясь. Посмотрел на директрису — на её вытаращенные глаза, на чёрную тушь, текущую по щекам.

— Мать вашу… — выругался учитель труда, но осёкся.

А дети визжали и хлопали в ладоши:

— Прыгун! Прыгун! Прыгун!

Егор стоял по колено в грязной воде, окружённый толпой, и чувствовал, как в груди медленно отпускает страх.

Лариса Робертовна поднялась. Негодование и обида были видны по её глазам вместе с готовностью разрыдаться в голос от унижения. Вода стекала с её лица, смешиваясь с тушью и слезами. Нижняя губа дрожала. Она смотрела на него с ненавистью и злостью. И вдруг, на одно короткое мгновение, Егору показалось, что он видит что-то другое. Не злую директрису. Не Крысу Ларису. А маленькую девочку, которую никто не хотел удочерить. Девочку, которая выросла здесь, в этих же стенах, и так и не смогла отсюда уйти. На секунду — лишь на секунду — Егору стало её жаль.

Но директриса быстро смахнула с лица всё, что могло выдать эту девочку, и прошипела:

— Ты у меня запрыгаешь по-другому. Я заставлю тебя бояться собственных ног.

Егор ничего не ответил.

Он смотрел на горы. На море. И думал, что самое страшное ещё впереди…

Глава 2. Пирог на двоих

Подвал пах сыростью. Не той сыростью, что бывает в подъездах после дождя, а тяжёлой, давней, въевшейся в камни за много лет. Пахло мокрым бетоном, ржавчиной и чем-то сладковато-тошнотворным — будто здесь что-то гнило, а запах стал частью стен.

Егор сидел на раскладушке в углу, обхватив колени. Лампочка под потолком мигала — каждые несколько секунд свет моргал, и тогда тени начинали двигаться. Каменные стены покрывал зелёный налёт, с которого медленно стекала вода. Пол был земляным, холодным и твёрдым. В углу капала труба. Кап. Кап. Кап. Живот сводило от голода. Губы потрескались, язык прилипал к нёбу. Пальцы онемели от холода и не слушались. Он считал удары капель, но сбился после сотого. Потом перестал считать.

Ночь была длинной. Луна поднималась над окном, затянутым решёткой, и Егор смотрел на её свет, который падал на пол полосами, и не мог согреться. Он почти задремал, когда услышал шаги. Лёгкие, осторожные, крадущиеся. Кто-то шёл по двору, пригибаясь, прячась в тени акаций. Шаги остановились у окна, послышалось тяжёлое дыхание, шорох — и в проёме показалось знакомое лицо.

— Егорушка, — прошептала Маруся. — Ты тут?

Он вскочил, подбежал к стене, встал на цыпочки. За решёткой маячила хрупкая фигурка, взъерошенная, с большими глазами, которые в темноте казались чёрными.

— Маруся? Что ты тут делаешь?

— Я пришла навестить тебя. Мне жаль, что так получилось. — Она оглянулась. — Держи.

Маленькая рука просунулась сквозь решётку. На ладони лежал пирог — большой кусок, с яблоками и корицей, ещё тёплый, рассыпчатый. Запах ударил в нос, и у Егора заурчало в животе так громко, что стало стыдно.

— Откуда? — спросил он, принимая угощение.

— Стащила. В столовой. Сегодня пекли для комиссии, осталось немного. Я подождала, пока повара уйдут, и взяла.

— А ты? — спросил он. Пирог был тёплым, пальцы начинали оттаивать. — Ты ела?

Маруся помотала головой.

— Нет. Меня наказали. Не пустили за стол.

— А почему себе не взяла?

— Я не могу. Я и так нарушила правила… Я могу взять, только когда мне предлагают…

Она смотрела на него серьёзно, без улыбки. Егор почувствовал, как к горлу подступает комок.

Маруся села снаружи, прислонившись спиной к холодному камню. Толстая стена разделяла их, но через решётку они видели друг друга — кусочек лица, блеск глаз, пальцы, сжимающие прутья.

Егор разломил пирог пополам. Протянул одну половину обратно, сквозь решётку.

— Возьми.

— Нет. Тебе нужнее.

— Я не буду есть один.

Она помедлила, но кусок взяла. Откусила маленько, прикрывая рот ладошкой. Егор откусил свой. Пирог оказался сладким, мягким, с кисловатыми яблоками и хрустящей корочкой. Корица грела изнутри. Он жевал медленно, стараясь растянуть удовольствие.

Потом Егор сказал, глядя в пол:

— Ты слышала, что сказал мне сегодня Толик?

Маруся насторожилась.

— Он сказал, что я родителям не нужен. Что меня сдали сюда, как ненужную вещь. — Голос Егора дрогнул, но он взял себя в руки. — Он врёт. Я знаю, что врёт.

— Конечно, врёт, — твёрдо сказала Маруся. — Он глупый нытик и ябеда. Когда я шла к тебе, я проходила мимо комнаты мальчиков. — Она усмехнулась. — Он до сих пор хнычет там. Говорит, что нос болит. Поделом ему!

Егор невольно улыбнулся. Представил себе Толика — толстого, розовощёкого Бригадира — который лежит на кровати и скулит, как побитая собака.

— Он просто завидует, — повторила Маруся. — У тебя есть то, чего у него никогда не будет. Ты не боишься. А он боится всего на свете. А ещё это…

Егор удивлённо посмотрел на неё.

— Ты прыгать умеешь, ты особенный. А он нет…

Егор промолчал. Его мысли были совсем о другом… Потом сказал тихо, почти шёпотом:

— С моими родителями… что-то случилось. Я не верю, что они меня бросили. Может, они погибли. Может… может, меня похитили.

Маруся смотрела на него широко раскрытыми глазами.