Биссьоне. Змей, пожирающий ложь

Спуск на приватном лифте в подземный паркинг занял ровно сорок две секунды — я засекал. Зеркальные двери бесшумно раздвинулись, и меня встретил прохладный запах бетона, дорогой резины и едва заметных выхлопных газов.

Мой Lamborghini Revuelto — матово-чёрный, хищный, приземистый и абсолютно симметричный — стоял на выделенном месте с табличкой «CEO».

Я подошёл к машине, достал из кармана ключ, и в этот момент мой взгляд зацепился за одну деталь. Мелкую. Ничтожную. Микроскопическую деталь, от которой моя левая бровь непроизвольно дёрнулась вверх.

Переднее правое колесо. Оно переехало белую эпоксидную линию разметки.

Я замер. Медленно, не веря собственным глазам, присел на корточки, чтобы проверить угол под правильным освещением. Да. Никаких сомнений. Шина выступала за пределы отведённого мне парковочного пространства ровно на 2,3 сантиметра.

Два целых три десятых сантиметра. Это не досадная погрешность. Это не случайность. Это преступление против самой евклидовой геометрии. Это плевок в лицо архитектурному бюро, которое три года проектировало этот безупречный гараж. Это означало, что машина стоит криво. А если машина стоит криво относительно линии, значит, она стоит криво относительно несущих колонн. А значит, весь мой подземный уровень, вся эта тщательно выверенная система координат, визуально смещена. Смещена на микрон, но смещена.

Как мой водитель — тот самый, который пахнет чесноком, — мог допустить подобное надругательство? Или, что гораздо хуже, это я сам так небрежно припарковался сегодня утром, погружённый в мысли о квартальном отчёте и о смерти Галеаццо? От одной этой мысли мне стало физически дурно, к горлу подкатила тошнота. Я, Лоренцо Сфорца, человек, чьи нейросети управляют орбитальными спутниками с точностью до наносекунды, не способен поставить собственный автомобиль ровно по белой линии?

Я решительно сел за руль. Кожа салона пахла новизной, деньгами и контролем. Я завёл двигатель — двенадцать цилиндров глухо, сыто зарычали, но даже этот рык был инженерно выверен и идеально сбалансирован. Я плавно сдал назад. Выехал на середину проезда. И снова, медленно, начал заезжать на своё место.

Миллиметр за миллиметром. Я неотрывно смотрел в камеру заднего вида, совмещая жёлтые направляющие линии на экране с белыми линиями на бетонном полу, как хирург, сводящий края раны.

Стоп.

Я заглушил мотор, вышел из машины и обошёл её кругом, проверяя. Идеально. Оба передних колеса стояли строго параллельно разметке, с допуском не более одного миллиметра. Симметрия была восстановлена. Мир снова обрёл смысл и опору. Я медленно выдохнул, чувствуя, как каменное напряжение уходит из плеч и шеи.

Сев обратно за руль, я активировал защищённый бортовой компьютер.

— Подключиться к закрытому каналу, — скомандовал я. — Отдел корпоративной разведки.

Голос в динамике был хрустящим, чётким и лишённым эмоций — таким, как я люблю: «Слушаем, синьор Сфорца».

— Начинаем операцию «Биссьоне», — сказал я. — Заморозьте счета Visconti Studios по всем юрисдикциям, где мы можем дотянуться. Разошлите их ключевым поставщикам официальные уведомления о финансовых рисках и намёки на расторжение контрактов. И найдите мне племянников Галеаццо. Маттео и Изабеллу. Я хочу знать в реальном времени, где они, что они делают, с кем говорят и — самое главное — что именно они прячут. Галеаццо Висконти был слишком тщеславен, чтобы просто взять и умереть, не оставив после себя какой-нибудь напыщенной, театральной головоломки.

«Принято. Приступить к фазе прямого давления?»

— Приступить немедленно. Но без физического насилия, — уточнил я. — Подчёркиваю: без. Мы не мафия из дешёвого джалло. Мы — технологическая компания мирового уровня. Давите на них кошельком, репутацией и буквой закона. Пусть они почувствуют, как мир медленно, но неотвратимо сжимается вокруг них — до тех пор, пока не станет идеально квадратным.

«Вас понял. Приступаем».

Я отключил связь и мягко вдавил педаль газа. Lamborghini беззвучно и плавно выскользнул из гаража на мокрые улицы ночного Милана.

Дождь всё ещё шёл, размывая огни города в дрожащие неоновые кляксы. Я смотрел сквозь лобовое стекло на блестящий чёрный асфальт, на хаотичное, броуновское движение жёлтых такси, на людей, бегущих под зонтами и нарушающих все мыслимые оптимальные траектории движения. Они были такими неэффективными. Такими нелогичными. Такими беззащитными и уязвимыми в своём мокром несовершенстве.

Я включил музыку. Не оперу, которую от меня ожидали бы. Не строгую электронику. А саундтрек из фильма «Неспящие в Сиэтле». Совсем тихо, на минимальной громкости, так, чтобы ни бортовой микрофон, ни один живой человек в мире не смог этого услышать и запротоколировать. Мягкий саксофон медленно наполнил кожаный салон, и я позволил себе на одну-единственную секунду — ровно на одну — прикрыть глаза на красный сигнал светофора.

Я заберу у Висконти их драгоценную студию. Я оцифрую их пресловутую душу и упакую её в идеальный, чистый, симметричный код. Я спасу их от этого мокрого, кривого, хаотичного, невыносимо несовершенного мира.

И, может быть, — эта мысль пришла непрошено, — может быть, где-то там, в глубине их бесконечных архивных серверов, среди тысяч часов оцифрованной ностальгии, я наконец найду ту самую сцену. Ту, где бесформенная глина под чьими-то руками обретает совершенную форму.

Светофор загорелся зелёным. Я плавно нажал на газ, и машина, безупречно повинуясь моему абсолютному контролю, устремилась в ночь, разрезая уличные лужи строго по центру своей полосы.

Глава 4. Погоня в стиле «Неореализма»

POV: Маттео Висконти

Моя Vespa 150 VBB тысяча девятьсот шестьдесят пятого года выпуска цвета «выцветшая лазурь» — это не просто транспортное средство. Это характер, темперамент, живое существо со своими капризами. У неё капризный карбюратор, который отказывается заводиться в сырую погоду из принципа; она вибрирует так, что к сорока годам у тебя гарантированно немеют кончики пальцев; и она пахнет сложной, почти нишевой парфюмерной смесью неэтилированного бензина, прогретого масла и моей хронической, застарелой тревожности.

Но сегодня утром она была идеальна. Просто идеальна.

Миланская nebbia — тот самый легендарный туман — наконец сошла, растаяла, уступив место рассеянному, мягкому, почти божественному свету, ради которого операторы со всего мира готовы продавать души и первые права на нерождённые сценарии. Я ехал вдоль Навильо-Гранде, и утренний ветер трепал полы моего пальто и немилосердно путал волосы, которые я с таким трудом уложил гелем сильной фиксации. В воздухе висел густой, уютный аромат жареных каштанов от уличного caldarrostaio на углу Виа Валенца — старика в вязаной шапке, который стоял там, сколько я себя помню, — и этот тёплый запах причудливо смешивался с резким привкусом выхлопных газов и влажным дыханием вековой брусчатки.

Я поправил бордовый шёлковый шарф. В моих мечтах я в эту минуту выглядел как Марчелло Мастроянни, элегантно сбежавший от собственного экзистенциального кризиса. В суровой реальности я, скорее всего, напоминал слегка простуженного хипстера, безнадёжно опаздывающего на дегустацию натурального вина где-нибудь на Тортоне.

Жизнь — несмотря на смерть дяди, отравленную граппу и дотла сгоревшую квартиру сестры — казалась в этот единственный светлый миг почти управляемой. Я ехал в студию, чтобы проверить декорации к новой сцене, и позволял себе непозволительную роскошь просто быть в кадре, а не выстраивать его. Быть актёром, а не режиссёром собственной жизни.

Именно в этот безмятежный момент, когда я упивался идеальной глубиной резкости утреннего Милана, мой взгляд случайно, лениво скользнул по круглому, слегка поцарапанному зеркалу заднего вида.

Cut.

Сцену пришлось прервать.

За мной, на расстоянии примерно в пятьдесят метров, ровно, как привязанные, ехали два чёрных внедорожника. Alfa Romeo Stelvio. Матовый, поглощающий свет кузов, наглухо тонированные стёкла, хищная, оскаленная решётка радиатора. Они двигались слишком синхронно, слишком плавно, слишком правильно для хаотичного миланского трафика, где каждый второй водитель считает разметку личным оскорблением. Это были не просто водители. Это были алгоритмы, вложенные в человеческие тела. Люди Сфорцы.

Мой желудок совершил неприятный кульбит, будто скутер внезапно провалился в воздушную яму. Я всю жизнь мечтал сняться в настоящем экшене, с погонями и взрывами. Но, честное слово, я не предполагал, что бюджет окажется настолько низким, а каскадёры — настолько неприятно, по-настоящему агрессивными.

Я выкрутил ручку газа до упора, до предела. Старушка Vespa возмущённо ответила натужным, комариным жужжанием и, кряхтя всеми своими шестидесятилетними внутренностями, начала неохотно набирать скорость. Спидометр, который врал ещё при Муссолини, дрожащей стрелкой пополз к оптимистичной отметке «60». Для велосипеда это было бы неплохо. Для автомобильной погони — это было просто унизительно.

Внедорожники тут же, без усилий, сократили дистанцию. Они не включали сирен, не мигали фарами, не сигналили. Они просто молча надвигались, как два чёрных безжалостных утюга, готовящихся аккуратно разгладить меня по мокрому асфальту.

— Ну же, красотка, давай, не подведи! — прошипел я сквозь зубы, ободряюще хлопая ладонью по облупленному пластиковому щитку. — Вспомни свои лучшие годы! Вспомни «Римские каникулы»! Одри Хепбёрн верила в тебя!

Я резко вильнул влево, ныряя в узкую боковую улочку, отходящую от канала под острым углом. Брусчатка здесь была такой древней и кривой, что подвеска Vespa застонала, как раненый зверь, а зубы у меня клацнули. Задний внедорожник попытался повторить мой манёвр на скорости, но его широкие спортивные шины предательски заскользили по влажным, отполированным веками камням. Раздался мучительный, дорогостоящий скрежет бампера о каменный бордюр. Минус один пункт из корпоративной отчётности, — злорадно подумал я, не сдержав ухмылки.

Но второй внедорожник оказался проворнее и злее. Он вылетел из-за поворота, чудом не снеся цветочный горшок с геранью у чьей-то облупленной двери.

Мой мозг, за годы работы натренированный молниеносно выстраивать сложные мизансцены, теперь так же лихорадочно искал решение. Стрелять? У меня не было оружия — если, конечно, не считать тяжёлого латунного объектива Leica в кармане, но швыряться оптикой за пять тысяч евро в лобовое стекло было бы непростительным расточительством. Прыгать в канал? Вода в Навильо сейчас имела температуру и консистенцию парного молока, щедро сдобренного дизельным топливом.

Оставалась только среда. Декорации. Mise-en-scène, чёрт бы его побрал. Единственное оружие, которым я владел в совершенстве.

Я выскочил на Виа Тортона и увидел до боли знакомые ржавые ворота старого промышленного ангара, который Visconti Studios уже третий год арендовали под съёмочные павильоны. Сверху косо висела выцветшая жестяная табличка: «Зона погрузки. Посторонним вход строго воспрещён».

Я не стал тормозить. Наоборот. Я привстал на подножки, перенёс вес тела вперёд и на полной своей позорной скорости протаранил хлипкие деревянные створки. Дерево оглушительно затрещало, ржавые петли взвизгнули в предсмертной агонии, и я на всём ходу влетел в гулкий полумрак огромного пространства, окутанного пылью и запахом свежераспиленных досок и краски.

Это была площадка моего текущего проекта — сюрреалистического ретрофутуристического мюзикла, действие которого разворачивалось на гигантском заброшенном аэродроме. Всюду высились декорации: фюзеляж несуществующего самолёта, диспетчерская вышка, фанерный бар.

Я загнал Vespu за декорацию фюзеляжа и спрыгнул на бетонный пол. Ноги в замшевых лоферах тут же предательски поехали в стороны. Проклятая мода. В следующий раз, клянусь, буду убегать от наёмных убийц исключительно в кроссовках.

Ворота позади с грохотом разлетелись в щепки во второй раз. Оба внедорожника — тот, что помял бампер, видимо, всё же нагнал напарника — ворвались в ангар, взвизгнув тормозами на гладком бетоне. Из машин, синхронно распахнув двери, начали вываливаться люди. Четверо. Чёрные костюмы, тактические жилеты поверх дорогих пиджаков, наушники в ушах. Они выглядели так, будто только что провалили кастинг на роль злодеев в очередном ремейке бондианы, но всё равно были наняты — по остаточному принципу и с бюджетом на уровне студенческой дипломной работы.

— Синьор Висконти! — крикнул один из них, вытаскивая из-за пазухи электрошокер, который угрожающе затрещал ветвистыми синими искрами. — Лоренцо Сфорца сердечно приглашает вас на чашечку кофе! И на подписание кое-каких документов!

— Передайте синьору Сфорце, что я пью исключительно матча-латте на овсяном молоке! — крикнул я в ответ, ныряя за массивную декорацию диспетчерской вышки. — И только по предварительной записи!

Мне нужно было выиграть время. И мне нужны были спецэффекты. Старые добрые, аналоговые, практические эффекты. Никакого CGI, никакой постобработки. Только чистый, честный хардкор.

Мой взгляд метнулся по стенам и упал на желтый промышленный щиток с массивными рубильниками — тот самый, которым мы управляли климатом на площадке. Он висел метрах в десяти, посреди открытого, простреливаемого пространства.

Я набрал полную грудь пыльного, пахнущего краской воздуха — и рванул из укрытия.

— Стоять! — рявкнул ближайший громила, бросаясь наперерез.

Я добежал до щитка первым и, не тратя драгоценных секунд на то, чтобы разобрать подписи, которые наш гафер вечно делал совершенно неразборчивым куриным почерком, просто рванул вниз все четыре тяжёлых рычага разом.

Щёлк. БЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ!

Ангар содрогнулся до основания. С потолка, с десятиметровой высоты, с рёвом, похожим на взлёт «Боинга-747», обрушились вниз четыре промышленные ветродуйные машины — монстры, способные в одиночку создать на площадке ураган пятой категории для сцены крушения.

Поток воздуха ударил в замкнутое пространство ангара с такой первобытной силой, что у меня мгновенно заложило уши. Пыль, опилки, забытые страницы сценариев, пустые пластиковые стаканчики из-под кофе — всё это разом взметнулось в воздух, превратив ангар в непроглядную, ревущую, апокалиптическую метель.

Громилы Сфорцы замерли на месте, инстинктивно вскинув руки к лицам. Ветер рвал их пиджаки, задирал галстуки на затылок и в считанные секунды превратил их идеальные корпоративные причёски в растрёпанные вороньи гнёзда. Один пошатнулся и рухнул на колено, отчаянно пытаясь удержать равновесие в этом искусственном шторме.

Но этого было мало. Ветер — это хорошо, ветер — это красиво. Но ветер, увы, не останавливает бронированные внедорожники.

Мои пальцы нащупали на щитке пятый рычаг. Красный. С полустёртой наклейкой в виде черепа и грозной надписью: «ОПАСНОСТЬ. НЕ ВКЛЮЧАТЬ БЕЗ ЗАЩИТНЫХ НАУШНИКОВ».

Я усмехнулся и с наслаждением дёрнул его на себя.

Из десятков сопел, спрятанных по всему периметру декораций, с шипением и влажным чавканьем начала вырываться густая, белоснежная, дьявольски липкая субстанция. Это был не снег. Это была театральная пена высокой плотности, которую мы приберегали для сцены «облачного сна». Созданная на основе какого-то хитрого биоразлагаемого полимера, она пахла — по иронии судьбы — дешёвым клубничным шампунем.

Пена хлынула на пол сплошным фронтом, стремительно заполняя пространство. За считанные секунды бетонный пол ангара превратился в гигантскую, пузырящуюся, благоухающую клубникой ванну.

Внедорожники у ворот попытались было тронуться с места, чтобы добраться до меня. Но их широкие спортивные шины, рассчитанные исключительно на сухой асфальт немецких автобанов, абсолютно не держали эту мыльную кашу. Передний Stelvio газанул, отчаянно взвыл мотором и — элегантно, как корова на льду, — развернулся на все сто восемьдесят градусов, впечатавшись задним бампером прямо в декорацию фанерного бара. Барная стойка разлетелась в щепки, и на крышу машины пролился живописный дождь из бутафорских бутылок виски.

Второй внедорожник попытался объехать разливающееся озеро пены по дуге, но его тут же занесло, развернуло, и он с грохотом вписался боком в кирпичную стену ангара, где и застрял намертво, жалобно мигая аварийкой.

— Вы что, издеваетесь?! — заорал главный громила, багровея, и попытался сделать решительный шаг в мою сторону.

Его дорогой оксфорд немедленно поехал вперёд по пене, ноги предательски улетели вверх, и он с громким, сочным, до неприличия комичным шлепком приземлился спиной прямо в сугроб клубничных пузырей. Электрошокер вылетел из его разжавшейся руки и бесследно утонул в белой массе.

Я стоял по колено в пене, придерживаясь за рычаг, и с искренним восторгом наблюдал за этой сюрреалистической картиной. Ревущий ветер, метель из страниц чужих сценариев, разливающаяся мыльная пена и четверо элитных корпоративных ликвидаторов, барахтающихся на полу, как беспомощные котята в ванной. Это было не просто спасение. Это был маленький шедевр практического кинематографа. Абсурдный, оглушительно шумный, пахнущий клубникой шедевр, достойный отдельной ретроспективы.

Но я знал: долго это не продлится. Ветродуйные машины уже начали перегреваться, издавая тревожный запах палёной обмотки. А с улицы, судя по нарастающему вою сирен, уже приближалась то ли полиция, то ли частная охрана Сфорцы. Мне нужно было исчезнуть. Немедленно.

Я отпустил рычаги и, поскальзываясь на каждом шагу, побрёл вглубь ангара — туда, где под брезентом хранился реквизит. Мой взгляд упал на огромную крытую тележку на массивных резиновых колёсах. Мы возили в ней массовку или… стоп. Или реквизит для сцены в морге.

Я откинул край брезента. Внутри, уложенные в три аккуратных ряда, лежали они. Бутафорские трупы. Силиконовые манекены, отлитые с пугающей, почти оскорбительной реалистичностью: бледная восковая кожа, синюшные приоткрытые губы, застывшие в предсмертных гримасах лица. Они пахли тальком, латексом и лёгкой химией.

Выбора у меня не было.

Я забрался в тележку, протискиваясь между двумя «погибшими в перестрелке гангстерами» и одной «жертвой крайне неудачной пластической операции». Силикон был холодным и мерзко, склизко-податливым на ощупь. Я натянул тяжёлый брезент поверх себя, оставив лишь тонкую щёлочку для обзора, и замер, стараясь дышать через раз, чтобы грудь не выдавала меня движением.

Рёв машин в ангаре постепенно стихал — я перегрузил сеть, и они отключались одна за другой. Ветер улёгся. Пена медленно оседала, превращаясь в липкую скользкую кашу.

Сквозь щель в брезенте я видел, как главный громила — весь в белой пене, с прилипшими к багровому лицу страницами чужого сценария — прихрамывая, подошёл к моей тележке. Он был вне себя от ярости. Его идеальный костюм был безнадёжно уничтожен, его достоинство втоптано в клубничную пену, а причёска выглядела так, будто в ней успела свить гнездо и вывести птенцов стая агрессивных чаек.

Он остановился в метре от тележки. Я видел, как с кончика его носа капает пена — прямо на резиновую щёку «гангстера», лежавшего вплотную ко мне.

Я зажмурился. Если он сейчас откинет брезент, мне придётся притвориться мёртвым. Насколько убедительно я, дипломированный режиссёр, а не актёр, смогу сыграть труп? Сумею ли я не моргнуть, если он посветит мне фонариком прямо в глаз?

— Синьор Висконти! — прохрипел громила, отплёвываясь от пены. — Это ещё не конец, слышите?! Сфорца найдёт вас! Мы оцифруем каждый квадратный сантиметр этого города, пока не отыщем вашу нору!

Он в бессильной злобе пнул колесо тележки — да так, что мой «сосед-гангстер» глухо боднул меня силиконовым локтем прямо под рёбра. Я стиснул зубы изо всех сил, чтобы не застонать.

— Уходим! — крикнул другой агент, с трудом выбираясь из застрявшего внедорожника. — Копы на подходе! Бросай машины, их не вытащить, надо валить пешком!

Громилы, поскользнувшись ещё пару раз и от души выругавшись на всех известных итальянских диалектах, начали отступать к разбитым воротам. Свои внедорожники они даже не пытались забрать — те намертво засели в пене и обломках декораций, как мамонты в смоле.

Я лежал в душной темноте, среди фальшивых мертвецов, и слушал, как затихают их удаляющиеся шаги и как вдалеке приближается вой карабинеров. Моё сердце колотилось о рёбра с такой силой, что казалось, будто силиконовые манекены вокруг начали тихонько вибрировать в такт.

Я медленно, беззвучно выдохнул и откинул край брезента. В ангаре было тихо — только тихо потрескивали остывающие лампы софтбоксов да оседала последняя пена. Воздух был густым от пыли и приторного клубничного аромата.

Я выбрался наружу, весь в тальке и латексной крошке, и оглядел масштаб разгрома: разбитые декорации, два намертво застрявших чёрных внедорожника, горы медленно тающей пены. Это выглядело как финальная сцена гениальной комедии положений, снятой абсолютно сумасшедшим режиссёром.

Я достал из кармана свой Leica. Чудом уцелел — ни царапины. Я навёл объектив на застрявший внедорожник, из бокового окна которого нелепо свисала оторвавшаяся при ударе рука манекена, и нажал на спуск. Щёлк.

Идеальный кадр. Дядя бы гордился.

Я улыбнулся, чувствуя, как адреналин медленно, приятно отступает, оставляя после себя звенящую пустоту и дикое, ни с чем не сравнимое чувство триумфа. Лоренцо Сфорца хотел оцифровать весь мир, свести его к чистым линиям и таблицам? Что ж, пусть сначала попробует оцифровать запах клубничной пены и звук лопающихся мыльных пузырей.

Я достал телефон и набрал сестру.

— Алло? — её голос был хриплым, будто она только что проснулась или, наоборот, долго кричала в подушку.

— Иза, — сказал я, брезгливо стряхивая пену с лацкана многострадального пальто. — Закажи пиццу. И, ради всего святого, привези мне сменную одежду. Я только что снял лучшую сцену погони в истории итальянского кинематографа. Но, боюсь, я безнадёжно, окончательно испортил свои замшевые лоферы.

В трубке послышался смешок, быстро перерастающий в искренний хохот.

— Выезжаю, режиссёр. Держись там. Змей проснулся — и он очень, очень голоден.

Глава 5. Высокая мода и низкие частоты

POV: Изабелла «Иза» Висконти

Если ад существует, то его интерьер, вне всякого сомнения, выполнен в стиле бетонного брутализма, а дьявол носит Prada и истерично кричит по-французски в рацию.

Я стояла за кулисами главного шоу Milan Fashion Week, вжавшись спиной в холодную бетонную стену, и старательно пыталась дышать через раз. Воздух здесь был не просто густым — он был твёрдым, почти жевательным. Токсичная, легковоспламеняющаяся смесь из лака для волос Elnett, нервного пота, дорогого парфюма Tom Ford и едкого озона от десятков перегретых софитов.

Моё сердце билось не в такт с собственным пульсом, а в такт с сабвуферами, вмонтированными прямо в конструкцию подиума. Бум. Бум. Бум. Низкие частоты пробирались сквозь толстые подошвы моих боевых ботинок Dr. Martens, змеёй поднимались вверх по позвоночнику и назойливо массировали внутренние органы. Sforza Tech представляли миру свою новую линейку «умной одежды» — AuraWeave. Корпоративная легенда, отпечатанная золотом на пригласительных, гласила, что чудо-ткань вплетает в себя биометрические датчики и с помощью низкочастотных вибраций «гармонизирует чакры и оптимизирует продуктивность носителя».

Чушь собачья, разумеется. На самом деле в подкладку демонстрационного пиджака был зашит NFC-чип с биометрическим ключом от главного сервера Сфорцы. Тот самый ключ, который был мне позарез нужен, чтобы вытащить вторую часть кода Биссьоне.

На мне была чёрная униформа технического персонала, ламинированный бейдж с надписью «MARCO — AUDIO» (настоящий Марко сейчас мирно спал в фургоне, накачанный моим фирменным коктейлем из мелатонина и валерьянки) и гарнитура, из которой в ухо доносилось ровное шипение служебного эфира. Я выглядела как типичный, слегка потрёпанный жизнью технарь, которого никто не замечает — ровно до того момента, пока не перестанет работать чей-то микрофон. Идеальная маскировка. В мире, где абсолютно все смотрят только на себя и в объективы камер, человек с бухтой кабелей на плече становится совершенно, блаженно невидимым.

— Внимание, площадка! До выхода первой модели тридцать секунд! — взвизгнул в общей рации режиссёр показа — нервный человек с жидким хвостиком и шёлковым шарфом, который, казалось, был хирургически приварен к его шее.

Я скользнула взглядом по VIP-зоне за кулисами. И вот он. Валерио. Вице-президент Sforza Tech по носимым устройствам. Он стоял, лениво потягивая шампанское из пластикового стаканчика, и всем своим видом напоминал человека, только что сошедшего с обложки глянцевого журнала для тех, кто принципиально не умеет улыбаться. На нём красовался прототип того самого пиджака AuraWeave — матово-чёрный, с едва заметной геометрической прострочкой, стоивший, по моим прикидкам, дороже, чем вся моя сгоревшая берлога вместе с оборудованием.