Неподкупная любовь

Ибрагим говорил, что во дворце наиболее хитроумные и удачливые кастраты обладали властью, не меньшей, чем сам султан. Отмечал, что мужчины, именующие себя полноценными, зачастую слишком сильно зависят от того, что находится у них между ног. Это относится и к слабому полу. И только евнух, не столь сильно привязанный к плотскому миру и его удовольствиям, способен по-настоящему воспринимать окружающий мир умом и сердцем. Старший служитель гарема был строг с младшим, но и любил его почти так, как отец любил бы сына.

— Нет, господин, — твердо произнес Ибрагим, — все это время ключ находился при мне.

— Что ж, — заключил Ахмед эфенди, — надеюсь, в конце концов мы выясним, кто виноват. Рано утром организуйте поиски. Объявите награду. Переверните весь город, но найдите девчонку.

Ибрагим поклонился.

— Слушаюсь, хозяин.

Глава тринадцатая

Ханар бежала по улице, стремясь очутиться как можно дальше от конака Ахмеда эфенди.

Иные дома были окружены высокими заборами, фасады других ничем не ограждались. В окнах горел свет, за занавесками мелькали тени. Ночь веяла прохладным дыханием.

Ханар знала, что в степи, дабы убежать от врага, нужна только скорость. В городе, где даже ветер казался узником, который мечется меж каменных стен, все было иначе. Здесь ей предстояло лавировать, изворачиваться, находить ходы и выходы в лабиринте улиц. В конце концов девушка выдохлась и свернулась клубочком под каким-то деревом, надеясь, что до утра ее никто не потревожит.

Ханар проснулась от холода. Было еще рано; и небо, и вода имели молочно-белый цвет, а купола дворцов и мечетей словно сливались с облаками. На этом бледном фоне выделялись лишь темные пятна зелени.

Стамбул просыпался. Мимо шли крестьяне из Анатолии и их закутанные в платки жены в цветастых шароварах, узкоглазые кочевники-юрюки[1], бедуины с сирийских окраин с орлиными профилями и гордой осанкой, вооруженные кинжалами грозные черкесы, греки, зачастую голубоглазые, а иногда и светловолосые. Носильщики-хамалы сгибались под тяжелыми грузами, торговцы катили свои тележки или вели навьюченных ослов и лошадей. Слышался ритмичный перестук женских сандалий на деревянной подошве, резкие крики зазывал, рев верблюдов, собачий лай.

На улицах уже продавали еду. Кебабджи[2], срезав ножом прожарившуюся часть мяса, накладывал кусочки на пышную лепешку из квашеного теста, поливал ее йогуртом, щедро посыпал укропом и стручками мелкого зеленого перца.

Запах, идущий от шипящих жаровен, сводил Ханар с ума, но у нее не было денег. А поскольку она не желала принимать подарки от Ахмеда эфенди, то не имелось и украшений, которые можно было бы продать или использовать для обмена. Степнячка не знала города и не представляла, как ей попасть домой. И все же она очутилась на свободе, и это было главным. Прикрыв нижнюю часть лица, как советовал Эмре, она пошла по улице, стараясь держаться в стороне от мужчин. Впрочем, они тоже не приближались к ней и, что самое важное, не обращали на нее внимания.

Иные улицы, обсаженные кипарисами и пирамидальными тополями, были довольно широкими. Но большинство напоминало узкие и глубокие русла горных потоков. Ярко алела черепица на крышах домов, стеклянные глаза окон равнодушно взирали на прохожих, белые купола мечетей сверкали на солнце, словно горные вершины, минареты вздымались к небу, будто гигантские свечи.

Пробродив по Стамбулу до темноты, Ханар смертельно устала. На сей раз она заночевала на берегу, среди рыбачьих лодок и сетей. Многие каики хранились в земляных нишах — девушка решила, что там можно укрыться, если вдруг пойдет дождь.

На третий день, когда ей стало плохо от голода, она решила стянуть одну из испеченных на железном противне лепешек, благо торговец был занят беседой с соседом. Юфки — лепешки из пресного теста — были хлебом бедняков и стоили дешево, но у нее не было ни одного акче[3]. Ханар вспомнила нан, длинный хлеб, выпечка которого входила в обязанности курдских женщин. Тесто месили в большом блюде, после чего раскладывали на раскаленных железных листах. Нан пекли на стоянках и возили с собой. Когда он засыхал, его ели, размачивая в воде или молоке.

Быстро схватив лепешку, девушка побежала к фонтану и с жадностью проглотила ее, отрывая зубами куски и запивая водой, которую черпала ладонью. Темнота в глазах отступила, но в результате Ханар увидела совсем не то, что бы хотела увидеть. Размахивая руками и что-то возбужденно говоря, к ней приближался торговец лепешками в сопровождении субаши, офицера, командующего отрядом, который обеспечивал порядок в городе, и его солдат.

— Вот! — торговец ткнул пальцем в Ханар. — Эта девушка украла у меня лепешку! Просто стащила с противня средь бела дня, думая, что я ничего не замечу. Но в Стамбуле столько воров, что я вижу их даже затылком!

Ханар бросилась бежать, но солдаты нагнали ее и окружили.

— Этот человек говорит правду? — спросил офицер.

— Я ничего не брала, — пробормотала Ханар.

— Она еще и врет! — завопил торговец. — У меня есть свидетель — человек, продающий зелень. Мы всегда стоим рядом. Он тоже все видел.

— Ты должна заплатить за товар.

— У меня нет денег.

— Тогда мы отведем тебя домой, и пусть платит твоя родня. Где ты живешь? Чья ты жена или дочь? — строго спросил субаши.

Ханар молчала, и тогда торговец заявил:

— Она, наверное, беглая. Разве порядочная женщина станет разгуливать по Стамбулу одна, да еще красть!

— Тогда мы должны тебя задержать, — сказал офицер.

Девушка дико озиралась. Ее взгляд был отчаянным, исступленным, тяжелым. И еще в нем сквозил страх. Страх, что теперь она никогда не вырвется из этого города. Курдянка поняла, что ей вовсе не удалось сбежать на свободу. Просто эта тюрьма была больше предыдущей. И у нее, Ханар, прибавилось врагов.

[1] Юрюки — турки, ведущие кочевой образ жизни, связанный с овцеводством.

[2] Кебабджи — повар, готовящий кебаб.

[3] Акче — мелкая монета.

Глава четырнадцатая

Айнуру было хорошо известно выражение «Османами не рождаются, а становятся». Закончи медресе[1], исполнись истинно турецкого достоинства, научись при каждом удобном случае напускать на себя важный вид, овладей высокопарным витиеватым языком, чтобы тебя никто не мог понять, а главное, всегда помни, что душа любого человека, какой бы чистой и прозрачной она ни казалась, всегда имеет двойное дно.

Сколько молодой человек ни пытался проникнуть в мысли, уловить чувства, догадаться об истинных целях Ахмеда эфенди, ему не удавалось это сделать. К тому же Айнур был слишком нетерпелив и горяч. Юноша понимал, что отец Энвера никогда не допустит его близко к чему-то секретному.

Стоило Айнуру задать вопрос о том, что происходит в султанском дворце, чем отмечено начало правления Мустафы IV и как ведет себя находящийся в заточении Селим III, Ахмед эфенди отвечал расплывчато и уклончиво или вообще ничего не говорил.

Между тем по Стамбулу ходили слухи, что новый султан царствует, а не правит, что он настолько ограничен, невежествен и слеп, что не может отличить драгоценный камень от обыкновенного булыжника. Фактически власть находилась в руках других лиц, среди которых назывались имена трех главных противников реформ низложенного султана — заместителя великого визиря Мусы паши, главного муфтия Атауллы эфенди и Мустафы Кабакчи оглы[2], опиравшегося на янычар и ямаков[3]. При дворе шла жестокая грызня за выгодные посты.

Фавориты Мустафы IV быстро обзавелись виллами на берегу Босфора, роскошной обстановкой, слугами, экипажами, лодками и тратили на содержание своих дворцов огромные деньги. Простым жителям города переворот, как водится, не принес ровным счетом ничего хорошего: цены на товары и налоги не снижались, янычары окончательно распоясались.

Когда утром Ахмед эфенди отправил Айнура назад, передав через стоявшего у ворот охранника, что сегодня услуги юноши не понадобятся, тот не знал, что и подумать. Он побрел по улице. Не иначе что-то грядет! Айнур был до того погружен в себя, что не слышал привычных звуков родного города: предупреждающих криков носильщиков, хлопанья птичьих крыльев, собачьего лая, стука деревянных башмаков.

Возле фонтана собралась небольшая толпа. Мужчины спорили и кричали. Айнур остановился. Иной раз слово, произнесенное в султанском дворце, буквально в тот же день повторялось на базаре, и слухи распространялись, как лесной пожар. Далеко не все из них были правдивы, и все же при желании можно было найти в них некое драгоценное зерно.

Подойдя ближе, юноша заметил, что в центре круга стоит… женщина, и понял, что сборище не имеет отношения к дворцовым интригам. По каким-то признакам он догадался, что девушка не турчанка. Прислушавшись к тому, что говорили мужчины, Айнур понял, что незнакомку обвиняют в краже. А еще кто-то кричал, что она беглая. Когда она повернулась, молодой человек встретил ее бьющий наотмашь взгляд и узнал в ней ту самую непокорную наложницу, купленную Ахмедом эфенди. Неужели ей удалось сбежать?!

— Никто не знает, чья она? — спрашивали мужчины.

— Я знаю! — воскликнул Айнур, проталкиваясь через толпу.

Все разом обернулись к нему, и он почувствовал, как его охватывает панический жар, а в душу вползает предательский страх, но отступать было некуда.

— Это… это наложница моего отца, сбежавшая несколько дней назад. Мы ищем ее по всему городу.

Субаши пронзил юношу полным недоверия взглядом.

— Как зовут твоего отца?

На решение было не больше секунды.

— Ахмед Рамиз эфенди, — пробормотал Айнур.

— А наложницу?

— Ханар. Она курдянка.

— Эта девушка украла у меня лепешку! — закричал торговец.

Стараясь, чтобы руки не дрожали от волнения и спешки, Айнур вытащил кошелек и протянул мужчине деньги.

— Прошу прощения, господин! Надеюсь, плата покроет ваши убытки и возместит переживания.

— Надо лучше следить за своими женщинами, — назидательно произнес торговец, с довольным видом пряча деньги. — Если они начинают бегать по городу без присмотра, это признак плохих времен.

— Ты должен заплатить штраф за то, что наложница твоего отца нарушила порядок, — заметил субаши, привыкший брать взятки при каждом удобном случае.

Надеясь, что после от него все-таки отстанут, Айнур щедро вознаградил и его. Как и следовало ожидать, начальник полицейского отряда тут же утратил всякий интерес к происшествию.

— Ты сумеешь в одиночку доставить эту женщину домой?

В этом Айнур не был уверен, как не вполне представлял, куда ему вести Ханар. А если она снова сбежит в ближайшем переулке?! Такую женщину не удержит даже тот, кто силен и свиреп, словно лев! Молодой человек облизнул пересохшие губы.

— Конечно, смогу.

Все интересное закончилось, и толпа начала редеть. Айнур боялся, что Ханар бросится бежать, но она стояла на месте. И все же на всякий случай юноша промолвил:

— Прошу, не убегай! Я хочу тебе помочь.

Ее взор был холоден, как горная река. Ханар вспомнила этого молодого турка. Он был там, на невольничьем рынке. Он хотел ее купить — это читалось в его глазах, в тот миг словно подернутых пеленой чистого, светлого огня. Но он был знаком с Ахмедом эфенди, а это не предвещало ничего хорошего.

— Не лги. Ты думаешь отвести меня обратно? В этом городе все мужчины трусы, и они молятся только на золото!

Айнур покраснел.

— Не говори так. Я не собираюсь возвращать тебя Ахмеду эфенди. Давай уйдем подальше от этого места.

Вопреки опасениям юноши, курдянка пошла за ним. Вероятно, она тоже не знала, что делать дальше. Когда они очутились в безлюдном переулке, Айнур повернулся к Ханар. Юноша не притворялся. Он искренне верил в то, что просто хочет ей помочь и что при этом ему удастся соблюсти мусульманские заповеди.

— Почему ты сбежала? Ахмед эфенди плохо обращался с тобой?

Ее взгляд резал, как бритва.

— Да, плохо. Но я сбежала бы, даже если б он каждый день осыпал меня лепестками роз! Я хочу домой. Ты поможешь мне добраться до своих? Если нет, тогда уходи!

— А куда пойдешь ты? Тебя снова схватят, — сказал Айнур и, переведя дыхание, продолжил: — Я не знаю, как доставить тебя домой. Твой дом — это степь, где кочуют курды. Надо узнать насчет караванов и дорог. Обещаю, что сделаю это. А пока предлагаю тебе спрятаться в моем доме. Я живу не один, у меня есть сестра. Ты поселишься на женской половине. С некоторых пор в наш дом никто не заходит. Тебя не найдут. Тебе ничто не угрожает.

Ханар усмехнулась, и юноша понял, что она нисколько его не боится. Возможно, она даже не видела в нем мужчину.

— А как я могу быть уверена в том, что ты тайком не доложишь обо мне Ахмеду эфенди и он не явится за мной?

Выпрямив спину, Айнур торжественно произнес:

— Клянусь памятью моего невинно убиенного отца!

В то время как они шли к дому покойного Юсуфа Хамида эфенди, Айше занималась стряпней. Служанка еще не вернулась, и девушке хотелось поскорее закончить с приготовлением еды и взяться за вышивку.

В бедных домах жаровни напоминали глиняные горшки со сквозными отверстиями для тяги, но в их кухне с незапамятных времен стоял массивный четырехугольный медный мангал. Уголь в него накладывали специальными щипцами и совком, а для раздувания пламени использовали металлический веер с деревянной ручкой. Сидя на корточках, Айше махала этим веером, когда заслышала шаги. Она испугалась. Брат был на службе. Кто мог пробраться в их дом? Вскочив на ноги, она выбежала из кухни и увидела брата, а с ним — девушку. Ту самую курдянку Ханар. Айше замерла, взглядом посылая Айнуру вопрос. Сделав вид, что не заметил этого, тот отрывисто произнес:

— Эта девушка попала в беду. Мы должны ей помочь. Она давно не ела, так что ее надо накормить. А еще дай ей что-нибудь из своей одежды.

— Но Айнур, — не выдержала Айше, — ты привел в дом чужую женщину и…

— Как ты ведешь себя, сестра? — перебил он. — Ты забыла о законах гостеприимства?

Она отпрянула от неожиданности, а он ушел, позвав за собой Ханар. Курдянка не поздоровалась, она вообще не помолвила ни слова. Степнячка смотрела на Айше неприязненно, если не сказать, как на врага. Впрочем, в этом она не была далека от истины. Девушка негодовала. Брат говорил с ней таким тоном, каким мужчины обычно приказывают женщинам! Прежде ничего подобного не случалось.

Айнур увел Ханар, между тем Айше была вынуждена остаться на кухне и продолжать готовить. Брызжущий со сковороды жир попадал на одежду и волосы, специи разъедали кожу рук. Девушка не знала, плачет ли она от запаха лука или в ее слезах виновата обида. Почему она должна прислуживать дикарке? Что за безумный поступок совершил ее брат?!

Переодевшись и приведя себя в порядок, Айше внесла в комнату блюдо с дымящимся пловом. Ханар сидела на низком диване. Она и не думала закрывать лицо в присутствии постороннего мужчины. Впрочем, чего было ждать, если эта дикарка сбежала от своего господина! Все в ней до мельчайшей черты выдавало бунтарский дух. Даже брови курдянки напоминали не полумесяцы, арки или два лука, что в Стамбуле считалось красивым и модным, а росли вразлет.

За едой Айше хотелось напомнить брату о том, что, обучая детей манерам, Юсуф Хамид эфенди приводил в пример Пророка. Перед трапезой тот всегда мыл руки, ел, не торопясь, аккуратно, с помощью трех пальцев. Брал пищу только со своей стороны блюда, никогда не тянулся к середине, запивал еду бесшумно. А закончив, непременно благодарил Аллаха. С дикаркой все было не так. Она хватала пищу всей ладонью, ела жадно, пила захлебываясь. Не сказала спасибо ни Всевышнему, ни даже хозяевам, под чьей крышей нежданно-негаданно очутилась.

Казалось, Айнур не обращает на это внимания. Создавалось впечатление, что ему все равно. Он выглядел околдованным, полностью потерявшим себя. И все же им надо было поговорить, поэтому по завершении трапезы Айше твердо произнесла:

— Айнур, я жду тебя на женской половине.

Поднявшись, он прошел следом за ней. Девушка остановилась посреди комнаты, перекинула на грудь тяжелые косы и взглянула на брата. Он впервые видел в ее взоре столько холода.

— Я чем-то тебя обидел? Я все объясню.

— Ты разговаривал со мной не как мой брат, а как господин. С каких это пор мы не равны?

Во взгляде Айнура читался ответ: «С тех пор, как Аллах создал небо и землю. С тех пор, как мы вышли из чрева матери и появились на свет разнополыми». Но Айше видела и знала другое: Ханар держала себя как повелительница, и брат это принимал.

— Почему ты не на службе?

— Мне велели вернуться домой.

— Это плохой знак.

— Может, дело в сбежавшей наложнице? В том, что Ахмед эфенди занят поисками?

Айше усмехнулась.

— Тебе кажется, что весь мир вертится вокруг нее. Зачем ты привел эту девушку сюда?

— Чтобы спрятать. Чтобы помочь ей добраться до дома.

Возможно, Айнур в самом деле верил в свои слова. Но Айше угадывала в нем совсем другое желание: он хотел оставить эту женщину себе, завладеть ею.

— Все будет не так. Ее вернут обратно, а тебе отрубят голову!

— Если вернут, то пусть отрубают.

Айше ахнула. Не иначе в брата вселился шайтан, который легко превращает золото в золу и с радостью управляет делами, в которые никогда не вмешается Аллах!

— Не бойся, — добавил Айнур, — сейчас в наш дом никто не вхож, и никому не придет в голову, что Ханар скрывается у нас.

— Я не хочу участвовать в этом! Ты украл чужую женщину.

— Я не крал. Она сбежала из гарема. Я встретил ее на улице.

— Ты должен был отвести ее к Ахмеду эфенди. Если я нахожу на улице кошелек или золотое кольцо и, зная, кто его потерял, оставляю себе, разве это не кража?

— Ханар не вещь! — возмутился Айнур. — В их племени женщины сами выбирают, с кем им быть!

Айше не знала, что на это ответить. В Османской империи женщина всегда предмет торговли или обмена. Кто за нее заплатил, тому она и принадлежит. Поступок брата нарушал все законы религии и чести. Такое каралось смертью, и если он этого не понимал, если сделался рабом слепого желания, значит, ему суждена погибель. Странно, что Айнур признает за Ханар право выбора и даже восхищается этим. А если бы речь шла о ней, Айше? Наверное, он бы сказал, что она не должна тосковать по любви, разговаривать с мужчиной, открывать свое лицо!

Видя, что сестра молчит, юноша с укором произнес:

— Неужели у тебя нет сердца, Айше?

— А ты лишился разума?

— Когда ты пойдешь в гарем Ахмеда эфенди? — спросил Айнур, игнорируя слова сестры. — Мне надо узнать, что там говорят о Ханар.

Айше топнула ногой в бархатной домашней туфельке.

— Ты посылаешь меня шпионить, не думая о том, насколько это опасно? В гареме наверняка есть человек, который помог ей бежать! Его глаза и уши станут преследовать меня.

Айнур задумался.

— Я тоже считаю, что Ханар действовала не одна. Я спрашивал, кто ее сообщник, но проще было бы задать этот вопрос камню. Она ни за что никого не выдаст. Эта женщина достойна восхищения!

Айше не понимала, чем похожая на дикую лошадь курдянка лучше прекрасной, как цветок, добропорядочной турецкой девушки.

— Я могу с ней поговорить? — с некоторым вызовом произнесла она, глядя брату в глаза.

— Да, только не проси Ханар покинуть наш дом.

— Я никогда ни о чем ее не попрошу.

Айше позвала курдянку на женскую половину, чтобы дать ей одежду. Она намеренно громко хлопала крышками сундуков, но Ханар и бровью не повела. Она спокойно стояла и ждала.

— Какое платье ты хочешь? — натянуто спросила Айше.

— Давай любое, которое не жалко, — ответила дикарка.

Айше вынула густо-синее, как вечернее небо, расшитое маленькими голубыми звездочками энтари с золотой каймой.

— Это подойдет?

— Да, — быстро произнесла курдянка. Было видно, что ей совершенно все равно, что носить.

Когда Айше молча протянула ей наряд, Ханар заметила:

— Кажется, ты не рада, что я здесь оказалась?

Турчанка едва не задохнулась от возмущения.

— Мой брат подвергает себя смертельной опасности!

— Я не напрашивалась. Он сказал, что поможет мне найти дорогу домой.

— А если тебя схватят и заставят сознаться, кто тебе помогал?!

— Я ничего не скажу.

Айше отметила, что на Ханар не производили ни малейшего впечатления ни обстановка дома, ни красивая утварь. Она была не из тех, кто выражает пусть не лицемерные, а хотя бы вежливые восторги. Она ценила лишь то, что в самом деле представляло для нее ценность, а об остальном даже не задумывалась.

Курдянка нарушала существующий порядок вещей одним своим присутствием. Вольно или невольно эта девушка вовлекала окружающих в свой мир. Можно было потратить сколько угодно времени, чтобы сломить ее волю, — все оказывалось напрасным. Она поступала так, как ей было нужно. Ханар умела распоряжаться другими, не позволяя распоряжаться собой; при этом не прикладывала ни к тому, ни к другому никаких усилий. Айше оставалось только дивиться недальновидности мужчин. Испокон веку турки очень крепко держались за свои обычаи, слишком сильно гордились верой, чтобы держать за равных покоренные, да к тому же темные народы!

Если бы только Айнуру хватило ума распахнуть дверцу клетки и выпустить наружу эту дикую птицу! Однако Айше не переставала повторять себе, что на уме у брата совершенно другое. В конце концов девушка все-таки согласилась пойти в гарем Ахмеда эфенди. К тому же ей все равно надо было отнести его наложницам вышитые вещи.

Она выбрала любимый наряд цвета розовых лепестков, шитый серебряными нитями, в котором выглядела на диво свежей и юной, и завязала алый пояс изысканным узлом. Надела суконную шапочку такого же цвета и прикрепила к ней тончайшую вуаль. Айше поймала себя на том, что думает об Энвере. Поступок Айнура не только все запутывал и усложнял, но еще и отдалял ее от человека, который без того был недосягаем, словно луна, несмотря на все свои намеки, порывы и страстные взгляды.

[1] Медресе — учебное заведение правового и религиозного профиля.

[2] Оглы — букв. «его сын», обозначение происхождения.

[3] Ямаки — солдаты вспомогательных войск, обслуживающие гарнизоны крепостей и фортов.

Глава пятнадцатая

Гарем Ахмеда эфенди бурлил. Айше там встретили с восторгом — его обитательницам было что ей рассказать. Они усадили гостью на подушки, велели служанкам подать чай, кофе, фрукты и сладости и принялись болтать, перебивая друг друга и позабыв даже о выполненных ею заказах.

— Последняя купленная господином наложница, курдянка Ханар, сбежала!

— Как ей это удалось? — пробормотала Айше.

— Никто не знает. Стены слишком высокие, чтобы она смогла перелезть через них, а все лестницы были убраны. Охрана заверяет, что никого не выпускала, а Ибрагим утверждает, что ключ от задней калитки находился при нем. Получается, то ли она сделалась невидимой и прошла в ворота, то ли у нее выросли крылья, и она перелетела через ограду!

— Кое-кто мог соврать, — заявила Зейнаб. — Ибрагиму не нравилась Ханар, потому что он не мог уговорить ее покориться господину.

— Ты хочешь сказать, ее выпустил Ибрагим? — сказала грузинка. — Не думаю, что это так. Он много лет верой и правдой служит Ахмеду эфенди. Этот евнух предан господину, как никто другой. Ибрагим бы не стал освобождать Ханар только для того, чтобы от нее избавиться.

— А что Ахмед эфенди? — поинтересовалась Айше.

— Он зол, как никогда. О нас позабыл и, кажется, даже не ходит на службу. Ханар поглотила все его мысли, — ответила Гюльбахар.

Айше облегченно перевела дыхание: это объясняло, почему ее брата отправили домой.

— В последнее время господин ее ненавидел! — сообщила Зейнаб, набивая рот рахат-лукумом. — Он думает только о мести. Он убьет ее, если поймает.

— Возможно, она давно покинула Стамбул?