Неподкупная любовь

Айнур беспокоился за сестру. Он несколько раз порывался идти за ней, однако ливень не прекращался. Наконец он твердо решил пойти и принялся одеваться, как вдруг услышал стук в ворота. Хотя любое внезапное вторжение неизменно вызывало в нем страх, молодой человек все же решил открыть. На улице стоял Эмре, насквозь промокший, поникший и жалкий.

— Входи! — поспешно произнес Айнур. — Что-то случилось?

Эмре объяснил, и юноша успокоился. То, что сестра заночевала у своих подруг, не выходило за рамки приличия.

— Ты замерз. Хочешь горячего кофе?

Айнур никогда толком не знал, как разговаривать с евнухами. Как и многие, не лишенные своего естества мужчины, он испытывал к ним странный болезненный интерес и толику презрения. Эмре поклонился.

— Благодарю, господин. Мне надо поскорее доложить, что я выполнил поручение.

— Ты весь промок. Я могу дать тебе сухую одежду.

— Мне все равно придется возвращаться под дождем.

— Что ж, спасибо тебе, — с некоторой растерянностью произнес Айнур.

Он вспомнил известную поговорку: «Порочная и низкая душа редко обитает в человеке, чье лицо открыто и невинно». И ему стало жаль этого человека. Айнур подумал, не предложить ли евнуху деньги, но почему-то не решился это сделать.

Закрыв за ним дверь, Айнур услышал позади себя шорох. Он обернулся — на пороге стояла Ханар. Ханар, к чьим шагам он постоянно прислушивался, чей запах пытался уловить. Чьему голосу внимал, словно волшебной музыке, чей взгляд был для него ярче сияния звезд. Чей естественный, как сама природа, облик неизменно вызывал в нем смятение мыслей и чувств. Айнур привык слышать, что женщин, особенно невежественных и простых, всегда ослепляет внешний блеск, но курдянка была совершенно иной. Если она кого-то и выберет, то только сердцем.

— Зачем он приходил? — спросила девушка.

— Передать, что из-за непогоды моя сестра остается ночевать в гареме Ахмеда эфенди, — хмуро произнес Айнур.

Они помолчали.

— Все так запутано, правда? — сказала Ханар.

Юноша тяжело вздохнул.

— Да.

— Тебе удалось что-то узнать о караване?

— Немногое. Все начинают задавать вопросы, на которые я не решаюсь ответить. Кем тебя представить, как объяснить, куда и зачем ты направляешься? Я не уверен в том, что пока я беседую с караванщиками, рядом не толкутся соглядатаи Ахмеда эфенди. И еще… я боюсь за тебя! По известным причинам у меня нет возможности тебя сопровождать, и я не могу допустить, чтобы ты ехала одна! А если в дороге встретятся мужчины, которые…

— Я слышала твой разговор с сестрой, — сказала Ханар. — К сожалению, Айше права. Со мной может случиться все что угодно. Но я не боюсь. Судьба научила меня жить одним днем и использовать все возможности, какие способен дать этот день. Меня много раз спрашивали, правда ли, что наши женщины сами выбирают себе мужчин, и теперь я могу доказать, что это так. Я сделала выбор, и знаю, что этот человек отвечает мне взаимностью.

Юноша затаил дыхание.

— Кто же это?

— Тебе известен ответ. Это ты.

Даже в самых смелых мечтах Айнур не думал, что такое возможно.

— Почему?! — потрясенно прошептал он.

— Я не хочу, чтобы это был Ахмед эфенди или еще какой-то мужчина! Я знаю, что меня могут схватить и вернуть в гарем или изнасиловать по дороге! Потому я выбираю тебя.

Теперь молодой человек смотрел на курдянку не только с вожделением, но и с грустью.

— Только поэтому?

— Нет. Твой взгляд запомнился мне, он проник в мою душу, и там родилось что-то незнакомое для меня.

У Айнура пересохло в горле.

— Любовь?

Ханар задумалась.

— Любовь — это то, что в легендах и песнях. В нашем племени говорят, что мужчина и женщина сходятся, чтобы вместе жить, работать, растить детей.

— Я тоже с великой радостью сошелся бы с тобой ради того, о чем ты говоришь.

Во взгляде Ханар читалось, что это невозможно. Он не мог вечно прятать ее в своем доме или куда-то уехать вместе с ней.

— Я не лгу, — добавил Айнур. — И я люблю тебя.

Для него это было высшее и не слишком легкое признание. Ханар это почувствовала. Она взяла его за руку и повела за собой. Молодой человек не помнил, как они добрались до отведенной Ханар комнаты, как разделись и легли в постель. Айнур почти потерял себя от смущения и страсти. Он боялся сделать что-то не так и досадовал, что не успел овладеть этой волшебной наукой, наукой любви.

Его ладони медленно, осторожно скользили по телу Ханар. Она казалась Айнуру существом из другого мира. Девушка лежала, не шевелясь, и словно прислушивалась к своим ощущениям. Постепенно ее напряжение растаяло, она обвила юношу гибкими, словно ветки ивы, руками, и тогда все томление последних дней ударило ему в голову. У курдянки была смуглая гладкая кожа, крепкая, дивной формы, словно увенчанная двумя рубинами грудь. Дыхание Ханар с каждой минутой учащалось, и она все яростнее отвечала на поцелуи Айнура. Когда он осмелился коснуться ее потайной пылающей пещеры, она застонала. Курдянка ничего не боялась, она без оглядки принимала его страсть, так что юноша мог усомниться в том, что она девственница, но через несколько мгновений убедился, что он ее первый мужчина.

Любовники словно открыли врата в рай. Они утоляли желание, с наслаждением постигая тайны собственных тел. Их неожиданно разбуженные фантазии были неиссякаемы, и молодой человек говорил себе, что ему удалось отнять у Ахмеда эфенди истинное сокровище. И пусть Ханар по-прежнему считала, что она никому не принадлежит, Айнур не терял надежды удержать ее при себе.

***

В это время девушки в гареме, где заночевала Айше, позевывая, устраивались в своих постелях. Они смыли сурьму и румяна, почистили зубы толченым мелом, распустили по плечам пахнущие розовым маслом волосы и облачились в полупрозрачные сорочки. Дабы иметь возможность поболтать друг с другом, они устроились в самой большой комнате гарема. Гюльбахар легла с Белгин, а Зейнаб с Айше. Перед сном девушки долго обсуждали гадание.

Черкешенке, к ее величайшей радости, выпала корона, грузинка разглядела в кофейной гуще на дне своей чашки что-то похожее на поникший цветок. Разочарованная армянка не смогла распознать ничего в обычном пятне с неровными краями, а турчанке досталось сердце. Наложницы Ахмеда эфенди засы́пали Айше шутливыми вопросами. Она влюблена? В кого? У нее есть жених? Девушка с трудом сдержала волнение, могущее выдать ее чувства.

— Может, это облако? — произнесла Белгин, продолжая думать о своем гадании. — Когда прошлым летом мы катались по Босфору, я глядела на облака, воображая, будто это корабли, плывущие в неведомую даль.

— Ты уже приплыла. —Зейнаб жестко рассмеялась. — Твоя гавань здесь, и тебе не суждено ничего другого.

— Я так часто слышу эти слова, что мне кажется, будто они впечатаны в мое сердце! — печально произнесла армянка.

— Я беспокоюсь за Эмре, — заметила Айше, желая перевести разговор на что-то другое, ибо ей не нравилась манера черкешенки постоянно кого-то задевать. — Вдруг он простудится и заболеет?

— Ибрагим позаботится о нем, — сказала Белгин. — Помните, мы говорили о том, что старший евнух предан господину, как никому другому? Я знаю человека, который дорог ему гораздо больше. Это Эмре.

Зейнаб приподнялась на постели. Ее сапфировые глаза ярко сверкали в темноте.

— Ты права. Эмре! Вот кто это был! А я-то считала тебя самой глупой из нас!

Глава девятнадцатая

Ханар проснулась первой. Проникавшие сквозь узорчатую оконную решетку солнечные лучи усыпали пол густыми золотыми пятнами. После дождя в саду распустилось множество цветов, и все вокруг казалось обновленным. В том числе и ее жизнь. Курдянка не солгала — ей действительно нравился Айнур. И если до сего момента она не решалась назвать это чем-то большим, то лишь потому, что просто не представляла, как в ее жизни может случиться что-то важнее любви к родному краю.

Ханар понимала, что Айнур тоже обожает свой город, заключенный в объятия моря. Недаром он говорил, что только Стамбул достоин стать столицей мира, и девушка понимала, что такое мнение продиктовано не только врожденной османской гордостью. Он с детства видел каскады домов на холмах с их нависающими над улицами верандами, увитыми виноградом террасами и красными крышами. Взирал на взмывавшие ввысь кипарисы, гордо плывущие корабли и шумные толпы народа.

Тогда как она выросла на открытом пространстве, равном сотням майданов[1] любого османского города, где нет ничего выше курдских шатров, корабли заменяют несомые ветром облака, а кругом царит звенящая тишина. Он жил в городе, где все строят и строят — дворцы, мечети, дома, а она пребывала в мире, где никто не стремился увековечить следы своего пребывания на земле. Она была свободной и шла навстречу ветру, тогда как он был прочно привязан к одному месту.

Пока Ханар размышляла, Айнур проснулся, и из его глаз хлынул поток света, света любви и счастья. Он протянул к девушке руки, но она отстранилась. Молодой человек взмолился:

— Прошу, иди ко мне!

— Скоро вернется твоя сестра. Она нас не поймет. Нас никто не поймет.

— Айше не догадается. Она просто не может такого представить, — сказал Айнур и тихо добавил: — Вчера и я не мог.

Внезапно взгляд Ханар сделался колючим.

— Только не думай, что я…

— Отныне твой господин? Нет, — с долей грусти произнес он.

Последующие полчаса они провели в объятиях друг друга. В их телах таилось нечто такое, о чем они прежде не догадывались, они двигались от одного открытия к другому. Молодому человеку казалось, будто между ними, в них самих и вокруг взметнулось высокое пламя. Когда он ощущал дыхание Ханар, касался ее волос, ему чудилось, будто он слышит колыхание степных трав и тонет в них. А курдянка, наконец осознала, что повстречала мужчину, который сумел ее покорить, сделать страстной и нежной. У нее впервые промелькнула мысль, что с ним она может быть счастлива даже вдали от родины.

Когда все закончилось, Ханар заметила, как взгляд Айнура заволокла тревога.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Я схожу с ума от мысли, что не способен тебя защитить, что рано или поздно нам придется расстаться!

Ханар встрепенулась.

— Уедем вместе?

Хотя Айнур несказанно обрадовался тому, что она хочет быть с ним, его ответ прозвучал печально:

— Я не могу. Как я оставлю сестру? Как ни с того ни с сего брошу службу? У Ахмеда эфенди могут возникнуть подозрения. У него деньги, связи, у меня — ничего. Я погублю тебя, себя и самого невинного в этой истории человека — Айше.

— Все слишком запутано, — повторила Ханар уже однажды произнесенную фразу.

— Да, так и есть.

Айнур знал, что в обществе слишком многое решают тщеславие, зависть и страх. Страх мешает людям совершать поступки, которые могли бы сделать их по-настоящему счастливыми, потому они ненавидят тех, кому все-таки удалось обрести это счастье. Они боятся, что их в чем-то обвинят, схватят, бросят в тюрьму, но при этом охотно совершают доносы и с удовольствием посещают публичные казни. Айнур чувствовал: несмотря на то, через что ей пришлось пройти, Ханар неведома истинная жестокость этого мира. Впрочем, возможно, она была неведома и ему…

Первой домой вернулась не Айше, а служанка Фериде. К тому времени любовники были одеты и чинно сидели друг против друга, поедая лепешки и запивая их айраном (Ханар не умела варить кофе). Их мог выдать только румянец на щеках и лихорадочный блеск в глазах. Увидев незнакомую женщину, Фериде озадаченно остановилась на пороге. Служанка была одета так, как обычно одеваются сельские женщины: в шаровары, длинную полотняную рубаху, платок и сыромятную обувь. К счастью, она не отличалась ни большим умом, ни чрезмерным любопытством. Когда Айнур обернулся, она низко поклонилась.

— Здравствуй, Фериде. Как прошли похороны твоего отца?

— Благодарение Аллаху, все было достойно.

— Это Ханар, наша дальняя родственница, — произнес молодой человек, стараясь держаться естественно, и сразу заметил, как в глубине взгляда Фериде промелькнула тень недоверия.

Даже неграмотная служанка сразу увидела и почувствовала, что между этой девушкой и членами семьи покойного Юсуфа Хамида эфенди не может быть никакого родства.

— Я… прошу тебя никому о ней не говорить, — неловко добавил Айнур.

— Хорошо, господин.

Вновь поклонившись, Фериде прошла на кухню, чтобы приступить к своим обязанностям.

Айше появилась после полуденной молитвы. Она была поглощена чем-то своим, поэтому не заметила никаких изменений в поведении брата и курдянки. Многие дни она усилием воли заставляла себя терпеть эту девушку в доме и незаметно для себя постепенно привыкла к ее присутствию. Хотя и не смогла с этим смириться.

***

Войдя в гарем, чего после смерти матери он ни разу не делал, Энвер велел позвать Ибрагима. Черный евнух вышел к нему с видом истинного правителя своего маленького царства.

— Чем могу служить молодому господину? — с поклоном произнес он.

— Я хочу поговорить с тобой наедине и строго по секрету.

— Я к вашим услугам. Где вы желаете уединиться?

— Я спешу. Так что лучше побеседуем прямо здесь. Если, — Энвер оглянулся, — поблизости никого нет.

— Наложницы вашего отца заняты туалетом в своих комнатах, служанки находятся там же. Эмре я отправил в город с поручением.

— Хорошо. Ибрагим, — молодой человек сделал тяжелую паузу, — вчера отец сообщил мне новость, оказавшуюся крайне неприятной для меня. Я понимаю, все это естественно, и тем не менее… Ты знаешь меня с детства, и ты, — он слегка запнулся, — знал мою мать. Возможно, ты сумеешь меня понять. Одна из наложниц Ахмеда эфенди ждет ребенка. Мне бы хотелось знать, кто именно, — не сдержавшись, Энвер горько усмехнулся, — станет моей мачехой.

Наступила пауза, столь напряженная и звенящая, что она показалась и тому и другому невыносимее душераздирающего шума.

— Откуда вам это известно? — подозрительно тихо произнес Ибрагим.

— Отец сам сказал мне вчера, прибавив, что велел наложнице молчать об этом. Но, полагаю, для тебя это не новость?

— До сего момента я ничего не знал, — ответил абиссинец, и Энвер поразился тому, как сильно изменилось его обычно бесстрастное, как у сфинкса, лицо.

Приходит час, когда судьба натягивает свою невидимую тетиву. Рано или поздно все оказываются за бортом, не в чести, не у дел. Беременность жен и наложниц была одним из самых важных событий в гареме. И не кто иной, как главный евнух всегда первым сообщал об этом господину, за чем следовали словесные благодарности и щедрые дары. Ибрагим задумался об услышанном. Значит, Ахмед эфенди недоволен его службой или перестал ему доверять. А кто та женщина, что осмелилась рассказать о своей беременности господину, минуя уши правителя гарема?! Воистину, когда в дом вошла курдянка, над головой главного евнуха взошла черная звезда и не закатилась даже после ее бегства!

— Я непременно выясню, кто она.

— Ты не выдашь меня отцу? Не расскажешь, о чем я тебя спрашивал?

— Нет, раз он ничего не сказал мне, — медленно, словно обдумывая каждое слово, произнес евнух.

— Благодарю тебя. Мне пора идти.

Энвер ушел, а Ибрагим продолжал размышлять. Все годы службы у Ахмеда эфенди (а прежде — у его отца) абиссинец строго следил за тем, что творится в гареме. В этом ему помогали служанки, а потом и Эмре. Не нарушил ли господин очередность посещения наложниц (разумеется, то было его право, но Ибрагим был обязан об этом знать), в каком настроении провела день каждая из девушек, не ссорятся ли они, не обсуждают ли нечто неподобающее?

А еще нет ли у кого-то из них задержки? Ибо главная обязанность каждой женщины — обеспечить господина наследником мужского пола. Ни о чем таком служанки Ибрагиму не докладывали. Их подкупили, они отбились от рук или тут имела место какая-то хитрость?

Жалок тот, чей жребий — неведение. Он подобен слепцу или человеку, бредущему в кромешной тьме, но это подсказывает ему, что он должен действовать осторожно. Ибрагим решил все хорошенько обдумать и ни о чем не судить сгоряча. Недаром он всю жизнь прослужил в гареме, а любой, даже самый маленький гарем — мир крайностей, средоточие страстей, интриг и тайной войны.

Когда Ибрагим шагнул в дверной проем, стоявшая в углу девушка буквально вжалась в стену, и погруженный в свои мысли евнух ее не заметил. Зейнаб шла к старшему евнуху, чтобы пожаловаться на служанку, не первый раз подававшую для омовения плохо подогретую воду, когда услышала его разговор с Энвером. На свой страх и риск, она затаилась, и ей удалось уловить почти все.

Черкешенка чувствовала, что у нее подгибаются колени и дрожат руки. Одна из наложниц беременна, и это держится втайне от всех, даже от главного евнуха! Зейнаб знала, что речь идет не о ней. Тогда о ком? Кроме нее в гареме было только две наложницы. Какая из них скрывала столь важную новость? И Гюльбахар, и Белгин вели себя как всегда. Грузинка выглядела сосредоточенной и серьезной, а армянка грустила и витала в облаках. Ни та, ни другая ни на что не жаловались, ели обычную пищу, не толстели и не худели.

Или она ничего не заметила, потому что ни о чем не подозревала? Черкешенка прикусила губу. Что же делать? Родить первой, произвести на свет мальчика — главный козырь в борьбе за место под солнцем. Может пройти не одна неделя и даже месяц, пока она, Зейнаб, сумеет зачать, и та, что уже носит ребенка от Ахмеда эфенди, все равно окажется в выигрыше. Господин наверняка женится на ней! И если даже не женится, две другие обитательницы гарема навсегда останутся на вторых ролях.

Вспомнив корону, которую ей посулило гадание, черкешенка расправила плечи, и ее синие очи засверкали холодным пламенем. Эта загадка будет попроще первой (о том, кто помог Ханар сбежать из гарема), ибо подозреваемых всего двое и долго скрывать беременность попросту невозможно.

За завтраком Зейнаб не спускала с них глаз, гадая, кто сумел ее обскакать. Гюльбахар ела медленно, как бы с неохотой, но так бывало и раньше. Грудь Белгин выдавалась под платьем, но армянка всегда была полногрудой. Кто бы из них ни носил ребенка Ахмеда эфенди, черкешенка находила это несправедливым. Она одна отдавалась ему с истинной страстью, с готовностью выполняла все его желания! Грузинка просто покорялась господину, а армянка вообще шла к нему как на заклание. Выходит, она, Зейнаб, только зря старалась: перст Аллаха указал не на нее.

— Я все думаю о том гадании, — начала черкешенка, кладя в рот крупную, как слива, оливку и тут же подхватывая артишок. — Корона выпала мне, и она достанется мне! Я стану новой женой господина.

Она делала вид, что занята едой, но на самом деле зорко наблюдала за соперницами.

— Ты так сильно этого хочешь? — промолвила Гюльбахар.

Зейнаб высоко подняла голову, словно ее украшала та самая воображаемая корона.

— Я этого достойна. Я, единственная из вас, родилась мусульманкой и попала в гарем по собственной воле!

— Не представляю, как это возможно, — сказала Белгин.

— Возможно! Меня бы ждала жизнь в горах, в каменной сакле, где зимой, когда подует ветер со снегом, можно промерзнуть до костей. В лучшем случае меня взял бы замуж вдовец с кучей детей — ведь мои родители не могли дать за мной ровным счетом ничего. Но я не собиралась так глупо распоряжаться своей красотой, а потому, когда в селение пришли османы и предложили нашим мужчинам продать своих дочерей, пообещав, что девушки попадут в гаремы богатых турок, я не стала раздумывать и дала отцу согласие.

— Ты смогла так просто покинуть дом и родителей?!

— Да что ждало меня там? — раздраженно проговорила Зейнаб. — У меня была куча младших братьев и сестер, которых приходилось нянчить, мои руки потрескались от бесконечной стирки, а волосы пропахли дымом очага. Мои труды не вознаграждались ничем.

— А я часто думаю о родине, — вздохнула армянка. — Наше селение окружало кольцо садов и виноградников, спускавшихся по склонам гор. Внизу текла река; с высоты она казалась жемчужной нитью, сверкающей под лучами солнца. Я думала, что никогда не покину Армению, но потом на наше селение напали османы. Тех, кто пытался сопротивляться, убивали, а трупы сбрасывали в воду, и прозрачная река превратилась в кровавый поток. Мои родители и брат погибли, а меня взяли в плен, привели в Стамбул и отправили на невольничий рынок. Мне велели сменить веру и дали другое имя, а потом меня купил Ахмед эфенди. — Белгин помолчала, словно обдумывая сказанное, а после добавила: — С тех пор, как все это случилось, в моей душе поселился страх и никак не желает уходить. Тогда я впервые узрела красную воду и черное солнце. Увидела разрушенные церкви, горы мертвых тел и караваны награбленного. Оттого я сочувствовала Ханар, которую тоже увезли с родины силой, и завидовала ей, потому что она оказалась такой храброй.

— Вот возьму и расскажу, что ты сочувствуешь дикарке! — сказала Зейнаб. — Может, это ты помогла ей бежать?

— Ты только и знаешь, что наушничать, — вдруг произнесла Гюльбахар. — Воображаешь себя невесть кем, тогда как по происхождению ты ничуть не выше Ханар.

— Можно подумать, ты принцесса! — огрызнулась черкешенка. — Или у тебя появился повод считать себя ею?!

— Ты никогда не рассказывала, как очутилась в Стамбуле, — заметила Белгин, обращаясь к Гюльбахар.

— Я не хочу об этом вспоминать, — тихо ответила грузинка.

Девушки не смогли продолжить разговор: в комнату вошел Ибрагим. Его взгляд был мрачнее тучи и тяжелее камня.

— Вы что, ссоритесь? Почему у вас с утра грустные лица и тусклые глаза? Немедленно приведите себя в порядок и выходите в сад.

Он произнес это таким тоном, что наложницы тут же повиновались. Служанки убрали блюда с молочными кушаньями и овощами, подносы со сладостями и фруктами. Все это осталось почти нетронутым, и это говорило о том, что с девушками и между ними далеко не все ладно.

[1] Базарная площадь на Востоке.

Глава двадцатая

Айнур приближался к дому Ахмеда эфенди по извилистым улочкам, утопающим в бело-розовой пене цветущих деревьев. Ему казалось, что в мире нет другого города, который так упорно, иногда медленно и плавно, а порой стремительно и круто взбирался бы на холмы. Или, напротив, срывался к водам пролива, противоположный берег которого по утрам был затянут невесомой дымкой, а вечерами сверкал россыпью огней.

Молодой человек вошел в кабинет, не чуя под собой ног, с полным смятением в мыслях. Его лицо пылало, а дыхание предательски срывалось. Айнур не боялся, просто вопреки всем доводам разума, юношу охватил стыд. Его отец, Юсуф Хамид эфенди, много рассуждал о чести правоверного, о его ответственности за свои поступки. А еще он говорил, что каждый человек обязан и вынужден платить за дары Аллаха, даже те, которые могут показаться ничтожными, и платить достойной монетой. Внезапно Айнур подумал о себе, как о жалком существе без совести и чести. Он укрыл чужую наложницу, а потом овладел ею, своим поступком поставив под угрозу как свою жизнь, так и судьбу сестры.

— Ты опоздал; вероятно, из-за вчерашнего дождя, — довольно равнодушно произнес Ахмед эфенди. К счастью, он смотрел в бумаги, а не на Айнура. — Но все равно за эти дни я сложил о тебе мнение, как о смышленом, исполнительном и честном молодом человеке. Я готов замолвить за тебя словечко во дворце.

Подняв взгляд, он заметил, как Айнур кусает губы, переминается с ноги на ногу, увидел краску в его лице, но приписал это только что сделанному сообщению.

— Надеюсь, ты рад?

— Конечно. Благодарю вас, господин, — выдавил молодой человек, охваченный противоречивыми чувствами.

— Если тебе назначат аудиенцию, я предупрежу заранее. И, разумеется, пойду вместе с тобой.

— А как же то… в чем обвиняют моего отца?

— В руках Аллаха весы судьбы, и мы никогда не знаем, какая чаша перевесит, — многозначительно произнес Ахмед эфенди. — А теперь давай займемся делами.