Неподкупная любовь

Айнур не мог дождаться, когда сестра вернется домой. Она поставила перед ним тарелку с его любимой похлебкой из бараньей требухи с лимоном, но молодой человек думал не о еде.

— Тебе понравился дом Ахмеда эфенди? — спросил он.

Айше тоже было интересно об этом поговорить.

— Это очень приличный дом и, похоже, женщинам там хорошо. Они нарядные и веселые. Но матери Энвера эфенди среди них нет.

— Она умерла.

— Вот как?

Айше прикусила губу. Она не знала, почему до сих пор тайком вспоминает этого юношу. Потому ли, что он был первым из посторонних мужчин, кого она увидела так близко и с коим сумела перемолвиться словом? В таком случае это всего лишь иллюзия. Впрочем, все, относящееся к чувствам, было иллюзией, потому что в этом мире женскую судьбу определяют отнюдь не они.

— И сколько их?

— Наложниц? Сперва я подумала, что три, но оказалось, их четверо. Одна из девушек ведет себя не так, как другие. Она сидела в углу, завесив лицо волосами, и молчала. Может, она больна?

Айнур с трудом скрыл охватившее его волнение.

— Ты можешь о ней разузнать? Кто она? Откуда? Почему так себя ведет?

Айше насторожилась. Это было по меньшей мере странно. Интересуясь чужой женщиной, брат бросал вызов писаным и неписаным законам. Подумав о том, что им без того хватило неприятностей, она натянуто произнесла:

— Зачем тебе это?

Айнур замялся. Он не собирался раскрывать свои сердечные тайны даже любимой сестре.

— Мне кажется, Ахмед эфенди не совсем тот, каким хочет казаться. Благородство, порядочность, доброта — это только фасад.

— Большинство людей из нашего окружения закрыли перед нами двери. А он — человек из другого лагеря — помог нам избежать ссылки, отстоять дом и дал тебе работу, — заметила Айше.

Юноша поморщился. Сестра рассуждала, как человек, не умеющий заглянуть в глубину явлений, а видящий только то, что лежит на поверхности. С другой стороны, женщины в этом не виноваты. Аллах дал им только две обязанности: заботиться о муже и воспитывать детей. Для этого надо быть добродетельной, но не обязательно обладать дальновидностью. В конце концов, затем, чтобы объяснять женщинам суть вещей, существуют мужчины.

— Все не так просто. Мы не знаем, какие цели он преследовал.

Айше пожала плечами.

— Он хотел отблагодарить нас за спасение сына. Полагаю, при этом он рисковал. Многие способны осудить того, кто пригрел человека из стана врага.

Неожиданно Айнуру сделалось стыдно.

— Получается, теперь я за султана Мустафу?

— Ты нигде не заявлял об этом.

— Но я служу его человеку! И я вообще ни о чем не заявлял. Повел себя, как шакал, трусливо поджавший хвост!

Айше вздохнула. Любому из смертных, каждой звезде на небе, мельчайшей травинке предначертан свой, зачастую жестокий путь. Мудрые люди ничего не ставят на волю случая, однако порой Всевышний проявляет милосердие и позволяет кораблю судьбы отклониться от курса. У них с братом не было никакого выхода, но в последний миг Аллах перекинул мостик в будущее, мостик, по которому не пошел бы лишь последний глупец.

— Я понимаю, что твоя гордость уязвлена, но ты не должен терзаться. Нужно подождать и посмотреть, что получится. Так зачем тебе знать о той странной наложнице?

— На рынке рабынь Ахмед эфенди заинтересовался девушкой, которая показалась мне необычной, непохожей на остальных. Мне интересно, купил он ее или нет.

— А что там делал ты? — удивилась Айше.

Айнур покраснел.

— Я следил за Ахмедом эфенди. Это вышло случайно. Я хотел сказать ему, что готов принять его предложение, но не знал, как это сделать.

— Но причем тут наложница?

— Она выглядела непокорной, а Ахмед эфенди привык к повиновению. Я подумал, что он может плохо отнестись к ней, и твои слова подтверждают это.

— Айнур! Ты говоришь о чужой женщине!

Айше выглядела потрясенной до глубины души. За такое рубили мечом и жгли каленым железом. Брат был далеко не единственным человеком в Османской империи, чьи оспаривающие реальность мечты приводили к гибели. Что же делать?! В голову пришла спасительная мысль о том, что, откликнувшись на просьбу брата, она таким образом сможет контролировать ход если не его мыслей, то хотя бы поступков, и тем самым, возможно, сумеет уберечь его от беды. Отчасти она понимала Айнура. После гибели отца в груди каждого из них поселился мертвый холод и острое, словно лезвие клинка, отчаяние. Чтобы избавиться от всего этого, нужны были свежие впечатления, глоток счастья. Поэтому, когда Айнур с досадой произнес «ладно, забудь об этом», Айше ответила:

— Хорошо, я сделаю, как ты хочешь, и постараюсь что-нибудь разузнать о новой наложнице Ахмеда эфенди.

Глава одиннадцатая

В следующий раз Айше отправилась в гарем Ахмеда эфенди без сопровождения. У служанки умер отец, и она уехала в свое селение на похороны. Несмотря на то, что появляться на улице одной было не совсем прилично, Айше решила выполнить обещание, данное ею наложницам Ахмеда эфенди, сложила работу в изящно вышитый мешок и вышла из дома.

Янычары заметно поутихли, и в городе воцарилось относительное спокойствие. Был день, а днем демоны спят, как и лихие люди. Обычно, когда турчанка шла по улице, вокруг нее образовывалась пустота: дабы не нарушать законы Корана, мужчины старались обойти чужую женщину стороной. Поэтому Айше страшно испугалась, когда в ближайшем к дому Ахмеда эфенди застроенном домами тесном переулке ей преградил дорогу мужчина, точнее, юноша. Она выронила мешок и прижала руки к груди.

Энвер остановился. Внезапно все его красноречие обратилось в немоту. Между тем он хотел сказать, что когда ночь рождает звезды, он видит в них глаза Айше. Что ее красота способна излечить смертельно больного и даже поднять на ноги мертвого. Молодой человек жадно вглядывался в прикрытое полупрозрачной вуалью лицо. Ресницы Айше подрагивали, будто крылья мотыльков. Ее глаза напоминали два ярких оникса, а лоб был белым, как молоко, и округлым, словно жемчужина.

Девушка украдкой поглядывала на окна домов. Ей чудились осуждающие, суровые взгляды. Если ее застанут беседующей с мужчиной, ее репутации, ее чести придет конец. Энвер тоже это понимал. К сожалению, в их мире любящий человек вынужден становиться беглецом, постоянно спасающимся от догмы морали. И вместе с тем, хотя Аллах повелел соблюдать правила приличия, он же завещал воздавать должное любви.

— Это вы?! — прошептала Айше.

Энвер поднял оброненный девушкой мешок и неловко протянул ей.

— Да, я. Простите меня!

Она не знала, что ответить, потому решила прибегнуть к обычной вежливости.

— Как ваше здоровье?

— Со мной все в порядке, — сказал Энвер.

Его жизненные силы в самом деле возвращались и крепли. Оставалось решить, на что их использовать.

— Простите меня, — повторил он, — я знаю, что это безумие, но у меня нет другого выхода. Я рад, что вы меня помните. Это дает мне надежду. Я не смею вас задерживать и хочу попросить об одном: если в ближайшее время к вам посватаются, подождите с ответом.

Поняв, что он имеет в виду, Айше залилась краской. Она подумала о том, что в этом случае Энверу уместнее обратиться к ее брату, но с другой стороны, для начала он желал убедиться в ее согласии. Девушка знала, что сватовство, переговоры, подготовка к свадьбе занимают много времени. Однако, похоже, чувства вспыхивают мгновенно.

— Хорошо, — прошептала Айше.

Энвер поклонился, и в этом поклоне выразилось все благородство, вся порядочность, а также скрытая пылкость его натуры.

Несмотря на тайную радость, Айше ощущала себя отступницей. Она смогла перевести дыхание, лишь очутившись в гареме. В окружении щебечущих, как птички, прелестных, как бабочки, наложниц Ахмеда эфенди ее совесть поутихла. Девушки остались довольны ее работой. Они относились к вышивальщице с уважением, потому что та была турчанкой и родилась в Стамбуле, тогда как они принадлежали к другим народностям и были пришлыми.

Сегодня обитательницы гарема Ахмеда эфенди вели себя бойчее и засыпали Айше вопросами. С кем она живет, просватана ли она? Девушке приходилось тщательно обдумывать ответы и выбирать выражения. Четвертая наложница не показывалась, поэтому Айше не знала, как о ней спросить. Не было никакого предлога: она не могла придумать, чем объяснить свой интерес.

Пообещав прийти через несколько дней и простившись с обитательницами гарема, Айше вышла в сад. Когда она, ничего не подозревая, шла к воротам, из кустов выскочила девушка и вцепилась в ее рукав.

— Прошу тебя, помоги!

Незнакомка говорила с неизвестным Айше акцентом. Ее волосы раскосматились, словно грива дикой кобылицы. Взгляд чуть раскосых глаз странным образом завораживал. На лице виднелись синяки, и это испугало турчанку. Она не знала мужчин, которые били женщин, как не была знакома с женщинами, настолько непокорными, что им требовалась твердая рука. Однако эту девушку наверняка избил ее господин. Обитательницы гарема не имели возможности подраться между собой, потому что их немедля остановили бы евнухи.

— Отпусти меня! Чем я могу тебе помочь?!

— Тебе позволено свободно входить в этот дом и выходить из него. Придумай способ меня выручить! Мне надо вырваться отсюда.

— Тебя обижают?

— Дело не в этом. Я хочу домой.

— А где твой дом?

— В степи.

— Как тебя зовут?

— Ханар.

Айше поняла: это была она, та самая наложница, о которой говорил ее брат. Девушка воздала должное вкусу Айнура: дикарка была существом, созданным причудливой волей Аллаха, она блистала красотой не ограненного алмаза, ее переполняли жизненные силы. Однако в ней был один существенный изъян, затмевавший все достоинства. Айше чувствовала — эта степнячка вольно или невольно способна доставить большие неприятности каждому, кто встретится у нее на пути.

— Судьба привела тебя в гарем. Такова доля каждой женщины.

— Мое тело принадлежит мне, а не мужчинам. Только я вольна выбирать, с кем мне быть, — ответила дикарка.

— Но я не знаю, как тебя освободить. Это чужой дом, к тому же тебя схватят в первом же переулке!

— Говорю тебе, надо что-то придумать!

У Ханар был горящий, неотступный, влекущий взгляд, от которого Айше пробрала дрожь. Нельзя допустить, чтобы пути этой дикарки и Айнура пересеклись. Это его погубит.

Увидев, что навстречу идет Ибрагим, курдянка нырнула обратно в кусты, а Айше с облегчением вздохнула. Она решила не рассказывать брату об этом странном разговоре, как и о встрече с Энвером. И в первом, и во втором случае Айнур потеряет голову и вспыхнет, как сухой тростник от случайно упавшей искры. Перед Айше стояли две важные задачи: сохранить свою собственную тайну и уберечь брата от беды.

Она шла домой, опустив голову, не видя ни сверкающих куполов города, ни сияющей ленты Босфора. Она смотрела в себя, прикидывая, как ей быть. Дома Айше занялась делами. Это успокаивало и прогоняло дурные мысли. Она испекла хрустящий, покрытый потрескавшейся корочкой, посыпанный кунжутом ароматный хлеб, выложила на блюдо кусочки вяленого мяса — бастурму, а также брынзу и молодой чеснок. Хотя они жили богато и у них всегда были слуги, отец не позволял им с Айнуром бездельничать, и теперь Айше умело и с удовольствием вела хозяйство.

Айнур не вошел, а ворвался в дом: ему не терпелось знать новости.

— Я видела ее. Она дикарка, — сдержанно произнесла сестра.

— Да, я говорил тебе. Это и покорило меня. Как ее зовут?

— Кажется, Ханар.

Юноша мечтательно улыбнулся. В ее имени было что-то от степных трав с их резким, пьянящим, щекочущим ноздри запахом. А еще — от криков хищных птиц, парящих в вышине неба, стука копыт лошадей, бегущих по огромной равнине. В нем таилось нечто древнее, дикое, непознанное, опасное.

— Я купил бы ее тогда, если б у меня были деньги.

Айше ахнула.

— Но зачем она тебе? К тому же теперь ты ничего не сможешь сделать. Девушка принадлежит Ахмеду эфенди.

— Мне кажется, она никому не принадлежит.

— Если даже ей так кажется, это ничего не меняет. О чем ты думаешь, Айнур? Разве отец, будь он жив, одобрил бы это? Ты должен жениться на турчанке, девушке нашего круга.

— Никто не отдаст за меня свою дочь, — мрачно заявил юноша и тут же добавил: — Возможно, это и к лучшему.

Айше похолодела. Она подумала о том, что Ахмед эфенди наверняка откажет сыну, если тот решит посвататься к ней. Хотя они с братом не совершили ничего дурного, в глазах общества их имя опорочено, как и имя их казненного отца. Вот чем в первую очередь стоит заняться Айнуру: восстановить справедливость! А между тем он думает лишь о любви и о мести.

— Значит, меня тоже никто не возьмет замуж. К тому же теперь я бесприданница.

— Богатство женщины — ее красота и добродетель. А у тебя с лихвой и того и другого.

Айше улыбнулась. Страстный взгляд Энвера тоже подтверждал, что она красива. Наверное, главное — это верить, что ты можешь быть счастлива в этом мире, мире запретов, интриг, необъяснимой жестокости и тупой покорности, в мире, где женщина является всего лишь тенью мужчины.

Глава двенадцатая

Ахмед эфенди был вне себя. Придирался к наложницам, орал на Ибрагима, а однажды запустил в Эмре чашкой. Гюльбахар без толку уговаривала Ханар покориться, Зейнаб торжествующе издевалась над ней, а Белгин жалела. Хотя Ахмед эфенди избивал курдянку, но овладеть ею не мог. Если речь шла о борьбе воль, то Ханар всегда побеждала. И тогда он решил прибегнуть к средству, какое порой применяли торговцы живым товаром для укрощения упрямых рабынь.

На Стамбул опустилась ночь. Выплыл узкий, напоминавший серебряное лезвие месяц, и повис на небе. Освещенные купола дворцов белели на фоне черных холмов, словно белая кость, воды пролива сверкали серебром, будто отражая Млечный Путь, а зеленые и красные огоньки бакенов, казалось, перемигивались между собой.

Ханар лежала в выделенной ей комнате, прислушиваясь к биению своего быстрого трепетного сердца, похожего на заточенную в клетку птицу. Где-то там, в чернильной темноте, в безбрежном океане мира, под мириадами мерцающих звезд, похожих на груду тлеющих угольков, жила и дышала степь, дышала полынным духом и… свободой. Шатры и костры, пасущиеся животные были ее частью. И даже находясь здесь, в гареме, Ханар тоже принадлежала степи, а отнюдь не чужому мужчине.

В этот час другие наложницы уже отдались на милость сладких сновидений. Их распущенные волосы темным шелком разметались по подушкам, от тел шел аромат розовой воды, на лицах застыло безмятежно спокойное выражение. И только Ханар еще не сомкнула глаз. Этой ночью Ахмед эфенди не позвал к себе ни Гюльбахар, ни Зейнаб, ни Белгин. Значит, прикажет явиться ей.

В это время Ибрагим угрюмо сообщил Эмре:

— Господин решил чем-то напоить Ханар. Когда она уснет, мы перенесем девушку на его ложе, и он, наконец, лишит ее невинности. Ахмед эфенди полагает, что это сломает дикарку, заставит ее покориться.

— А вы? — тихо спросил Эмре.

— Я против насилия. Это не поможет. Ханар не создана для украшения опочивальни и развлечения господина.

— Надо отговорить его!

— Я пытался, но он слишком зол. И слеп. Мы не сумеем помешать.

— Но это ужасно!

— Это не наше дело. И твоя, и моя судьба слишком хрупка и неверна. Она всецело зависит от расположения господина. Придется послушаться. Возьми чашу, налей чаю и как следует подсласти. Добавим туда настойку, и ты дашь ей выпить.

— Почему я, Ибрагим-ага?! — Эмре невольно отшатнулся.

— Потому что она тебе доверяет.

— Она не доверяет никому.

— И все же тебе больше, чем мне. Сделай вид, что в очередной раз пытаешься ее уговорить. Потом, как бы между прочим, предложи чай. Не получится сегодня, отложим на завтра. Я попросил Ахмеда эфенди дать нам время. Но все же хозяин ждет, поэтому будет лучше, если мы выполним поручение как можно скорее.

У Эмре в буквальном смысле слова подкашивались ноги. В свое время Ибрагим спас его от позорной участи, и принявший юношу на службу Ахмед эфенди тоже способствовал этому. Молодой евнух поклялся быть преданным этим людям. Дикарка же была для него никем. И все же он ей сочувствовал.

Эмре впервые видел человека, безразличного к золоту, равнодушного к уюту, не привязанному ни к мягкой постели, ни к нарядной одежде, ни к вкусной еде. Тем более речь шла о женщине. У Ханар был взгляд свободного человека, горячая кровь и бесстрашное сердце. У Эмре тоже имелось сердце, пусть далеко не такое храброе. И совесть. Он не мог позволить Ахмеду эфенди вот так, ни за что ни про что надругаться над девушкой. Как потом смотреть ей в глаза?!

Перед тем как направиться к Ханар, Эмре взял запасной ключ от задней калитки сада, надеясь, что сумеет вовремя вернуть его на место, и прошептал:

— Простите меня, Ибрагим-ага!

Сознание того, что он, слабый человек, способен помочь сильному, придала ему решимости.

В окна комнаты Ханар залетал ночной ветерок, играя с занавесками, точно с парусами корабля. Курдянка всегда спала с открытыми окнами, чтобы хотя бы так сохранить иллюзию свободы. Ее глаза были распахнуты, в их взоре виделась готовность к новой борьбе, пылал воистину звериный огонь. Она не знала, что в эту ночь Ахмед эфенди без труда справится с ней.

— Тебя хотят чем-то опоить, — быстро произнес Эмре. — Я не могу этого допустить. Идем. Я тебя выпущу.

Такие вещи Ханар не надо было повторять дважды. Стремительная и бесшумная, она вскочила с ложа. Эмре прихватил вуаль — без нее девушке нельзя было передвигаться по городу, — а об остальном даже не подумал. Сад раскинулся до самой ограды. Буйно цвели ранние розы, наполняя воздух сладким ароматом. В глубине сада журчал фонтан, и стояла увитая плющом беседка. Эмре прислушался. Похоже, на тропинке, ведущей к задней калитке, никого не было.

— Спрячься где-нибудь до утра. Затаись. Когда выйдешь на улицу, не снимай покрывала. Больше я ничем не могу тебе помочь.

Ханар посмотрела на Эмре таким взглядом, каким не одаривала еще никого.

— Спасибо!

Скользнув в проем, она исчезла во тьме. Евнух запер калитку. Исчерченная темными тенями дорожка была вымощена плиткой — следов не останется. Повесив на место ключ и немного подождав, Эмре направился к Ибрагиму.

— Ну что? — сразу спросил тот.

— Ага, я не выполнил поручение.

— Почему?

Ответ дался юноше с трудом:

— Ханар нигде нет.

— Что значит, «нигде»? Нет в ее комнате?

— Я поискал в саду. Везде тихо. Я не знаю, где она могла укрыться.

— В комнатах других девушек?

— Посмотрел. Все спят.

Темное лицо Ибрагима исказилось от страха.

— Если мы не найдем ее, нам конец!

Для Эмре не было секретом, что доля евнухов притворяться, хитрить, выкручиваться, лгать, что без этого им не выжить среди считавшихся «полноценными» мужчин, но по-настоящему он осознал это только сейчас.

— В чем мы виноваты? Мы ее не прятали!

— Ахмед эфенди не станет спрашивать, в чем. Просто накажет! Давай, пошли искать!

Проклиная тот миг, когда Ханар появилась в доме, Ибрагим слез с ложа. Вместе с Эмре они обошли территорию гарема. Светя фонарями, обшарили все закоулки сада, осмотрели беседку, заглянули в фонтан. Разбудили наложниц и расспросили их, а также стражу по ту сторону ворот. Разумеется, девушки ничего не видели, а охрана никого не выпускала. Оставалась задняя калитка, но она была высокой; не решетчатой, а обитой железными листами, и ее верх был утыкан остриями. Едва ли Ханар сумела перелезть через нее, равно как перепрыгнуть ограду. Ключ от калитки висел там, где он висел всегда, и войти в это помещение могли только евнухи или хозяин.

Ибрагим выглядел постаревшим на десять лет. Эмре терзался из-за своего поступка, но он уже не мог ничего исправить. Оставалось только одно — продолжать лгать.

— Что сказать Ахмеду эфенди?

Кажется, впервые старший евнух спрашивал совета у младшего.

— Не лучше ли подождать до завтра? — предложил Эмре. — Когда хозяин уйдет на службу, осмотрим дом еще раз.

— Неужели тебе не ясно, что она удрала? С утра можно было бы организовать поиски в городе, пока она не успела далеко уйти. Если промедлим, а господин узнает, что Ханар пропала еще вечером, он нас убьет.

— Он не узнает.

— Женщины могут проболтаться. Особенно Зейнаб.

— Я попрошу ее молчать.

Ибрагим покачал головой.

— Она не согласится. Черкешенка давно желала насолить Ханар. И мне.

— Зачем ей это?

— Она мечтает сделаться госпожой. Чтобы приказывать. Чтобы я кланялся ей. Раскрыв наш секрет, она возвысится, а я буду уничтожен. Ладно, — евнух махнул рукой, — иди, отдыхай. А я доложу хозяину.

На глазах Эмре заблестели слезы благодарности и раскаяния.

— Нет, Ибрагим-ага, пойдем вместе!

Абиссинец внимательно посмотрел на юношу.

— Я старший в гареме, мне и отвечать. А ты еще успеешь получить свою долю унижений от хозяев.

— Ибрагим-ага, для меня нет большего унижения видеть, как унижают вас!

— Вот и не увидишь. Я приказываю тебе удалиться. Ступай.

С этими словами абиссинец тяжелой походкой направился в покои хозяина. Разумеется, разразился скандал.

— Что значит, исчезла? — повторил Ахмед эфенди. — Просочилась сквозь стены?

— Не знаю. Мы ее не нашли, — выдавил Ибрагим.

— А до этого вы где были?! Ты дрых? А мальчишка? Два проклятых скопца упустили девчонку! Разве не твоя обязанность денно и нощно следить за тем, что творится в гареме!

Евнух втянул голову в плечи.

— Моя, господин. Но мы давно убрали все лестницы и подставки. А без них она бы не влезла на стену.

— Значит, ее кто-то выпустил. Охранник у главных ворот?

— Он все отрицает. Да и зачем ему освобождать Ханар?

— Может, это сделали девушки?

— Они спали.

— А задняя калитка? Где был ключ? Ханар могла его взять? Или кто-то другой?

Ибрагим задумался. Ответ напрашивался только один. Как большинство евнухов, абиссинец был внимательным, осторожным и близко никого не подпускал. И все же у него тоже имелась своя компания. Когда господин давал ему выходной, Ибрагим шел в кофейню на набережной, туда, где обложенные подушками посетители возлежали на диванах, потягивая дым из кальянов, в то время как слуги разносили кофе, шербеты и сладости. Хотя это был чисто мужской мир, евнухов, служивших в богатых домах, туда пускали. Они сидели отдельно и говорили о своем.

Как-то раз один из них спросил приятелей, не знают ли они, к кому можно пристроить на службу молодого евнуха.

— Его хозяин разорился, и слуги оказались на улице. Парень наивный и кроткий, боюсь, как бы не попал в плохие руки. Сами знаете, что ему могут предложить.

Ибрагим нахмурился. Он понял, о чем речь. Хотя официально в Османской империи сожительство мужчины с мужчиной находилось под запретом, на деле все обстояло иначе. Многие состоятельные люди буквально охотились за молодыми, привлекательными евнухами, обещая им большие деньги. Ибрагим находил такие вещи отвратительными.

Он встретился с юношей и побеседовал с ним. Эмре ему понравился. Его оскопили в благоприятном для этого семилетнем возрасте, когда в мальчиках еще не успевали проснуться желания, свойственные полу. Обычно такие евнухи вырастали доброжелательными, послушными, жили без ощущения потери чего-то невосполнимого. Матерью Эмре была темнокожая женщина, а отцом, скорее всего, турок. Ибрагим намекнул Ахмеду эфенди, что ему нужен помощник, даже больше — преемник.

— Когда молодой господин обзаведется женами и наложницами, я буду слишком стар и, возможно, удалюсь на покой. Мне надо успеть воспитать себе смену.

Благодаря протекции Ибрагима Ахмед эфенди принял Эмре на службу, и случилось так, что абиссинец привязался к юноше. Он не только учил его всему, что знал сам, но и рассказывал ему о преимуществе их положения, когда можно любоваться женской красотой, словно через чистое стекло, не замутненное грязными желаниями и животной похотью.