Неподкупная любовь

Молодому человеку стало жалко сестру. Женщины ограничены в передвижениях, потому всегда сильно привязаны к дому, к месту, к вещам. Айнур подумал о том, что если с ним что-то случится, Айше останется совсем одна. Когда Аллах испытывает мужчину, больше всего достается женщинам. Молодому человеку была невыносима мысль о том, что сестра может попасть в гарем какого-нибудь негодяя, который станет измываться над ее кротким нравом и хрупкой красотой. Вместе с тем он не знал, как этого избежать.

Глава шестая

Через несколько дней, устав сидеть дома без дела, Айнур вышел прогуляться. Стояла весна, и Босфор розовел от цветущих багрянников и бугенвиллий. По течению плыли легкие каики[1], издали похожие на мазки черной туши. Туман над проливом напоминал прозрачно-белое покрывало турецкой красавицы.

Осенью воды Босфора замерцают серебром от бесчисленных косяков рыбы, приплывшей из холодного Черного моря, чтобы метать икру. А зимой пролив покажет свой нрав: налетевшие северные ветры взбаламутят волны, заставят жителей Стамбула ежиться от зябкой сырости даже в подбитой мехом одежде.

Торговля не могла долго простаивать, потому многие лавки открылись. До Айнура долетали больно ранившие его слухи. Так люди болтали, что у бывшего заместителя великого визиря, Мусы паши, нашли огромные богатства, награбленные за время пребывания у власти, которые вернули в казну, что правительство султана Селима погрязло во взятках.

Народ с одобрением относился к казням и конфискациям. Кое-кто даже считал, что толк будет и от овладевшей Стамбулом янычарской вольницы: пусть бравые солдаты срезают головы преступников, как дыни! О том, что на смену одним казнокрадам пришли другие, никто не задумывался.

Помимо воли мысли юноши возвращались к предложению отца Энвера. Человек никогда не знает, что приведет его к могуществу, а что — к упадку. Наверное, в данном случае не надо действовать прямо, а стоит использовать хитрость. Что, если благодаря Ахмеду эфенди он, Айнур, сумеет приблизиться к тем, кто отдал приказ обезглавить его отца? Другой возможности не представится. Взаимоотношения служителей дворца подобны медленному плетению сложных узоров; быстро и не раздумывая, действуют лишь янычары с их примитивным умом, порывами, как у горячих скакунов, и умением обращаться с оружием.

Айнур нерешительно направился к особняку Ахмеда эфенди. Для начала он мог бы справиться о здоровье Энвера, после чего отец юноши наверняка бы вернулся к разговору о награде. Он стоял на противоположной стороне улицы, когда ворота открылись и появился Ахмед Рамиз эфенди в сопровождении евнухов, старого и молодого. На отце Энвера была изящно обернутая муслиновым полотном феска, подпоясанный атласным кушаком и столь обильно расшитый цветным шелком длиннополый кафтан, что под вышивкой не было видно ткани, темно синие шальвары и такого же цвета, только усыпанные блестками туфли с узким носком и обвязанными вокруг щиколотки парчовыми шнурками.

Едва ли Ахмед эфенди направлялся на службу. Сам не зная для чего, Айнур решил незаметно последовать за ним. Его злил вид этого благополучного, самоуверенного чиновника, и он ничего не мог с собой поделать.

Пройдя по лабиринту улиц, отец Энвера ступил под своды Крытого рынка (не потерять его в невероятном скоплении народа было делом непростым, но толчея также помогла Айнуру укрыться от глаз преследуемых им людей), а потом, к удивлению юноши, направился в ту его часть, где продавался живой товар. Это был огороженный стенами дворик, и туда допускались лишь хорошо одетые, обладающие соответствующими манерами господа.

Стояла достаточно сильная, но еще не изнуряющая июньская жара. Посреди двора располагался лепной фонтан, откуда била жидкая струйка. Айнуру страшно хотелось плеснуть на себя водой; не столько затем чтобы смыть внезапно выступившую на лбу испарину, сколько охладить свои чувства, но он боялся привлечь к себе внимание. Возможно, в его возрасте появление в этом дворе было разрешено лишь в сопровождении старших, отца или брата?

Это было единственное место в Стамбуле, где Айнур мог увидеть женщин с полностью открытыми лицами, обнаженными плечами и руками, а иногда даже — о Небо! — просвечивающей сквозь ткань грудью. В глазах юноши рябило от различных типов красоты, цвета кожи и волос. Иные девушки посылали ему манящие улыбки, и хотя Айнур знал, что это невинное озорное заигрывание, лукавое мерцание глаз всего лишь притворство, его сердце поглотил океан неведомых чувств. Какая-то невидимая, мощная древняя сила влекла его за собой. Ему хотелось избавиться от муки, коей он не знал названия.

Фасады многих мечетей, чьи купола словно плыли среди облаков, опоясывали длинные галереи с колоннами и арками, в тени которых встречались, отдыхали, беседовали мужчины. Создавалось впечатление, им нравится общаться только друг с другом. Но на самом деле Аллах создал и устроил сильный пол так, что жизнь без женщин была подобна существованию в бесплодной пустыне.

Айнур с трудом вспомнил, что он пришел сюда вслед за Ахмедом эфенди. Значит, отец Энвера желает купить наложницу? В таком случае стоит оценить его вкус!

Незаметно пробираясь вслед за Ахмедом эфенди и его спутниками-евнухами, молодой человек обратил внимание на девушку, чья красота сияла, словно звезда в темном небе. Вместе с тем в ней не было ни капли утонченности, она напоминала дикое животное, неукрощенную степную кобылицу.

Блестящие миндалевидные глаза, чуть резковатые скулы, манящие, как врата рая, губы — все ее черты были яркими, крупными. Она следила за мужчинами, будто хищница за добычей, но с намерением не соблазнить, а защититься. Айнур замер, словно пораженный громом. Он привык считать красавицей свою сестру (единственную девушку, которую он имел право видеть без покрывала) с ее правильными чертами, выразительными глазами, милой улыбкой, грациозным изгибом шеи, но теперь понял, что ошибался: на свете существовало кое-что получше.

Будь у него при себе деньги, он бы немедля купил эту рабыню (даже если бы после ему пришлось просить на улицах милостыню!), привел домой и провалился в сладкую бездну ее плоти, теряя разум в водопаде наслаждений, утопая в волнах любви. Айнур увидел, что она смотрит на него не так, как на других мужчин, с ожиданием, без опаски, и понял, что она пошла бы за ним и не стала бы его мучить. Но… что он мог? Он был нищим, отверженным, неопытным, робким, слишком молодым.

Фигуру рабыни заслонил мужской силуэт. Ею заинтересовался другой, более состоятельный во всех отношениях человек. Это был… Ахмед Рамиз эфенди! Айнур решил сбежать, но в этот миг отец Энвера неожиданно повернулся и его глаза изумленно расширились.

— Ты?!

Юноша что-то пробормотал.

— Ты ко мне?

— Я… я оказался здесь случайно. Как здоровье вашего сына?

Разумеется, Ахмед эфенди все понял. Это можно было прочитать на его лице.

— Энвер поправляется. Может, ты зайдешь его навестить? Он будет рад.

— Да. А когда?

— Приходи завтра после дневной молитвы.

У Айнура пересохло в горле, потому он сумел только кивнуть в ответ. Он знал, что должен уйти, и удалился, досадуя на себя. Ему очень хотелось узнать, купил ли Ахмед эфенди ту диковатую невольницу? Молодому человеку была невыносима мысль о том, что отец Энвера овладеет этой рабыней. А если она не дастся? Впрочем, может ли женщина не покориться мужчине?

Айнур остро ощутил необходимость действовать. Он с трудом дождался начала следующих суток. Юноша ничего не сказал Айше, хотя, наверное, сестра обрадовалась бы его решению принять помощь Ахмеда эфенди. И всю ночь, отделявшую минувший день от грядущего, на грани сна и яви к нему являлась та девушка, имени которой он даже не знал.

[1] Каик — длинное и узкое гребное судно.

Глава седьмая

Айнур шел по набережной, наслаждаясь свежим морским бризом, вновь и вновь обдумывая свои планы. Правда, теперь он точно не знал, с чем они больше связаны — с местью или с любовью.

По берегам Босфора, по праву считавшегося главной артерией Стамбула, громоздились и высились арсеналы, казармы, склады, ослепительно белые мечети, замысловатые дворцы знати и маленькие домики на сваях, издали казавшихся тонкими, словно ноги фламинго.

Айнура без промедления провели к Энверу, который в самом деле сильно обрадовался его приходу. Но при этом он также был чем-то огорчен и расстроен.

Обстановка дома Ахмеда эфенди оказалась довольно роскошной. На стенах висело много писанных золотом изречений из Корана в красивом обрамлении, в нишах стояли драгоценные вазы. Айнур невольно задал себе вопрос, куда девается имущество, отнятое у сторонников опального султана, и у него сжалось сердце.

— Ты поправляешься? — спросил он Энвера.

— Мне гораздо лучше. Какие новости в городе?

Айнур стиснул зубы. Самым главным событием была предстоящая коронация нового султана.

— Говорят, на следующей неделе Мустафа IV должен опоясаться в мечети Эйюба мечом Османа.

— Ты огорчен?

— Нет, радуюсь.

— Прости. В конце концов, мы служим прежде всего интересам империи.

— Каждый султан уверен, что соблюдает эти интересы. Пока Мустафа IV размышляет только о том, как угодить мятежникам!

— Нам не дано знать, что думает повелитель, — примирительно произнес Энвер. — Наверняка государство ожидают реформы, о коих мы не можем ничего предположить. И тот, кто останется в стороне, не сумеет ничего предпринять.

Айнур сделал вид, что не понял намека, и тогда Энвер продолжил:

— Мой отец поручил мне поговорить с тобой об этом. Он опасается, что ты не станешь его слушать, тогда как я и ты ровесники или почти ровесник. И возможно, мне удастся тебя убедить. Ему требуется помощник в делах. Молодой, расторопный, толковый.

У юноши вырвалось:

— А как же ты?

Энвер назвал должность — одну из младших во дворце, но все же весьма почетных для молодого человека. Ему предстояло служить в свите принца Махмуда[1].

У Айнура потемнело в глазах. Неплохой скачок в таком возрасте. А ему предлагают место мальчика на побегушках! Однако он сдержался и ничего не сказал. Энвер тоже был начеку.

— Отец считает, что пока тебе опасно выходить из тени. Пусть все немного забудется. Он проследит, чтобы тебя не трогали. Вас не сошлют и вам оставят дом. Кстати, как поживает твоя сестра?

Айнур насторожился. Какое ему дело до Айше?

— Она здорова.

Энвер сложил ладони.

— Да пребудет с ней вся доброта Аллаха!

— Я ей передам.

— Состояние Юсуфа Хамида эфенди, конечно, уже не вернуть, зато ты станешь получать жалованье. Так каков твой ответ?

Энвер говорил рассудительно и спокойно, не унижая достоинства собеседника, и это понравилось Айнуру.

Была единственная жизнь, которую он желал защитить, — жизнь Айше. Айнур подумал о том, что если он примет предложение Ахмеда эфенди и Энвера, сестре не придется работать. И, возможно, ему еще удастся накопить ей на приданое.

— Так и быть, я согласен.

Энвер улыбнулся.

— Слава Аллаху! Приходи завтра утром. Отец тебя примет.

Когда Айнур ушел, из-за разделявшего комнаты занавеса появился Ахмед эфенди.

— Я выполнил твою просьбу, хотя отнюдь не очарован, а разочарован этим юношей. Он дерзок от глупости. С таким характером и умом ему не сделать карьеры.

— Когда это характер и ум были важнее хорошей протекции? — резче, чем хотел, произнес Энвер.

— Протекция нужна, чтобы поступить на службу, а чтобы удержаться на ней, необходимы осторожность и хитрость.

— Такие качества появляются не вдруг.

— Посмотрим, — уклончиво промолвил Ахмед эфенди.

— Хорошо. Благодарю вас, — с явным запозданием и слегка натянуто произнес сын.

Вопреки всему, Энвер желал подружиться с Айнуром, хотя отец всегда говорил, что между служителями Порты[2] возможно только соперничество, но никак не приятельские отношения. Что ж, по крайней мере, отец не видел в сыне Юсуфа Хамида эфенди конкурента своему собственному наследнику, что в нынешних условиях было неудивительно.

— Ты утомился, — сказал Ахмед эфенди. — Отдохни, а я пойду к себе.

Лоб Энвера прорезала привычная упрямая складка.

— Я бы желал поговорить с вами еще об одном деле.

Отец попытался скрыть раздражение.

— Я тебя слушаю.

— Зачем вы купили новую девушку?

Ахмед эфенди усмехнулся.

— Глупый вопрос.

Энвер поморщился, будто в комнате дурно запахло. Отец никогда не признавался в том, что в его жизни были ошибки и не пытался искупить грехи, поэтому молодой человек произнес то, что было верхом дерзости:

— Я никогда не прощу вам смерти моей матери.

Ахмед эфенди стерпел сказанное лишь потому, что перед ним был его единственный — пока единственный! — да к тому же раненый сын.

— Моей вины в этом нет. Ее призвал Аллах.

— После того, как она лишилась единственного истинного для нее сокровища. Вашей любви!

Отец непонимающе нахмурился.

— Любви?

Энвер понял, что сказал лишнее. Как он мог позабыть, что отец знал вожделение, но не ведал сердечного чувства!

Его мать, покинувшая сей мир несколько лет назад, была для него образцом женской добродетели, мудрости и достоинства. Энвер ее обожал. Он никогда не задумывался о том, что, согласно всеобщему мнению, женщины стареют гораздо быстрее мужчин, потому как в его глазах Гюнай, «дневная луна», была самым прекрасным в мире светилом. Когда отцу было около сорока и его чресла наполнились новой силой, а положение при тайных ставленниках султана Мустафы окрепло, он захотел взять себе молодых наложниц.

Желание мужа повергло Гюнай в глубокое горе. Она надеялась остаться избранной, уважаемой, почитаемой женой Ахмеда Рамиза эфенди и матерью его единственного сына. Сперва она подумала, что решение мужа вызвано тем, что она родила ему лишь одного ребенка и он желает увеличить потомство, но, конечно, истинная причина заключалась в другом.

Чем больше у мужчины женщин, тем (вкупе со всем остальным) выше его положение в обществе. Иметь одну жену такому человеку, как он, не только не престижно, а даже стыдно — именно так Ахмед эфенди и заявил своей супруге.

Дабы прослыть образцовой женой, какой она, впрочем, всегда и была, Гюнай проглотила ревность, тем более муж не обращал никакого внимания на ее мольбы и слезы. Сначала в гареме появилась молодая грузинка, потом черкешенка и, наконец, армянка. Все девушки были молоды и красивы. Ахмед эфенди по очереди проводил ночи с каждой, а потом щедро одаривал их. Украшения и наряды доставались и Гюнай (к которой он больше не прикасался), но только они не радовали женщину, а напротив, жгли ей душу.

Будучи благородной турчанкой, она не выговаривала мужу и не злословила о его наложницах. И все же это было невыносимо. Она старалась не выдать своего горя, но оно против воли прорывалось наружу.

Энвер все понимал. Он был достаточно взрослым, чтобы испытывать стыд за отца и сочувствовать матери. В данном случае Коран не являлся для него чем-то неоспоримым, законы сердца, порядочности, совести были главнее.

Гюнай ощущала себя неполноценной, сокрушалась, что утратила свою привлекательность. Она не могла соперничать с девушками, которые были в два раза моложе нее. Они проявляли к ней известное уважение, но во многом жили своей жизнью, жизнью юных беззаботных существ: во всяком случае, так казалось законной и вместе с тем отвергнутой супруге Ахмеда эфенди.

Доля женщины — мириться с судьбой, но у Гюнай не получилось. Женщин приучают не требовать от жизни слишком многого, но она не смогла. Она стала чахнуть и спустя год после того, как в гареме появились молодые наложницы, тихо ушла на тот свет.

Энвер негодовал. Он не мог смириться с тем, что свет прекрасных глаз его матери навсегда погас, а ее волшебный голос умолк. Одно дело, когда человек покидает земной мир из-за болезни или несчастного случая, и совсем другое — из-за разбитого сердца и душевной тоски.

— Но вы не жалеете о том, что она умерла, — твердо произнес юноша, и ответ отца вбил в его душу невидимый гвоздь:

— Поскольку ее больше нет, я не вижу необходимости думать о ней.

[1] Махмуд II (1785-1839) — младший брат султана Мустафы IV, сын Абдул-Хамида I, османский сутан с 1808 по 1839 г.

[2] Порта, (Высокая, Блистательная) — здание правительства и само правительство Османской империи.

Глава восьмая

То, что Ахмед Рамиз эфенди заговорил с Ханар на пороге своего дома, было всего лишь большой уступкой необычным обстоятельствам. Все связанное с воспитанием наложницы, приучением ее к гаремным порядкам, как водится, ложилось на плечи евнухов. Хозяин был уверен, что они справятся, во всяком случае, старший, абиссинец[1] Ибрагим.

Он был родом из Африки, но не помнил ни своих родителей, ни данного ему при рождении имени. Почти всю жизнь прослуживший в доме Ахмеда эфенди, а еще раньше — его отца, Ибрагим вполне соответствовал мнению о том, что кастрированный человек, как и холощеное животное, никогда не убежит от своего хозяина. Оскопленный в раннем детстве, он отнюдь не страдал от своего положения и легко мог доказать желающим, что физическое преимущество ничто перед силой ума.

Для начала евнух сообщил Ханар, что она должна радоваться тому, что из варварского края попала в Стамбул и что ее купил такой солидный и богатый человек, который, если она будет послушной, станет дарить ей одежду и украшения. Нечто подобное девушка слышала много раз, потому не обратила на слова Ибрагима никакого внимания.

Уверенный в том, что у остальных наложниц хватит ума не поссориться с новенькой, евнух отвел ее в гарем. Пусть посмотрит, как живут другие женщины Ахмеда эфенди, и сделает выводы. Пройдя через дворик с фонтаном и переступив порог женской половины дома, Ханар очутилась в большой комнате, где стояли низкие диваны с мягкой обивкой, заваленные горами подушек. Ноги тонули в пушистом ковре, ноздри щекотал аромат благовоний. На маленьких столиках стояли кувшины с шербетом и блюда со сладостями и фруктами.

Ибрагим что-то сказал своему молодому помощнику, тот скрылся в глубине гарема, и вскоре перед Ханар предстали три девушки. Одна из них отличалась высоким ростом, гордой осанкой, строгим профилем и умным взглядом. Это была грузинка Манана, в Турции нареченная Гюльбахар. Красота второй, черкешенки Зейнаб, обладательницы сапфировых глаз, сохранившей свое настоящее имя, сверкала, как драгоценный камень. Кто-то считал глаза такого цвета «пустыми» и даже называл их «вратами ада», а кому-то они казались на редкость красивыми.

Верховодила в гареме именно Зейнаб, потому что, во-первых, изначально была мусульманкой, во-вторых, обладала безудержной страстной натурой истинной горянки. К тому же она единственная из всех осознавала: дома ей ни за что не удалось бы вырваться из беспросветной нищеты. У третьей наложницы было безупречно овальное лицо, печальные глаза цвета гречишного меда под длинными ресницами, хрупкие плечи и тонкая талия, но неожиданно тяжелые груди и широкие бедра, отчего ее фигура казалась несколько приземистой. Ее вывезли из Армении и вместо Сэды назвали Белгин.

На всех девушках были дизлык, доходящие до колен льняные панталоны, парчовые туфельки без задника и нижние рубашки гемлек. Хотя вороты рубашек обитательниц гарема скреплялись драгоценными застежками, полупрозрачный муслин не скрывал их женских округлостей.

Каждая наложница брала от жизни желаемое чем-то своим: Гюльбахар — умом, Белгин — кротостью, а Зейнаб — бесцеремонностью. Увидев Ханар, они с первой минуты отнеслись к ней по-разному. Грузинка понимала: эта девушка не виновата в том, что ее купили и привели сюда. Армянка сочувствовала новой наложнице, тогда как черкешенка была готова ее возненавидеть.

— Откуда она? — спросила Зейнаб, ткнув пальцем в Ханар.

Хотя положение черкешенки ничем не отличалось от положения остальных обитательниц гарема, в ее голосе звучали повелительные нотки.

— Она из племени курдов, — ответил Ибрагим.

— Дикарка! Она знает турецкий язык?

— Плохо, но выучит.

— Похоже, она не отличается покорностью, — заявила черкешенка, отметив воинственный взор и напряженную позу Ханар.

— Противиться ради того, чтобы противиться, бессмысленно, — вставила грузинка.

Армянка молчала, и именно к ней первой Ханар почувствовала некоторое расположение.

— Ты должна слушаться, — продолжила Зейнаб, и тут девушки впервые услышали голос новой наложницы, для которой произнесенная черкешенкой фраза была до боли знакомой.

— Тебя? — спросила Ханар, не сводя с нее взгляда.

Поскольку здесь находился Ибрагим со своим недреманным оком и второй евнух, Эмре (которого девушки нисколько не боялись), Зейнаб ответила:

— Господина.

Ханар усмехнулась, и черкешенка не выдержала:

— Она наглая и глупая!

Услышав это, Ибрагим тотчас угрожающе произнес:

— Ты смеешь осуждать выбор хозяина?

— Конечно, нет, — черкешенка с трудом выдавила улыбку, — просто…

— Ваша задача, — перебил Ибрагим, — сделать так, чтобы эта девушка прижилась в гареме. Никаких потасовок и ссор! Покажите ей, как следить за собой, подскажите, чем угодить господину. Мы с Эмре тоже займемся ею.

Попытки втолковать Ханар хоть что-то по части манер не имели успеха. Зато курдянка согласилась изучать турецкий, понимая, что без знания языка у нее будет меньше возможности вырваться из плена. Хотя прежде в ее ушах звучал поток, на первый взгляд, знакомых слов, она не понимала, что ей говорят. Но поскольку почти все, кто теперь окружал курдянку, старались обучить ее языку, вскоре она смогла выражать свои мысли и улавливать смысл чужой речи.

Как-то раз, улучив минуту, Белгин спросила у новой наложницы:

— Когда тебе дадут новое имя?

— Имя у меня есть, и я не собираюсь откликаться на другое.

— Ты должна оставить прошлую жизнь позади, иначе тебе придется тяжело.

— Мне без того тяжело. Меня увезли силой.

— Такое случается со многими. И все смиряются.

— А я не стану! Отсюда можно сбежать?

— Нет. Да и куда?

— Я бы вернулась домой.

— Разве родные примут тебя после того, как ты побывала в гареме?

Об этом Ханар не подумала. Но в ее сердце было столько ожесточенности и решимости, что она резко проговорила:

— Это неважно. Главное — вырваться отсюда!

Девушки сидели на скамье в окружении платанов и кипарисов, в ветвях которых заливались птицы, возле бассейна с тихо журчащей водой, где плавали золотые и серебристые рыбки. Рядом цвели одуряюще пахнущие розы, нежно благоухающий жасмин и ароматная вербена. Трава была ровно подстрижена, дорожки посыпаны мраморной крошкой.

Неожиданно Белгин охватила такая тоска по родной Армении, по сверкающему на фоне бледно-голубого неба, будто гигантский алмаз, Арарату, покрытым цветущими маками, словно пятнами алой крови, лугам, каменной церквушке, в которой по воскресеньям собиралось все селение, что ей захотелось завыть. Белгин чудилось, что с того момента, как она покинула родину, прошло не меньше тысячелетий, чем с тех пор, когда, согласно легенде, Ной посадил там первую розу.

К реальности девушку вернул собственный голос, повторявший то, что однажды сказала Гюльбахар, самая рассудительная и серьезная из всех троих (а теперь четверых) наложниц:

— В результате ты попадешь к другому мужчине или мужчинам, только и всего. А если тебя вернут к Ахмеду эфенди, тебе не избежать жестокого наказания.

— Какое право он имеет меня наказывать?

— Он твой хозяин и, возможно, будущий муж.

— Я его не выбирала! — отрезала Ханар.

— Разве женщина может выбирать мужчину? — удивилась Белгин. — По-моему, бывает только наоборот.

— Наши женщины выбирали. И, случалось, даже убегали из племени со своими избранниками, если родители были против их брака. — Она помолчала, вспоминая просторы, где эхо человеческого голоса замирает высоко в небесах, а не мечется в тесных каменных стенах, а после заметила: — Я не понимаю, чему вы радуетесь?