Неподкупная любовь

— Но ты все-таки спас моего сына.

— Я не знал, кто он.

— Думается, ты сделал бы это в любом случае, ибо я верю, что в твоей груди бьется благородное сердце. Как звали твоего отца?

— Юсуф Хамид эфенди.

Во взоре отца Энвера мелькнула тень узнавания и даже больше — некоторого смятения, но он мгновенно взял себя в руки и произнес с долей приличествующей случаю скорби:

— Я его не знал и даже не слышал такого имени, тем не менее приношу тебе свои соболезнования. Полагаю, ты достойный сын своего отца.

[1] Узкий изогнутый залив, впадающий в пролив Босфор в месте его соединения с Мраморным морем.

[2] Анатолия — древнее название п-ва Малая Азия; азиатские владения Турции.

[3] Топкапы — главный дворец Османской империи до середины XIX.

[4] Соленый творог, засушенный в виде шариков.

Глава третья

Сколько себя помнила Ханар, ее стихией, ее миром, ее вечной дорогой была степь. Степь, чьи травы то позолочены зноем, то густо зелены от напитавших их дождей, то выбелены утренней изморозью. Степь, где есть желтое солнце и серебристая луна, сизые облака, сбившиеся грудой у горизонта, жаркое марево, ползучие туманы, хороводы птиц над головой и бесчисленная, зачастую невидимая живность под ногами. И ветер, вечный ветер, ласковый, как прикосновение материнской руки, или грозный, как дыханье сказочного дракона.

Ханар и имела дом, и не имела дома. Сейчас люди сидят в шатрах, а через несколько минут опорные решетки и шесты сложены, кошмы скатаны, и племя течет по степи рекой, подгоняя скот, под единым для всех куполом высокого неба.

Она привыкла к бескрайнему пространству и постоянному, порой казавшемуся бесцельным движению, жгучему солнцу, мерцающим звездам и таинственной холодной луне. Ей была неведома стесненная стенами жизнь, как и мечты о чем-то ином или большем, чем то, что она имела с рождения.

Ханар была ладной, красивой девушкой, и не один парень украдкой смотрел на нее, когда она шла за водой с узкогорлым кувшином, придерживая его тонкой смуглой рукой, осторожно ступая босыми ногами по колкой траве.

Любовались, но свататься не спешили: семья Ханар, в коей было двенадцать детей, была очень бедна. Их шатер был таким старым, что его постоянно приходилось латать, впрочем, как и одежду. Лет с десяти Ханар все наставляла и наставляла подол своего платья, так что он весь состоял из разноцветных лоскутков.

Внешне она была обычной девушкой, с тонким и гибким, как ива, станом, но внутри нее таилась недюжинная сила. Когда она ехала на приземистом, злом, готовом сорваться на рысь жеребце, крепко сдерживая его поводьями, ей чудилось, будто они слиты воедино, и его мощь плавно перетекает в ее девичье тело.

Как всякая девушка племени курдов, Ханар была бесстрашной и свободной. Как многие другие бедняки, она довольствовалась самой простой пищей, вроде пресных лепешек, сыра, масла и кислого молока. Курды редко ели плов: забой скота считался расточительством, животные значили слишком много, чтобы использовать их в пищу. Что бы ни случалось, главным для людей оставалась забота о стадах.

Курдянки не носили покрывал; случалось, сами выбирали себе мужей и полноправно участвовали в жизни племени. Многоженство не приветствовалось, разводы исключались, потому, несмотря на бедность и суровую жизнь, зачастую семьи были дружными и крепкими. Племя платило шейху дань, исчисляемую количеством шатров. Но Ханар не вникала в такие дела, так же как не имела понятия, что территория, по которой кочевало ее племя, входит в состав Османской империи. Более того, девушка очень удивилась бы, узнав, что степь может кому-то принадлежать.

Читать и писать она не умела, научилась только считать, дабы следить за количеством животных. Знала сказки и песни: то, что, собственно, и требовалось знать будущей жене и матери. Школой служили вечерние женские посиделки, полные живых, откровенных бесед. Ханар привыкла к бескрайней степной тишине, нарушаемой столь привычными и знакомыми звуками, что все постороннее тут же замечалось и резало слух. Потому в то роковое утро, различив вдалеке стук копыт чужих лошадей, она сразу насторожилась.

Было время сбора лекарственных трав, и девушка отошла довольно далеко от того места, где раскинулись шатры. Она стояла, то оглядываясь назад, то глядя вперед на приближавшихся всадников. Когда они подъехали к ней, Ханар увидела, что они не ее народа, иначе одеты, да к тому же вооружены. Непривыкшая к коварству, насилию, равно как к внезапным переменам в своей жизни, она больше удивилась, чем испугалась.

Окружив курдянку, мужчины принялись разговаривать между собой на языке, которого она не знала.

— Чудо, как хороша! Быстрые глаза, гибкий стан, густые волосы, стройна и свежа!

— Она вся пропахла дымом, мокрой шерстью и молочной сывороткой. Дикарка!

— И что? Отмыть, приодеть и будет что надо! Естественность — вот что есть совершенство. Мужчины на рынке передерутся из-за нее.

— Увезем?

— Не советую. Она из курдов. Они очень воинственны, даже женщины. Снарядят погоню и перебьют нас.

— Тогда попробуем взять ее по согласию? Эти курды совсем нищие. У них нет ничего, кроме рваных шкур, деревянной посуды, да бурдюков с кислым молоком. Думаю, отец девчонки отдаст ее почти даром.

— А мы заработаем на ней немало золотых монет!

Один из мужчин обратился к Ханар на ломаном курдском:

— Эй, красавица, покажи дорогу к шатру твоего отца!

Степнячка не спешила откликнуться на неожиданную просьбу. Зачем им ее шатер? Если свататься, то они чужестранцы, а курды выдавали девушек только за своих. Если враги, то их слишком мало, чтобы они могли одолеть мужчин ее племени.

Законы гостеприимства взяли верх: Ханар кивнула и пошла впереди всадников, не подозревая, что они любуются ее грациозными, гибкими, бессознательно отточенными движениями, туго стянутыми со лба и висков, заплетенными в косы волосами, хотя и не украшенными ни единой ленточкой или монеткой, зато спускавшимися ниже талии.

Появление незнакомцев вызвало в племени переполох. Однако узнав, что им ничто не грозит, курды успокоились. Перед гостями появились миски с сухими творожными и сырными шариками, пиалы с пахтаньем и кислым молоком. Резать ягненка, по мнению хозяев, было еще рановато.

Подушки, подложенные под спины турок, были жесткими. Струящиеся отовсюду запахи — пота, мочи, кизяка, скота, младенцев и старцев, разъедающего глаза дыма казались отвратительными. Но гости мужественно терпели: задуманное ими стоило и не таких неудобств.

Отец Ханар, жилистый мужчина, выглядевший лет на двадцать старше своего возраста, не сразу понял, чего хотят иноземцы.

— Кто-то из вас хочет жениться на моей дочери?

— Нет. Мы отвезем ее в Стамбул — самый главный город Османской империи. Там живет много богатых людей, желающих взять в свой дом красивую девушку.

Отец Ханар выглядел озадаченным.

— Ей будет хорошо?

— А ты как думаешь! Она будет жить в богатых покоях, хорошо одеваться, каждый день есть плов и сладости. Твоей дочери не придется работать. Она увидит столько чудес, сколько ей не могло пригрезиться в самых волшебных снах! И мы хорошо заплатим тебе. Сколько ты хочешь?

Они рассчитывали, что две последние фразы решат все, но ошиблись. Мужчина повернулся к дочери, которую и не подумал отсылать, как обычно бывало в таких случаях и к чему привыкли турки.

— Что скажешь, Ханар?

Брови девушки были сведены вместе, а рот решительно сжат. Разомкнув губы, она твердо произнесла:

— Я не хочу.

Турки с трудом сумели скрыть досаду и злость. Один из них с притворной ласковостью обратился к девушке:

— Не хочешь попасть в Стамбул? А ты когда-нибудь бывала в городе? Видела что-то, кроме своей степи?

Ханар посмотрела ему в глаза. А что видели эти люди? Кроваво-красные пятна маков, покрывавшие землю до самого горизонта? Первый солнечный луч, золотым клинком разрезающий небо, или стаи птиц, пересекавших его подобно темной реке? Ее сердце было распахнуто этому миру, она принимала его всей душой и постигала всеми чувствами. И не желала знать ничего другого. А еще она не ведала страха перед тем, чтобы сказать правду в лицо и поступить согласно собственной воле.

Отец Ханар развел руками.

— Мы бедные люди и едва ли когда-нибудь станем богаче. Если моя дочь не хочет ехать, так тому и быть.

Турки были потрясены. Этот нищий старик упускал возможность заработать! Османы слышали, что курды впечатлительны, как дети, но не знали, что они еще и глупы.

Гости попросились на ночлег, и хотя шатер был переполнен, им не отказали. Когда над степью рассыпались звезды, яркие и крупные, будто драгоценные камни в царской короне, они прокрались на женскую половину, набросили на голову Ханар мешок, заглушив ее сдавленный крик, и выволокли наружу. Их кони были быстры, а отцу девушки они оставили щедрую плату в надежде, что, поразмыслив, он не станет снаряжать погоню.

Они благополучно встретили утро, а потом начались проблемы. Мужчины привыкли к покорным женщинам, но эта была иной. Руки Ханар, которыми она сбивала масло в овечьей шкуре, неустанно катая бурдюк взад и вперед, оказались неожиданно сильными, а ее белые, крепкие, не знавшие сладостей зубы на удивление острыми.

— Оставим ее, — сказал один из османов, утомленный борьбой и лишившийся немало волос из своей бороды. — Эти курды не покоряются никому, даже судьбе!

— Нет, она слишком дорого стоит, — возразил другой. — Такую силу и страсть сполна оценят в Стамбуле!

— Там ценят покорность, слабость и глупость.

— И красоту. А этого девчонке не занимать.

Ханар связали, хотя обычно в таких мерах не было нужды. Девушки из турецких провинций — армянки, гречанки, черкешенки, особенно бедные, — были рады возможности попасть в гарем богатого османа. Это избавляло их от нелегкой доли в родных краях. Благо на происхождение, состояние, образование наложниц никто не смотрел, все решала внешность. И покорный нрав, которого у Ханар не было и в помине.

В своей жизни она руководствовалась не разумом, а инстинктом, порожденным вольным степным воздухом. Хотя Ханар была мусульманкой, она не имела привычки молиться. Считалось, что для этого существуют ученые люди, коих она никогда не видела, а простые смертные вроде нее, заслуживают свои скромные блага не обращением к Аллаху, а неустанным трудом. К тому же она слабо верила в существование того, кто может быть главнее, выше, свободнее неба, солнца, луны, звезд, воздуха и ветра.

Глава четвертая

По приезде в Стамбул мужчины постарались поскорее избавиться от дикарки. Ханар доставляла немало хлопот. Грызла веревки, отказывалась от еды, плевалась, кусалась, брыкалась, что-то гневно говорила на своем языке. В дороге она увидела немало диковинных вещей, но они не произвели на нее ни малейшего впечатления, равно как украшения и новая одежда. Она хотела вернуться домой.

Между тем отец Ханар, подсчитав выручку, быстро смирился. По его мнению, таких денег он бы не заработал за всю жизнь, а теперь семья сможет выгодно выдать замуж дочерей, купить сыновьям хороших жен и тем самым возвыситься среди соплеменников.

Попав в Стамбул, нередко называемый главным изумрудом в короне Османской империи, Ханар не сумела его оценить. Здесь было пыльно, душно, грязно и шумно. Узкие улицы напоминали пересохшие ручьи, дома отгораживались от внешнего мира глухими стенами, балконы затеняли без того темные уличные проходы. Хотя Ханар часто погружалась в себя, вспоминая прошлое, ту жизнь, которой ее лишили, все же в дороге у нее хватило ума присматриваться, прислушиваться, запоминать незнакомые слова. Это было необходимо для дальнейшей борьбы с теми, кого она считала своими врагами.

Ее заставили помыться, а потом заплели волосы в тонкие косички. Дали новое платье и обувь. Втолкнули в большое помещение вместе с десятками других девушек. Здесь было много грациозных чернооких красавиц, говорящих на разных языках, что исключало возможность с кем-то подружиться или что-либо разузнать. Похоже, никто из пленниц не помышлял о побеге, но Ханар думала только об этом.

Рабынь кормили пловом, в коем было много мяса, виноградными листьями, начиненными бараниной и рисом, овощами и фруктами, всевозможными сладостями, поили шербетом, чаем и кофе: ничего подобного Ханар никогда раньше не пробовала. Водили в хамам, баню, где девушки сперва утопали в мыльной пене, а потом словно снимали с себя прежнюю кожу и рождались заново, а их тела становились похожими на нежные розовые бутоны.

В бане полагалось ходить в шлепанцах на высокой деревянной платформе — считалось, что они предохраняют ноги от жара и не дают поскользнуться на мокром полу. Однако Ханар так и не рискнула их надеть, именно потому, что боялась упасть.

Однажды к ним явился мужчина с бабьим лицом, а с ним неприятная с виду старуха.

— Здесь все девственницы? — спросила она. — Кто нет, выйдите вперед.

Никто не вышел, тогда заговорил мужчина:

— Вас осмотрят. И тех, кто солгал, жестоко высекут.

Вперед выступили две девушки, и их тотчас куда-то увели.

А потом пришел черед осмотра. Хотя Ханар еще не спала с мужчиной, она не представляла, что это важно кому-то, кроме ее будущего мужа. Когда ее попытались заставить раздвинуть ноги, она ударила пяткой в челюсть старуху, а потом укусила за руку евнуха. Ей пригрозили наказанием, но она ничего не боялась. Мало что могло сравниться с потерей родины, близких, всего, чем она жила с детства. Все, что окружало ее сейчас, казалось отравленным ядом притворства, насилия, зла.

По закону мусульманки не могли быть чьей-то собственностью и обращаться в рабство, но власти закрывали на это глаза. К удивлению и возмущению Ханар, многие девушки желали поскорей очутиться в гареме. Они охотно выставляли себя напоказ и без колебаний выполняли унизительные приказания торговцев и покупателей.

Дикарка Ханар не собиралась становиться бессловесным скотом; на нее не действовали ни уговоры, ни угрозы. Бить ее было опасно — девушка могла потерять в цене. Наконец ее все-таки выставили на продажу, хотя Ханар не позволила ни насурьмить себе брови, ни набелить лицо, ни натереть ладони хной. Однако у нее были сверкающие глаза, гладкая чистая кожа, высокая грудь, тонкая талия, крутые бедра и стройные ноги.

Во дворе, куда вывели курдянку, толпились мужчины, в основном среднего, а то и пожилого возраста, с солидной внешностью и толстыми кошельками. Иные господа заставляли невольниц открывать рот, прохаживаться, щупали их бедра и грудь. Одни девушки при этом смущались и плакали, другие старались сохранить невозмутимость, а третьи улыбались и даже смеялись.

Ханар ждала. Ждала, когда представится возможность вцепиться зубами в чью-нибудь руку или лягнуть кого-то ногой. А то и плюнуть в лицо. Покупатели останавливались возле нее, о чем-то спрашивали торговца, но не выказывали серьезных намерений. Они находили Ханар дикой и грубой. В моде были утонченные девушки, желающие услужить своему господину, способные разжечь в мужчине огонь вожделения изысканными и искусными способами. Никому не хотелось возиться с той, что способна проявить непокорность.

Ханар внимательно наблюдала за тем, что творится вокруг. Она заметила человека, в чьем взгляде сверкал неподдельный интерес. Это был юноша с красивым тонким лицом, выразительными жестами, хорошо одетый и немного нервный. Похоже, очутился в этом дворе по чистой случайности. Неожиданно Ханар призналась себе, что согласилась бы, если ее купил именно он. Юноша был привлекателен, молод и на вид совсем не опасен. От него она смогла бы сбежать.

Ханар решила, что не станет противиться и если этот человек заплатит за нее, пойдет следом за ним. Она видела, как юноша в нерешительности кусает губы. То ли у него не хватало денег, то ли он чего-то боялся, но он так и не приблизился к ней, зато подошел другой, старше, лет сорока с небольшим. На нем был богато расшитый кафтан и атласный кушак. За спиной господина стоял пожилой тучный черный евнух и еще один, юный, стройный, с более светлой кожей и приятным лицом.

Помимо всего прочего, Ханар довелось узнать, что в этом извращенном мире существуют странные существа, не бывшие женщинами, но и не считавшиеся мужчинами. И самое страшное, что такими их сделали люди.

Судя по всему, приглянувшийся ей юноша хотел улизнуть, но не успел: второй господин заметил его и что-то удивленно произнес. (Поняв, что они знакомы, Ханар испытала невольное разочарование). Юноша ответил — в его тоне слышалась досада. Некоторое время мужчины о чем-то беседовали (Ханар улавливала только отдельные знакомые слова), потом молодой все же ушел, а тот, что постарше, обратился к торговцу:

— Кто эта рабыня? Откуда?

— Курдянка. Эта невольница не может похвастать утонченными манерами, но она свежа, как только что сорванная трава.

— Вот именно — трава, — заметил покупатель. — Цветком ее трудно назвать.

— Вы вылепите из нее все, что захотите.

— Не думаю. Она напоминает мне не глину, а камень.

— Вы правы, эфенди, — признался торговец. — Ее будут ломать, пока не сломают, станут обтесывать, уродуя созданное Аллахом. Но если эта девушка попадет в добрые руки хорошего человека…

Мужчина разглядывал невольницу. У него уже было три наложницы, и он подыскивал четвертую. Возвысившись при новом султане, он мог позволить себе иметь много женщин. Хотя его наложницы принадлежали к разным народностям и не были похожи характерами, у них все же имелось нечто общее, кроме красивой внешности: они были покорными и послушными. Ему же хотелось чего-то необычного, особого. Зажигательного. В глазах упрямой рабыни были решимость и сила, и, как ни странно, именно это делало их такими прекрасными. Дочь степей вовсе не желала никого пленять и в то же время пленяла.

Мужчина понимал, что эта курдянка наверняка проявит упрямство, но это лишь разожгло его страсть. Он представил, как возьмет ее на ложе, и в нем забурлила кровь.

— Она девственница?

— Не сомневайтесь, господин.

Покупатель сделал знак черному евнуху, и тот достал кошелек.

— Беру. Как ее зовут?

— Ханар, — ответил обрадованный торговец. — Хотя вы можете назвать ее любым именем. Для начала лучше заприте ее, эфенди, а то она может сбежать. Вы видите, я честен с вами.

— Я ценю это, а потому даю за нее столько, сколько ты просишь.

Несмотря на свой упрямый нрав, Ханар выглядела испуганной. Кажется, впервые со дня плена ее гордо расправленные плечи сгорбились, поникли. Она чувствовала, что не вырвется от этого мужчины, особенно если он посадит ее под замок. У него был слишком властный и жесткий взгляд, он привык, чтобы ему повиновались.

— Она знает язык?

— Говорит еще плохо, но многое понимает. Главное, в ней нет притворства. Все намерения и мысли этой девушки вы прочтете в ее глазах.

Когда на невольницу накинули легкое покрывало, она сбросила его, резко мотнув головой.

— Не привыкла, — примирительно произнес торговец. — Их женщины не закрывают лица.

Глаза нового хозяина курдянки недобро сузились, но он ничего не сказал.

Ханар вывели с той части базара, где продавались рабы, и повели по лабиринту узких, стиснутых лавками проходов. Знаменитый стамбульский Крытый рынок, Капалы Чарши, представлял собой целый город. Корзинщики, кожевники, сапожники, скорняки, оружейники, чеканщики по серебру и меди, ювелиры, торговцы коврами и фруктами занимали отведенные для них ряды. Стоял такой шум, что нельзя было расслышать ни собственных слов, ни дыхания, ни шагов.

Ханар вертела головой, соображая, можно ли сбежать, воспользовавшись толчеей, нырнуть в какой-нибудь проход, как в нору, но старший евнух крепко держал ее связанные руки. Она попыталась встретиться взглядом с младшим, прикидывая, нельзя ли перехитрить его или разжалобить, но тот сразу отвел глаза.

Они шли мимо величественных мечетей, конаков знати с крутыми черепичными крышами, множеством окон и балконов, нависавших над улицей и поддерживаемых деревянными консолями. На улицах толпилось много мужчин, но кое-где навстречу попадались и женщины, чья красота была надежно спрятана под слоями ткани, а ум и воля придавлены грузом запретов и правил.

Наконец Ханар привели к дому, за порогом которого ей предстояло навсегда расстаться с прежней жизнью, и человек, который отныне считал себя ее хозяином и господином, небрежно произнес:

— Не противься. Это воля Аллаха, а он всегда знает, как правильно поступать и что во благо каждому смертному. В свою очередь разумный человек должен стараться обратить обстоятельства жизни себе на пользу. Сейчас ты встретишься со своими будущими подругами, которые объяснят тебе, что такое женское счастье.

Глава пятая

Когда Ахмед Рамиз эфенди переступил порог дома Айнура, Айше быстро скрылась из виду.

— Это моя сестра, — пояснил молодой человек.

Как ни был молод и неопытен Айнур, он сразу заметил, что отношения Ахмеда эфенди и Энвера далеки от идеальных. Возможно, внешне этот юноша был послушным сыном, но в его душе тлела некая обида на отца, зрело несогласие с какими-то его решениями. Вопреки всему, Айнур почувствовал симпатию к Энверу. Он хорошо знал, что такое отцовская власть, определяющая будущее, решающая судьбу, руководящая помыслами детей.

— Воля Аллаха, ты жив! — воскликнул Ахмед эфенди, увидев сына.

— Слава Всевышнему и спасибо обитателям этого дома, — ответил Энвер.

— Конечно. Кстати, я сегодня же подам соответствующий рапорт — напавшие на тебя люди будут найдены и наказаны.

— Лучше отблагодарить тех, кто меня спас.

— Я предлагал им награду и помощь, но Айнур отказывается. — Ахмед эфенди бросил на юношу выразительный взгляд.

— У него есть на это причины.

— Я понимаю. Ты можешь встать? У ворот ждут носилки.

— Я попытаюсь.

— Давайте, я помогу, — неожиданно для себя предложил Айнур.

Морщась от боли, Энвер доковылял до ворот, опираясь на плечи отца и своего спасителя. Он еще раз сердечно поблагодарил Айнура, и тот сдержанно кивнул.

Перед тем как тронутся в путь, Ахмед эфенди сказал юноше:

— Если ты решишь принять мою помощь, то знаешь, где меня найти. Ты не будешь выглядеть просителем. Я сочту за честь тебя вознаградить.

Тот усмехнулся в душе. Многие облеченные властью люди с легкостью воображают себя волшебниками, между тем больше всего на свете он хотел бы вернуть то, что невозможно вернуть: отца и будущее, которое было уготовано ему, Айнуру, до свержения Селима III.

Когда Ахмед эфенди ушел, молодой человек позвал сестру и рассказал ей об отце Энвера.

— Он думал меня купить, но я отказался! — гордо заявил он.

— Он хотел не купить тебя, а отблагодарить, — возразила Айше.

— И втайне посмеялся бы надо мной, как смеются сторонники султана Мустафы над поверженными врагами. Я не дам ему повода для торжества.

Айше печально вздохнула. Брат тешил свое самолюбие, а она размышляла, на что им жить.

— Когда нам предстоит покинуть дом?

— Нас известят. Это может произойти в любой момент.

— Мы лишимся даже личных вещей?

— Не думаю, что дойдет до того, что у тебя отберут одежду и украшения, и все-таки самое ценное надо спрятать.

— У меня есть золото, которое можно продать, — сказала Айше, и Айнур тотчас возразил:

— Я никогда не допущу, чтобы ты лишилась своих украшений.

Сделав паузу, девушка нерешительно произнесла:

— Как думаешь, Ахмеду эфенди под силу сделать так, чтобы нам оставили дом?

— Ты снова об этом! — воскликнул Айнур. — Говорю тебе, я не желаю пользоваться его подачками!

— Но мы родились и выросли в этом доме. Его стены хранят память о наших родителях и о нас самих.

Юноша ничего не сказал, но днем заметил, как Айше разглядывает немногочисленные сохранившиеся в доме безделушки, узкогорлые вазы, проводит рукой по коврам. В эти минуты вокруг девушки словно витала тень ее несбывшихся мечтаний. Сестра была права: чудесные теплые краски, мягкие линии старинных узоров воскрешали воспоминания об их детстве, как и мысли о давних, канувших в небытие временах, когда Айнура и Айше еще не было на свете.