О людях и зверях

– Это щенки малинуа, – показал Сергеевич на просторную клетку с худыми, инфантильными щенками. Лишь один из них приподнял голову на наши голоса; я думал, он мне улыбается, но песик лишь зевнул и опустил мордочку на лапы, тесней прижавшись к братьям и сестрам.

– Вялые они что-то, – сказал я, поднимаясь с колен.

– Они просто отдыхают. Пошли дальше.

Следующая клетка тряслась, будто туда поселили особо буйного военного. На самом же деле там устраивали переворот черные как смола лабрадоры, полуторамесячные от силы. Ни один не мог остановиться хотя бы на секунду и разглядеть мир вокруг себя. Им надо было бегать, грызть, облизывать кого-нибудь, переворачиваться на спину, выкручиваться из-под чьих-нибудь лап. Сколько их там находилось, я так и не успел разобрать.

– Восемь, – небрежно бросил Валерий Сергеевич.

– У вас наметанный глаз, – удивился я.

Он улыбнулся.

– У меня хорошая память.

Идти к остальным я вежливо отказался. Валерий Сергеевич не возражал – судя по его выражению лица, он с удовольствием отдал бы меня назад начальнику.

– В принципе, я тебе все показал. За пределами части есть учебные поля, где проводятся занятия с розыскными собаками. Если хочешь, можешь сходить с какой-нибудь группой, посмотреть как все проводится.

– Хорошо. А сейчас что?

Мы уходили с отдела разведения собак через тренировочную площадку, где щенков обучали преодолению различных препятствий, где с ними игрались мячиками и тряпками – баловали, как мне показалось.

– Валерий Сергеевич!

Мы обернулись. В дверях здания отдела стояла женщина лет тридцати. Черный пучок волос, собранный в хвост, и военная форма. Форма, кстати, всем женщинам придавала вид гладильной доски, невзирая на вид внешности. Одним словом, какой красивой бы женщина не была, одевая форму она превращалась в гадкого утенка, в золушку или горбуна из нотрдама – кому какое определение больше подходило.

– Вот так и убивают в женщине женщину, – тихо пробурчал я, чтобы мой экскурсовод не услышал.

– Валерий Сергеевич, может… – женщина показала кулак, выставив большой палец и мизинец в стороны, и дернула рукой вверх ко рту, будто переворачивая что-то.

– Я попозже зайду, – помахал он ей рукой, и женщина исчезла в помещении.

– Они вам выпить предлагали? Посреди рабочего дня?!

Я еще долго вспоминал этот алкоголический жест. Но Валерий Сергеевич лишь похлопал меня по плечу.

– Это они так дурачатся. Чаем меня поят с печеньями. Не переживай.

– А то я подумал… – презрение сменилось спокойствием. Не полностью, к сожалению: осадок от увиденного все-таки остался. Моя б воля – каждый, на чей язык упала б капля спиртного, падал бы замертво там, где стоял. Безжизненным мешком – раз! – и все. И не надо было бы никаких кодирований, молитв и всего остального. Уроки усваиваются один раз. Если сломался – значит нет смысла повторять дважды. Мой учитель истории однажды сказал классу очень мудрую вещь, которую я осознал лишь семь лет спустя: знание – это не означает держать информацию в голове. Это следовать тому, что ты знаешь. Если курить – плохо, и ты не куришь – значит, ты знаешь, что курить вредно. И так далее. Остальное – попросту собачий лепет; оправдания, которыми пользуются лентяи.

– Что ж, – сказал Валерий Сергеевич после путешествия по части, – ни много ни мало – сорок два гектара. Пока что располагайся в преподавательской. Стол у окна напротив входа. Там сейчас никто не сидит. Если надо будет – тебя позовут. Вопросы есть?

– Пока нет. Спасибо вам.

Валерий Сергеевич протянул руку.

– Тогда бывай здоров. – Он крепко пожал мою ладонь и удалился. Я в свою очередь повернул направо в украшенном кубками зале и нырнул в коридор, напоминающий жалкую пародию подземного перехода.

– Ай, блин!

На выходе оказался слишком низкий потолок. Так я встретил свое рабочее место: со звездами в глазах и болью в затылке .

Кабинет был просторным: шестнадцать столов, размещенных по двое буквой «т», плакаты, обучающие правильной организации проведения занять и выполнению тех или иных упражнений по поискам наркотических или взрывчатых веществ; сухая, наполовину истощенная юкка. На каждой боковой стене висело по учебной доске для заметок; над той, то была слева у входа, красовалась икона. У военных все просто: в обычном кабинете –икона, у начальника – президент. Каждому свое.

Никого не было. Мне повезло. Я мог спокойно сесть за стол, послушать тишину пару минут и открыть книгу, которую захватил с собой. Пять лет. На целых пять лет этот стол будет ждать меня почти каждый день. Ни холод, ни дождь, ни жара ему будут нипочем, никакой ветер его не сдует. Максимум, что случится – меня заставят перебраться на другое место. Так, для разнообразия. Видно, мой стол служит хорошим стартом для новичков.

Я достал с камуфляжного портфеля второго «Гарри Поттера». Раскрыл на пятой главе и вдруг у начальника в кабинете развеялись магнитные маразматические бури, и он заорал:

– ДОМС!!!

«Ну вот, начитался» – подумал я.

– Домс!

– Да иду я, иду, – огрызнулся. На этот раз спускался и поднимался я переходом в полусогнутом состоянии, дабы не получить полковника раньше времени. «Вот как им тут мозги отшибает – парапетом этим» – пришло вдруг мне в голову.

– Значит так, товарищ Кирилл, – сказал подполковник, когда я появился на пороге. Он покачивался поступательными движениями вперед-назад, держа руки в карманах: похоже, сейчас меня будут любить и жаловать. – Отправляешься на ГССС, там возле автомобилей занимается старший лейтенант Бевз. Посмотришь, понаблюдаешь… может, научишься чему-нибудь. Вопросы есть?.. – он сказал это с тоном, не терпящим лишних вопросов. Так, наверное, здесь спрашивали все.

– Понял. Разрешите идти?

– Иди.

Развернувшись, я вышел из цикла.

В открытых дверях тепло и приветливо светило солнце. Созревала середина лета, от чего вся зелень становилась яркой и пышной. Я закрыл глаза. Ощутил, как тепло течет по лицу. Полегчало; ненамного, но достаточно, чтобы на секунду забыть про место, где я находился. Однако миг спустя прерывистый гогот охрипшей гиены стащил меня с неба на землю – скорее всего, начальник рассказывал очередной «не бородатый» анекдот.

– Что ж… старший лейтенант Бевз, – разговаривал я сам с собой. – К тебе идет сюрприз.

Глава 2. Cirque du Soleil

– Так… таак… Хорошо… Хорошо–хорошо, пусть идет… Не мешай ему, пусть сам… Куда ты… Не отвлекай… Уйди. Уйди оттуда! Ну! Ну! Она пометила… Бросай! Бросай этот долбанный апорт!.. Оооох…

– Старший лейтенант Бевз? – уточнил я, не спеша подходя со спины.

Кричащий офицер обернулся и – за что я был ему благодарен – не стал высокомерно разглядывать меня с головы до ног как старший по званию. Мой одногруппник, имея звание старший солдат, уже ощущал себя верховным громовержцем, поглядывая на обычных солдат как на мавров. Здесь же меня удивило относительное равенство.

– Да.

– Я лейтенант Домс. Меня к вам направил подполковник Орел.

– Да, – кратко ответил он, щелкнув пальцами – к нему подбежал худощавый курсант с рассеянным и несколько запуганным взглядом.

– Н-начинать, товарищ старший лейтенант? – спросил он, пытаясь удержать непослушную овчарку, которая рвалась к машине как заведенная.

Бевз жалобно посмотрел на курсанта: форма была ему велика и висела на дряблой спине похуже, чем на вешалке.

– Ты знаешь, что делать? – вздохнув, произнес Бевз.

Курсант кивнул.

– Точно, Киреев?

– Да, товарищ старший лейтенант.

– Приступай, что ли…

Курсант отошел от нас, остановился в двух метрах перед старым, пошарпанным временем и клептоманами жигулем; овчарку с горем пополам удалось усадить возле ноги. Ненадолго: суке было плевать на того, кто ее держит, лишь бы броситься на машину.

Я не понимал что творится, пока другой курсант – относительно идентичный типаж – не показался у заднего левого колеса. В руках он держал оранжевый мячик, а лицо корчило обезьяньи гримасы. Курсант прыгал, пыхтел, лупя мячиком по автомобилю, добежал до радиатора – суке в это время полностью сорвало крышу – оставил мячик на радиаторе и, демонстрируя собаке пустые ладони, отошел. Собака уже никак не реагировала на помощника; ее бешеное рвение к мячу едва удерживалось бедным худым парнишкой. Курсант как-то изловчился, закрыл глаза собаке. Помощник забрал с радиатора мяч. Киреев поднес к собачьей морде баночку для сбора анализов, в которой лежали ватные тампоны, приказал понюхать и, убрав руку, крикнул: "Кора, ищи"!

Сука, видно, только и жила ради этих слов. Чуть не сбив с ног дрессировщика, Кора помчала к месту, где только что, ну вот только что лежал мяч, и… замерла. Она не моргала, не шевелилась. Я подумал, что у Коры остановилось сердце из–за подобного лохотрона.

– Киреев… – сквозь зубы прорычал Бевз.

Киреев изрядно вспотел. Подражая своей собаке, он не сдвинулся с места. Вся картина напоминала военную репку: жучка пялится на машинку, хозяин палится на жучку. Пялятся-пялятся – ни хрена не получается.

– Киреев, делай что-нибудь…

– Кора… Корочка.

И тут Бевз не выдержал.

– Какая на хрен корочка?! Хлебная, мать твою, корочка?! Уводи ее отсюда! Где закладка?! Ты знаешь где закладка?!

– В б-багажнике.

– А она где стоит?!

– У радиатора.

– А ты что должен был сделать?

Курсант думал вечность и секунду. Секунду и вечность. На его виску, прямо под козырьком зеленого пельменя, вздулась вена. Еще миг и его либо хватит удар, либо он испражнится на месте. Киреев был за первое.

– Направить, товарищ старший лейтенант…

– А ты что делал?!

– Ничего.

– Ничего… ничего… – сдался старший лейтенант Бевз. Он высморкался в платок, спрятал его в нагрудный карман. Поднял голову к небу, моля о том, чтобы никто больше не насиловал его мозги. – Уйди… уйди отсюда, я тебя прошу.

– Слушаюсь, товарищ ста…

– Перерыв!

Киреев увел свою овчарку, все еще находящуюся в ступоре. Этот раз она повела себя спокойней, только поглядывала на радиатор, мысленно говоря хозяину: где-то нас развели.

– Есть вопросы? – Бевз повернулся ко мне.

Я заржал как педальная лошадь.

– Такого я еще не видел, извините, – сказал после того, как уже нечем было смеяться. – Что это было вообще?

– Полная бездарность. С этого пса выйдет отличное чучело. Даже убивать не придется – она живой стоять будет, – сказал он.

– А если серьезно? Чем вы занимаетесь?

– Поиск и обнаружение наркотических веществ в автомобиле, – протараторил Бевз. – И, как видишь, результат феноменальный.

По тропинке в нашем направлении брел очередной курсант. В этот раз – полная противоположность предыдущему. Я бы даже сказал не полная, а жирная, толстая противоположность. Как только я его увидел, все сразу стало на свои места и вопрос почему остальные курсанты группы такие худые отпал сам собой.

– Лаки, ко мне.

Голос курсанта был тонким и елейным, словно с небес прямо над частью свалился купидон в камуфляже. Судя по комплекции, падение было неизбежным.

Лаки оказался компактным бело-коричневым джек-расселом, вяло плетущимся за своим хозяином.

– Собака тоже недоедает, – буркнул я.

– Что?

– Да нет, ничего.

– Осинов, что я сказал?

Осинов покачнулся, от чего складки жира заворожено колыхнулись в разные стороны. Как море. Как тихий безмятежный океан.

Осинов был само спокойствие.

– Разрешите на перерыв? – мягко спросил он.

– Я же огласил. Хотя… Стой. Сделаем проще. – Бевз поиграл желваками. Его строгие, словно высеченные с камня черты лица смягчились ровно на секунды, пока он доставал с планшетки журнал. Открыл на нужной странице, достал ручку.

– Чтобы не насиловать лишний раз собачий мозг, вы мне расскажете последовательность ваших действий от начала до конца. Тогда – вернее после перерыва – вы начнете поиск. Прошу.

Осинов так и остался стоять нерушимой студенистой скалой. За него, не успокаиваясь, отвечал джек-рассел.

– Осинов…

– Да, товарищ старший лейтенант.

– Вы меня слышали?

– Конечно, товарищ старший лейтенант.

– И?

Осинов мялся, мялся, втаптывал левую берцу в землю, незаметно роя окоп, чтобы спрятаться от всевидящего ока преподавателя. Выплюнул наконец:

– Не помню… Знаете, как пес: все понимаю, а сказать…

– Осинов, кол, – сказал Бевз и начертил две жирных двойки в журнале: собаке и хозяину.

– И что теперь делать? – Осинов вытаращил небесно-голубые глаза. Я представил как за ним спускаются херувимы и, под божественный ангельский хор, утаскивают чистую душу, заточенную в мясистое тело, в райский сад, но с каждым поднятым метром прибывает еще по одному херувиму, ибо становится все тяжелее и тяжелее.

– Можете взять журнал и пугать им вампиров. Свободны.

– Вот с такими и работаем, – заключил Бевз, обращаясь ко мне. – И то, это еще терпимо.

– Вижу, терпения не всегда хватает, – подметил я, разглядывая привязанных по территории собак. – А сколько нужно, чтобы добиться результата?

Бевз ответил молниеносно, безо всяких эмоций:

– Если никакого результата, то месяц лежания на кровати.

– А если хорошего?

– Месяц, при условии, что дрессировщик толковый и пес имеет все задатки для поддержания активного поиска. Иначе – а у нас все иначе – целый месяц и моток нервов выбросишь на ветер.

– Ясно…

Люди подтягивались к учебному месту с курилки. По их сутулой ходьбе, унылых лицах и шаркающих шагах я сообразил, что мотивации заниматься у людей никакой. Интересно, что большинство собак вело себя точно так же: никак.

За следующие два часа я понял три вещи: людей в армию набирают всех без разбора, предпочитая как можно больше хромосом в ДНК. Собаки могут быть настолько безжизненными, что повысь на тон голос и они, меланхолично помахивая хвостом, уйдут в каптерку за лопатой, так как лапами рыть себе могилу дольше. И третья – самая важная вещь: если бы мой самолет залетел в бермудский треугольник, где поговаривают о самых зловещих монстрах, какие только может вообразить себе человеческий мозг, я бы увидел черные раздвижные врата ЦОСС – Мордор, где батрачат орки, асфальтируя территорию, где слышны истошные вопли «За Короля!», где Глаз Командира выискивает со своей штабной башни пытающихся избежать каторжного труда. Место, куда не сунется ни один нормальный хоббит.

– Знаете, было интересно. Со стороны вроде легко, а когда сам стоишь и стараешься воплотить теорию в практику – начинают вылезать ошибки. Мне это знакомо.

Мы вместе с лейтенантом Бевзом брели, как он выразился, сдавать закладки. Первые сто метров от учебного поля смело можно было назвать минным, так как в забитом сознании соотечественников не было места простой истине: за своей собакой нужно убрать. Наши жили в дерьме и живут по сей день, зачем же убирать подобное?

После соревнования с дерьмом в пятнашки мы вышли на относительно чистую тропу, слева от которой виднелся футбольный стадион, окруженный с нашей стороны сосновой полосой. Справа же тянулся непролазный бетонный забор с проржавевшей колючей проволокой над ним. Любой проныра, увидев сие ограждение военного объекта, сразу отказывался от глупой затеи и проходил сто метров вправо или влево, где можно было спокойно пролезть как через верх, так и через низ беспрепятственно. Высший уровень защиты, что называется.

– Пожалуй, потом сдамся, – сказал вдруг Бевз и сменил курс. – Нам туда. – Он указал пальцем за стадион, на городок пограничного контроля. – На методику. Пойдешь?

– Пойду, – сказал я. Уже на ты – так проще.

Курсанты расселись в летнем классе, как в школе: группками с общими интересами или дурными привычками. Как только мы подошли со старшим лейтенантом, все – от мала до велика – подскочили как зайчики.

– Присаживайтесь. К экзаменам осталась неделя, поэтому мы пройдем методику еще раз. Сегодня рассмотрим методы дрессировки служебных собак. Сколько их есть?

Я сел за последний длинный стол, достал спрятанный в кармане штанов блокнот с ручкой и начал внимательно слушать. Старался каждое слово отчеканить в мозгу.

Увы, это оказалось не так просто.

– Семь! – выкрикнул низкорослый курсант.

– Прежде, чем что-нибудь сказать, военнослужащий должен поднять руку, встать и представиться, – сурово произнес старший лейтенант.

В мою копилку тут же упало слово "затянутый".

Курсант привстал.

– Солдат Черненький. Семь.

– Чего семь?

– Семь методов дрессировки.

Бевз выдержал паузу, окинул взглядом каждого курсанта. Я мог биться об заклад, что физиономии всех излучали незнающее понимание: когда фиг его знает о чем речь, но если кто-точто-то уверенно ляпнул – вполне возможно, что так оно и есть.

– Все согласны с Черненьким?

По классу прокатилась волна невнятного мычания. Сам Черненький начинал чувствовать внутренний дискомфорт: уверенность дала червоточину.

– Хорошо. – Бевз встал из-за стола и начал прохаживаться рядами, проверяя кто что конспектировал в тетради. – Назови их.

– Механический.

– Это какой? – спросил старший лейтенант.

– Ну… когда мы собаку дергаем поводком.

– И все?

– Или бьем…

– Берцотерапия! – выкрикнул сидящий позади Черненького сутулый и чертовски высокий курсант. Даже сидя, ему не доставало несколько сантиметров, чтобы поравняться с Черненьким.

Класс глухо заржал.

– Запомните, берцотерапия – в последнюю очередь. Если собака не признает в вас хозяина и больше никакие другие методы не принесли нужного результата, тогда необходимо показать собаке, что вы доминируете над ней. Но это, опять-таки, крайние меры.

– Товарищ старший лейтенант, а если Лаки не признает меня как хозяина? Вот я его к себе подзываю, а он пока не нагуляется, не подбежит. И немного побаивается, когда подходит, – пропищал Осинов.

Бевз ухмыльнулся, и я увидел, что улыбаться он все-таки умеет.

– Я бы тоже побаивался к вам подходить, если бы вы на меня случайно сели, – сказал он.

Под хохот курсантов, Осинов обиженно воскликнул:

– Я ПОЧТИ сел. Это две большие разницы. И Лаки успел убежать, к тому же.

– И получить моральную травму тоже успел, – гоготнул сосед Осинова.

– Лаки теперь думает, что видел млечный путь, а то была твоя жопа в хлебных крошках!

– Какой млечный путь! Черная дыра, не меньше!

– Осинов, может у тебя там Мэтью Макконахи с «Интерстеллар» летает? Может, пятое измерение на самом деле твоя пятая точка?

Я не мог знать наверняка, что сейчас чувствует тучный Осинов: обижается ли он, терпеливо глотает насмешки как пилюли, накапливает все и в один день выплеснет непереваренную злобу на других, или тихонько намотает на шею веревку в заплесневелом кубрике после отбоя, зная, что ни один дневальный не способен просидеть целую ночь начеку.

– Убого мыслите, товарищи, – всего лишь ляпнул Осинов и, переждав пока наржутся и успокоятся остальные, как ни в чем не бывало продолжил: – Контрастный, вкусо-поощрительный, игровой, оперантный, наталкивающий.

Бевз удовлетворительно кивнул.

– Как пес, Осинов, да? Ну–ну… Сколько методов вышло?

Прошло секунд десять, прежде чем самый быстрый из курсантов успел пересчитать названные методы.

– Шесть получается, – сказал Киреев, который спрятался на предпоследней парте.

– Повторяю вопрос: шесть или семь методов есть?

– Шесть! – закричало большинство, рады тому, что хоть на какой-то вопрос они ответили правильно.

– Браво! Молодцы! – Бевз захлопал в ладоши как будто посмотрел шикарный спектакль. – Таких мудрых людей я еще не встречал. Можете смело покупать билеты на поезд и плацкартом – в Тибет, познавать дзен.

Никто не расслышал нотки чистейшего сарказма в голосе преподавателя.

– Ладно, – вздохнул Бевз. – Придется разжевать. Во-вторых: вы – идиоты.

– Почему это, товарищ старший лейтенант? – напыжился Черненький. Он так и стоял, потому что дорогой преподаватель учил без разрешения старших не садиться.

– А во-первых? – спросил Киреев.

– Вот! Хоть кто-то меня услышал. А во-первых – методов СЕМЬ, а не шесть. Подражательный!

– Ааааа… – раздался опечаленный незнанием хор военных мыслителей.

– Вот вам и ааааа… Так, Драчин, а ну-ка встань. Чем руки заняты? Опять телефон припрятал?

– Нет, что вы, товарищ старший лейтенант. Я просто…

– Фамильярничаю, – закончил за него Черненький. Теперь и Бевз смеялся, как лошадь. Только неприметная.

– С вами попробуй проведи занятие… – сказал он, угомонив народ двадцатью отжиманиями каждому. – Так, с методами мы разобрались. Самый подходящий метод – контрастный, так как он является совокупностью механического и вкусо-поощрительного. Иными словами, мы ругаем за плохое, и поощряем за хорошее. Все припомнили?

С моего ракурса все затылки синхронно кивнули.

– Товарищ старший лейтенант разрешите вопрос курсант Драчин. А почему подражательный метод плохой?

Бевз сдвинул брови словно петербуржские мосты.

– Кто вам такое сказал? Он подходит для щенков, когда они видят действия мамы или старшего пса, который умеет исполнять отдельные элементы. Для других случаев этот метод нецелесообразный.

– Почему? – не отставал Драчин.

– Потому что если собака будет смотреть, как перед ней дразнят апортиком другую собаку, то вскоре она перегорит от того, что не может заполучить апортик. А нам это не нужно.

– Перерыв, товарищ старшлейнант, – протараторил Киреев.

Бевз взглянул на часы на мобильнике.

– У меня еще две минуты.

– Ну разрешите мы пока покурим быстренько туда–сюда.

– Разрешаю. Через две минуты.

– Ну товааарищ ста…

– Так, хватит. Вы бы лучше рассказали мне суть оперантного метода.

Киреев отмахнулся от назойливой осы, посчитавшей курсанта чрезвычайно сладким, и тут же притих. Две минуты спокойствия неожиданно оказались для него вполне достойным времяпровождением.

Но не тут-то было.

– Вспоминай, Киреев. Кору свою вспоминай. Что такое оперантный метод? – спрашивал Бевз, пока я пополнял лексикон новым словом, записывая его в блокнот.

– Ну там… – Киреев почесал затылок, как годится любому двоечнику, и спросил то, что необходимо спрашивать, если вообще ни черта не знаешь: – Оперантный, да?

– Нет, блин, инструментальный, – сказал Бевз.

– Инструментальный? Ну… Э-э… Товарищ старший лейтенант, мы это учили полтора месяца назад. Я не могу так долго держать информацию в голове.

Бевз ударил себя открытой ладонью по лицу. Шлепок отчаяния, безнадежности. Квинтэссенция всего занятия.

– Андрей, ты смотрел Иронию судьбы? – спросил он мягко, как только можно в моменты нарастающего раздражения.

– Смотрел… а что? – Киреев недоуменно уставился на преподавателя.

– Фразу помнишь, которую сказал Мягков Яковлеву после тщетных объяснений как он там оказался?

Киреев завис, и, судя по напряженно мыслящему лицу, завис надолго.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите на перерыв, пока Андрей думает, – предложил Черненький.

– Ну что, вспомнил, Киреев?

Тот даже не мотнул головой.

– Ладно… – Бевз собрал аккуратно вещи в планшетку и стал по стройке смирно. – Огласите перерыв.

– Встать!

Все поднялись, кроме Киреева – он вообще не садился.

– Занятие окончено. Не забудьте вещи. После обеда – самоподготовка.

Бевз быстро покинул городок, не дожидаясь меня. Если что – догонит, наверное подумал он. Я же впихивал непослушный блокнот в тот самый карман. Надо же: как вытащить, так запросто, а как назад засунуть – пыхти и не жалуйся.

Психанув, я спрятал блокнот под китель и направился к циклу. Последним выходили Киреев и Осинов.

– Что ж ты про оперантный протупил? Они и инструментальный метод – одно и то же! Ну ты!.. – поучал Осинов под легкий хруст черного шоколада.

– Да ну его… – плюнул на землю Киреев и злостно схватил тетрадь. – Какая кому разница вообще?! При чем тут Мягков?

– На, съешь кусочек.

Киреев не отказался.

– Ну какой вы тупой, Киреев, – сказал я, обернувшись.

Андрей, прежде чем отвечать, присмотрелся к моей груди, затем проглотил приготовленные слова и деликатно уточнил:

– Почему сразу тупой, товарищ лейтенант?

– Не вы. Фраза. С фильма. Которую Яковлеву говорили.

– Аааааа, – протянул Андрей. – Спасибо, что сказали… что ли.

– Не за что, – ответил я и убрался прочь, пока дальше не стали расспрашивать о чем–либо.

Людьми в первый рабочий день я был сыт по горло.

Глава 3. Регуляторы

Раньше Небольшие Мостки страдали от безделья и безработицы. У среднестатистического мостковчанина имелось только три дорожки: одна – в учебный центр примерять камуфляж, жертвуя мозгами и волей. Другая – отправиться в оздоровительные шахты Краснограда, где обещают незабываемую развлекательную программу: постоянное поддержание физической формы, непредсказуемые приключения тайными туннелями, угольные ингаляции…