Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы

Варна несколько раз порывалась спорить, но с каждым разом все слабее. Потому что видела то же, что и Ева: мальчик, которого час назад будто зажимало между жаром и удушьем, теперь хоть и с трудом, но дышал ровнее. Синий оттенок у губ почти исчез. Лоб оставался горячим, зато пальцы уже не были ледяными. Иногда он даже открывал глаза и узнавал, где находится.

Под утро — а может, спустя всего час, ночь в северной башне потеряла счет времени — Мирен шевельнулся и хрипло прошептал:

— Воды…

Этот тихий, почти жалкий запрос показался Еве громче победного рога.

Она сама поднесла кружку, дала ему несколько осторожных глотков и увидела, как он проглотил, не захлебнувшись.

— Вот так, — сказала она, и голос у нее неожиданно дрогнул. — Еще немного. Хорошо.

Мирен смотрел на нее мутно, с усилием.

— Вы… не должны были приходить, — прошептал он.

Ева замерла.

— Почему?

Он закрыл глаза, будто даже на этот шепот у него ушли последние силы.

— Нельзя… к нам.

К нам.

Не ко мне.

Кто еще живет в этой башне? Или кто еще считается в этом доме лишним?

— Спи, — сказала Ева, потому что сейчас важнее было не знание, а дыхание.

Мальчик послушался.

Сиделка, до этого стоявшая каменной колонной, вдруг опустилась на колени у кровати и уткнулась лбом в край матраса. Не в молитве даже — в каком-то животном изнеможении человека, который слишком долго ждал худшего.

— Он реже задыхается, — тихо, будто не веря себе, проговорила она.

Ева посмотрела на нее.

— Как тебя зовут?

Женщина подняла покрасневшие глаза.

— Аста, миледи.

— Почему ты позволяла делать с ним это?

Аста вздрогнула.

— Потому что так велели. Потому что, когда не слушаешься, становится еще хуже. Потому что в прошлый раз, когда я позвала другого травника без спроса, господин Торваль сказал, что меня выгонят среди зимы. А мальчику все равно не помогут.

Последние слова прозвучали совсем тихо. Без злобы. Одно отчаяние.

Ева провела ладонью по лицу. В висках стучало.

Вот он, настоящий хозяин дома. Не дракон. Не законная жена. Не старые гербы на стенах. Страх.

В этот момент за дверью послышались уверенные шаги.

Не суета слуг. Не осторожные крадущиеся шаги Рины. Твердый, быстрый, раздраженный мужской шаг человека, привыкшего входить без спроса.

Торваль.

Он появился на пороге так же безупречно одетым, как и вечером, будто не ложился вовсе. Взгляд скользнул по комнате: распахнутая створка, вынесенная жаровня, открытые склянки, Ева у кровати, сиделка на коленях, Варна — бледная и злая.

И все стало понятно без слов.

— Миледи, — произнес он, и даже это обращение прозвучало как упрек. — Что здесь происходит?

Ева медленно поднялась.

— То, что должно было произойти давно.

Торваль перевел взгляд на Мирена. Мальчик дышал тяжело, но уже не рвался каждым вдохом. И управляющий это увидел. Увидел — и ему это не понравилось.

— Вам не следовало сюда приходить, — сказал он.

— Я уже слышала.

— Этот ребенок находится под особым попечением дома.

— Под удушающим попечением.

У Торваля дрогнула скула.

— Вы вмешались в распоряжения, которые не вам отменять.

— В распоряжения, по которым больного мальчика держат в запертой жаркой комнате и запрещают лечить?

— Ему оказывали всю необходимую помощь.

— Если это вы называете помощью, то я боюсь представить вашу заботу о врагах.

Рина у стены побледнела до мела. Варна метнула на Еву взгляд, в котором теперь смешались ярость и страх. Аста так и не поднялась с колен.

Торваль подошел ближе, остановившись в паре шагов.

— Вы не понимаете, что делаете, миледи.

— Зато прекрасно понимаю, что делали вы.

— Осторожнее.

Слово прозвучало тихо. Именно поэтому особенно опасно.

Ева тоже понизила голос:

— Нет, господин Хестен. Осторожнее теперь будете вы. Потому что с этой минуты я сама решаю, кого и как лечат в моем доме.

— В вашем? — Впервые его выдержка дала трещину. — Его светлость не передавал вам таких прав.

— Его светлость передал мне это имя и этот дом, когда прислал сюда своей женой. Если вас не устраивает, можете написать ему жалобу.

Они смотрели друг на друга долго, молча. И Ева с неожиданной ясностью поняла: проиграй она сейчас — и все, что было сделано этой ночью, откатится назад еще до рассвета. Окно снова заколотят, мальчика укроют мехами, ей начнут улыбаться с ледяной вежливостью и больше не подпустят ни к ребенку, ни к кладовым, ни к людям. У нее не было здесь силы, кроме той, что она создаст сама.

— С этого часа, — сказала она, не отводя взгляда, — в башню никто не входит без моего ведома. Варна остается внизу, пока я не решу, что она мне нужна. Аста и Рина дежурят по очереди. И еще одно: если я узнаю, что кто-то снова дал мальчику этот отвар, я сочту это покушением на жизнь ребенка. И разбираться буду не как с ошибкой, а как с умыслом.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как в щель окна втирается ветер.

Торваль усмехнулся. Очень тонко. Очень нехорошо.

— Вы делаете громкие заявления для женщины, которая приехала в этот дом меньше суток назад.

— Зато я успела сделать то, чего вы не сделали за всю зиму.

Он медленно наклонил голову.

— Вы наживете себе много врагов, миледи.

— Уже нажила, — ответила Ева.

Это была правда. И сказав ее вслух, она вдруг почувствовала странное спокойствие. Будто с этого момента игра наконец перестала быть скрытой.

Торваль развернулся так резко, что полы плаща взметнулись.

— Как пожелаете.

Он ушел, не дожидаясь разрешения.

Варна с шумом выдохнула и потянулась к своей сумке.

— Я тоже пойду, раз уж здесь теперь правит столица.

— Нет, — сказала Ева. — Вы останетесь в замке до вечера. Мне еще нужны ответы на несколько вопросов.

Лекарка уставилась на нее с ненавистью.

— Вы пожалеете, миледи.

— Возможно. Но не сегодня.

Когда та, наконец, вышла, прихватив свою сумку, Аста поднялась с колен и, не глядя на Еву, прошептала:

— Спасибо.

Одно слово. Очень тихое. Но в нем было больше, чем в десятке клятв.

Ева не ответила сразу. Она смотрела на мальчика.

Мирен спал. Все еще горячий, все еще слабый, но сон его уже не выглядел последним судорожным провалом измученного тела. Он дышал тяжело, с хрипотцой, но глубже. Руки, стиснутые на одеяле, разжались.

Не победа. Только отсрочка.

Но иногда и она стоила целой ночи.

Ева опустилась обратно на стул. Силы уходили так резко, что пальцы зябко задрожали. Рина, заметив это, поспешно накинула ей на плечи шаль.

— Госпожа… вам бы самой лечь.

— Потом.

— Вы сейчас упадете.

— Если упаду, поднимешь, — устало сказала Ева.

Служанка неожиданно фыркнула — коротко, нервно, словно сама испугалась своего звука. И тут же зажала рот ладонью.

Ева посмотрела на нее. Впервые за эту ночь — не как на испуганную девочку, а как на человека, который остался рядом, хотя мог сбежать еще на лестнице.

— Ты знала, что так плохо? — тихо спросила она.

Рина покачала головой.

— Я знала, что ему часто становится хуже. Но сюда почти никого не пускают. Только Асту, Варну и господина Торваля. Иногда еще… — Она осеклась.

— Еще кого?

— Никого, миледи.

Ложь. Но сейчас у Евы не было сил ее ломать.

Вместо этого она спросила:

— Сколько ему лет?

— Девять.

Девять.

Тот мальчик из обрывка памяти мог быть именно им. Смех, деревянный меч, светлый холл… Значит, когда-то ему позволяли бегать по дому. Значит, он не всегда жил запертым в башне. Значит, кто-то решил посадить его сюда потом.

— Почему вы все так его боитесь? — спросила Ева.

Рина вздрогнула.

— Не его.

— Тогда чего?

Служанка замялась.

— Того, что бывает после него.

Не ответ. Или пока только половина ответа.

Ева устало закрыла глаза на секунду. Дом, который гниет от страха. Ребенок в башне. Управляющий, отдающий распоряжения, как хозяин. Муж, приславший сюда жену на “покой”. И прошлое Эвелины, которое тянулось за ней, как тень по снегу.

Слишком много для одной ночи.

И все же в груди, под усталостью и болью, жила странная упрямая злость. Не на новый мир даже. На саму схему. На то, как легко здесь согласились, что одним можно все, а другим — только терпеть.

Вдруг внизу, за окнами башни, протяжно заревел рог.

Один раз.

Потом второй.

Рина подскочила так резко, что стул качнулся.

Аста подняла голову от кровати.

— Что это?

Следом раздался грохот шагов на лестнице и громкий, не по-ночному возбужденный голос:

— Откройте! Откройте же!

Дверь распахнулась прежде, чем кто-то успел среагировать. На пороге стоял конюший — молодой, запорошенный снегом, с инеем в волосах и распахнутым полушубком. Он едва перевел дыхание, оглядел всех и только потом уставился на Еву, будто вспомнил, что перед ним не служанки, а хозяйка.

— Миледи… — выдохнул он. — Весть с южной заставы.

Ева медленно поднялась.

— Какая?

Парень сглотнул.

— Его светлость вернулся на север. Едет сюда лично. К рассвету будет в поместье.

Тишина обрушилась на комнату, словно вместе с этой новостью в башню вошел кто-то еще — невидимый, холодный, властный.

Рина прижала ладонь к губам.

Аста закрыла глаза.

А Ева посмотрела на спящего мальчика, потом — на распахнутую дверь, за которой темнела каменная лестница, и поняла, что ночь еще даже не закончилась.

Глава 3. Муж, который хотел удобную тень

Первым Ева услышала не голос и не шаги.

Дом отреагировал раньше людей.

Где-то внизу один за другим распахнулись тяжелые входные створки. По камню гулко загрохотали копыта, потом — мужские команды, короткие, четкие, без суеты. Ветер ворвался в лестничные пролеты вместе с запахом снега, мокрой кожи и дыма дальних костров. Замок будто встрепенулся, сбрасывая ночную сонную оцепенелость. Даже стены, еще час назад дышавшие страхом и тишиной, теперь словно вытянулись.

Приехал хозяин.

Рина застыла у окна, прижав пальцы к губам.

— Госпожа…

Ева не ответила. Она сидела у кровати Мирена, положив ладонь поверх одеяла — не на ребенка, просто рядом, будто этого расстояния уже хватало, чтобы удержать его в комнате, в дыхании, в жизни. Мальчик спал неровно, но все же спал. Жар держался, дыхание оставалось тяжелым, с влажной хрипотцой, однако больше не раздирало его на клочки каждым вдохом.

Ночь не закончилась чудом. Она закончилась отсрочкой. И Ева знала цену таким отсрочкам слишком хорошо, чтобы обольщаться.

Снизу донесся новый звук — низкий, резкий мужской голос. Не слова, просто интонация. Приказ. Ему ответили сразу несколько человек, так быстро, что сомневаться не приходилось: здесь давно отвыкли спорить с теми, кто имеет право говорить именно так.

Аста поднялась со стула, на котором сидела, понуро обняв себя руками.

— Он сразу сюда придет, — прошептала она.

— Почему?

Сиделка бросила на Еву взгляд, в котором смешались жалость и испуг.

— Потому что всегда приходит, когда… когда ему докладывают про господина Мирена.

Всегда приходит.

Значит, мальчик не был для Кайрена пустым местом. Это не снимало с него вины — отнюдь. Но делало все сложнее.

Ева медленно поднялась. Ноги тут же отозвались ломотой, голова — тупым ударом в висок. Она не спала с момента чужого пробуждения в карете, дралась с жаром, со страхом, с управителем и с бессилием этого тела. Сейчас ей больше всего хотелось сесть обратно и хотя бы на минуту закрыть глаза. Но именно сейчас она не могла позволить себе выглядеть слабой. Не перед Торвалем. Не перед слугами. И уж точно не перед человеком, который, судя по обрывкам памяти, когда-то одним письмом превратил эту женщину в тень.

Ева поправила шаль, выпрямилась и только потом сказала:

— Рина, принеси чистую воду. И открой дверь пошире. Здесь не должно быть похоже на нору, в которой прячут умирающих.

Рина метнулась выполнять приказ, хотя пальцы у нее заметно дрожали.

Аста нервно сглотнула.

— Миледи… с ним лучше мягче.

— С кем? С вашим хозяином?

— С его светлостью.

Ева посмотрела на нее.

— Если бы в этом доме мягкость помогала, мальчик не лежал бы всю зиму в этой башне.

Аста побледнела и умолкла.

Шаги на лестнице послышались через минуту. Не бег. Не суета. Человек поднимался быстро, но так, словно каждый пролет принадлежал ему по праву и давно привык подчиняться одному только его шагу. За ним шли еще двое — тяжелее, осторожнее. Охрана или сопровождающие. Затем шаги остановились у двери.

На пороге появился не мужчина — угроза, облеченная в плоть.

Он был выше, чем рисовала память Эвелины, и шире в плечах, чем позволяли самые дорогие столичные камзолы. На нем еще оставался дорожный плащ, подбитый темным мехом, по подолу которого таял снег. Волосы, черные, как мокрый уголь, были зачесаны назад, но несколько прядей выбились на висок. Лицо казалось вырезанным из того же северного камня, что стены замка: резкие скулы, прямой нос, жесткая линия рта. Только глаза были живыми — светлыми, холодными, опасными. Не серыми. Светлее. Как зимнее небо перед бурей.

Он не спешил входить полностью. Сначала охватил взглядом комнату.

Распахнутая створка окна. Нетяжелое одеяло. Убранная жаровня. Варны нет. Ева у кровати. Мирен дышит.

Потом посмотрел на самого мальчика. И это мгновение было единственным, когда его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Не мягкостью — сосредоточением человека, который умеет считать потери прежде, чем задаст первый вопрос.

Значит, ждал худшего.

Только после этого взгляд Кайрена перешел на Еву.

И здесь уже не было ни удивления, ни радости от встречи, ни неловкости супруга, давно не видевшего жену. Ничего человечески удобного. Только холодное, внимательное недоверие. Он явно ожидал увидеть кого угодно, но не женщину, стоящую прямо, с поднятой головой, в комнате его больного сына.

За его плечом показался Торваль. Как и следовало ожидать.

— Вон, — сказал Кайрен, не повышая голоса.

Рина вздрогнула. Аста мгновенно опустила голову. Но он смотрел не на них.

На Торваля.

Управляющий на долю секунды замер, затем коротко поклонился и отступил в коридор. Двое стражников, стоявших позади, исчезли следом. Дверь закрылась. В башне остались только четверо: Кайрен, Ева, Рина и Аста. Мирен, спящий на кровати, не считался — просто потому, что слишком близко стоял к той грани, на которой люди уже не участвуют в разговоре, а становятся его причиной.

Кайрен вошел в комнату полностью. Снег с его плаща упал на каменный пол.

— Оставьте нас, — сказал он уже служанкам.

Рина беспомощно посмотрела на Еву.

Ева не отвела взгляда от дракона.

— Аста остается у мальчика. Рина — за дверью. Если Мирен закашляется, мне нужен будет кто-то рядом.

Повисла пауза.

Очень короткая. Но такая, в которой решается расстановка сил.

Аста словно перестала дышать. Рина побледнела еще сильнее. Кайрен смотрел на Еву так, будто видел перед собой не женщину, а странность, которую пока не решил — уничтожить или рассмотреть поближе.

— За дверью, — повторил он после нескольких секунд.

Это было сказано уже Рине. Не Еве.

Служанка выскользнула в коридор, едва не задев плечом косяк. Аста осталась, сжав пальцы на спинке стула так, что побелели костяшки.

Кайрен приблизился к кровати. Движения у него были тихими для такого крупного человека, и от этого еще более тревожными. Он коснулся взглядом лица мальчика, одеяла, приоткрытого окна. Затем перевел глаза на Еву.

— Объясните.

Не “здравствуй”. Не “что произошло”. Даже не “почему вы здесь”.

Объясните.

Ева чувствовала, как в висках стучит усталость. Но вместе с ней поднималась и другая сила — злая, ясная, не дающая отступить.

— Ваш сын едва не умер этой ночью, — сказала она. — Объяснять будете вы.

Аста беззвучно ахнула.

Лицо Кайрена не дрогнуло. Только взгляд стал жестче.

— Вы пришли в башню через несколько часов после приезда в дом. Влезли в лечение, о котором не имеете представления, выставили моего управляющего за дверь и, как я понимаю, подняли на ноги ползамка. И после этого решили начать с допроса?

— Да.

Он вскинул бровь. Едва заметно. Но для такого лица и это было почти выразительным жестом.

— Смело.

— Не смело. Поздно. Слишком поздно для вежливостей.

Эти слова повисли между ними острыми кромками.

Кайрен посмотрел на Мирена еще раз. Протянул руку, коснулся лба мальчика внутренней стороной запястья. Ева заметила, как в этот миг у него чуть напряглась челюсть: жар он почувствовал сразу. Потом его взгляд скользнул к миске с водой, к отставленной чашке с остатками темного отвара, к открытой створке. Он умел видеть детали. Это Ева поняла мгновенно. И потому тем опаснее был этот человек: он не станет спорить из мужского самолюбия, если поймет, что перед ним факты. Но и простить сопротивление просто так не сможет.

— Что вы изменили? — спросил он.

— Убрала жаровню, открыла окно, сняла лишние меха, запретила горький отвар, перевела его в полусидячее положение, дала воды. И не позволила вашим людям запечь ребенка в собственном жару.

Кайрен медленно повернул голову к Асте.

— Это правда?

Сиделка сжалась.

— Да, ваша светлость.

— До ее прихода он задыхался сильнее?

Аста подняла глаза. И тут Ева увидела, что страх перед драконьим хозяином у этой женщины куда глубже, чем перед Торвалем. Но все же не настолько, чтобы соврать, когда мальчик лежит в двух шагах.

— Да, ваша светлость, — шепотом ответила она. — Нам казалось… что на этот раз он не переживет ночь.

Кайрен молчал.

В тишине треснул уголек в камине. За окном ветер бросил в стекло сухой снег.

— Выйди, — сказал он Асте.

Женщина не шелохнулась.

— Останься у двери, — вмешалась Ева. — Если у него начнется новый приступ, я не собираюсь тратить время на поиски рук.

Кайрен перевел на нее взгляд.

— Вы приказываете в моем доме?

— Пока в вашем доме ребенку хватает воздуха только потому, что кто-то рискнул приказать вместо вас, — ответила Ева.

Вот теперь он действительно разозлился.

Не вспыхнул. Не повысил голос. Но воздух в комнате будто стал плотнее. На одну страшную секунду Еве показалось, что холод от окна смешался с чем-то иным — древним, хищным, не человеческим. В глубине светлых глаз мелькнул отблеск не просто ярости, а силы, которую человек в себе удерживает не из вежливости, а из привычки не тратить ее по мелочам.

Дракон.

Ева почувствовала это не рассудком — телом. Той частью, что всегда первой узнает опасность.

И все равно не отвела взгляда.

Кайрен шагнул ближе. Настолько, что теперь между ними оставалось меньше вытянутой руки.

— Вы слишком быстро освоились для женщины, которая еще вчера рыдала над письмом и просила не отсылать ее на север, — произнес он тихо.

Фраза ударила под дых. Не потому, что была несправедливой. Потому что принадлежала не ей. Эвелине. Чужой боли, чужому унижению, отголосок которого до сих пор шевелился в памяти, будто заживающая рана под тканью.

Ева медленно вдохнула.

— А вы слишком долго отсутствовали для человека, который теперь удивлен порядкам в собственном доме.

Это был удар в ответ. Точный. И, судя по тому, как на секунду сузились его глаза, достигший цели.

— Следите за языком, — сказал он.

— Как только вы начнете следить за тем, чем лечат вашего сына.

Он смотрел на нее несколько мгновений. Затем вдруг отступил. Не потому, что уступил. Скорее потому, что решил сменить оружие.

— Моего сына, — повторил он. — Значит, вам уже хватило одной ночи, чтобы разобраться, кто здесь кому кем приходится?

Ева уловила это сразу. Не вопрос о Мирене. Ловушка.

— Мне хватило одной ночи, чтобы увидеть мальчика, которого держат отдельно от дома, — сказала она ровно. — Если вы предпочитаете, чтобы я называла его иначе, начните с того, почему ему запрещали лечение.

Кайрен чуть склонил голову набок. Будто отмечал у себя в уме: уклонилась. Не совсем удачно, но не попалась.

— Никто не запрещал ему лечение.

— Тогда вы либо не знаете, что происходит под вашей крышей, либо лжете мне в лицо.

Аста у двери тихо охнула. Ева услышала это краем уха и тут же поняла, что перешла черту, за которой любой разумный человек в ее положении должен был бы остановиться.

Но останавливаться было поздно.

Кайрен не сводил с нее взгляда.

— Вы, похоже, забыли, с кем говорите.

— Нет. Я прекрасно помню, — ответила Ева. — С человеком, который велел оставить меня женой на бумаге и, вероятно, рассчитывал, что я буду сидеть тихо. Вот только вы прислали меня в дом, где ребенка лечат так, что к утру он едва дышит. Поэтому нет, я не забыла, с кем говорю. Я просто впервые вижу вас достаточно близко, чтобы спросить: это небрежность или намерение?

Последнее слово прозвучало опаснее, чем она хотела. Даже для нее самой.

Лицо Кайрена стало совершенно неподвижным. Не холодным — мертвенно спокойным. Именно так, Ева знала по прежней жизни, выглядят люди перед решением, которое может сломать чужую судьбу одним движением.

— Вон, — тихо сказал он.

На этот раз — Асте.

Сиделка вылетела за дверь, будто ей развязали ноги. Комната опустела окончательно.

Ева осталась одна напротив мужа, которого не знала, в мире, который не принадлежал ей, рядом с кроватью его больного сына.

Кайрен подошел к окну и сам приоткрыл створку еще на палец. Проверил воздух. Потом коснулся края одеяла, словно на ощупь убеждаясь, что мальчик действительно не замерзает под этим тонким слоем. Затем повернулся к ней.

— Мирену стало легче, — произнес он. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— От ваших действий.

— Да.

— И вы понимаете, что, если к вечеру ему станет хуже, первой я спрошу именно вас?

— Не спросите, — сказала Ева. — Вы обвините.

Он чуть усмехнулся. Без тепла. Почти беззвучно.

— Похоже, с памятью у вас стало лучше, чем мне доложили.

Значит, ждал сломленную. Возможно — полубезвольную, после удара, после дороги, после страха. Очень хотелось спросить, кто именно и что ему докладывал. Но сейчас это было не главное.

— Мне достаточно того, что я вижу, — ответила Ева. — А вижу я дом, где половину помещений не топят, лечебное крыло закрыто, слуги боятся поднять глаза, а вашего сына держат в башне как неудобную тайну.

— Мирен не тайна.

— Тогда почему он здесь, а не в теплой комнате рядом с людьми?

Кайрен снова посмотрел на мальчика. На этот раз в его взгляде мелькнуло что-то темное, похожее на вину, тут же спрятанную глубже, чем любой посторонний мог бы достать.

— Потому что в этом доме не все так просто, как кажется с первого часа.

— Прекрасно. Тогда объясните с первого часа, а не с десятого приступа удушья.