Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы

Глава 1. Ссылка на Север

Карету тряхнуло так, будто колесо угодило не в колею, а в разломанную могильную плиту, и Ева распахнула глаза с чужим криком, застрявшим в горле.

Первое, что она почувствовала, был холод.

Он не касался кожи — он вгрызался глубже, под ребра, в суставы, в зубы. От него ломило виски, сводило пальцы и казалось, будто сам воздух в тесной карете сделан из ледяной стружки. Вторым пришла боль. Тупая, вязкая, растекшаяся по затылку, шее и плечам. Третьим — запах. Сырая шерсть, мокрая кожа, старое дерево, железо и слабый, тяжелый аромат духов, от которого мутило так, будто им пытались залить что-то куда более неприятное.

Ева дернулась, пытаясь сесть, и тотчас в висок ударила такая вспышка боли, что мир поплыл.

— Госпожа… — донеслось откуда-то сбоку. — Очнулись?

Голос был тихий, испуганный. Не участливый — именно испуганный.

Ева стиснула зубы и заставила себя выпрямиться. Напротив нее, забившись в уголок сиденья, сидела молодая женщина в поношенном темном плаще. Лицо у нее было бледное, красное от холода, пальцы — сцепленные так крепко, что побелели костяшки. На коленях лежал меховой сверток. Не ребенок. Просто шуба. Но первое мгновение сердце все равно дернулось так, словно там кто-то был.

Где я?

Эта мысль возникла раньше всего — чистая, ясная, почти деловая. И тут же разбилась о вторую: это не реанимация, не приемный покой, не такси, не машина скорой, не ее квартира. Ничего знакомого. Ни одного узнаваемого звука. Ни одного.

За узким окном мелькала белая пустота. Снег. Серое небо. Черные стволы деревьев. И бесконечная дорога, будто карета ехала не по земле, а по краю света.

Ева резко провела ладонью по лицу и замерла.

Кожа была не ее.

Не по-настоящему чужая — не как в дурном сне. Но не ее. Щеки тоньше. Подбородок мягче. Пальцы длиннее, уже. На безымянном пальце — тяжелое кольцо с темным камнем, ледяным даже через собственную кожу.

Сердце ударило в грудь один раз, сильно, зло.

— Где я? — спросила она и сама услышала, что голос у нее тоже не тот. Ниже, хриплее, будто сорванный слезами или долгой болезнью.

Служанка вскинулась так, словно ее ударили.

— Госпожа… — прошептала она. — Мы почти приехали.

Ева прищурилась.

— Куда?

Женщина моргнула. Один раз. Второй. Потом медленно побледнела еще сильнее, хотя Еве казалось, что сильнее уже некуда.

— В… в Северное поместье, госпожа.

Не ответ. Точнее, ответ, который ничего не объяснял.

Ева огляделась внимательнее. Стеганые стены кареты, тяжелые портьеры, сундук под сиденьем, узкий медный фонарь, качающийся на крючке. На полу — меховая полость, забрызганная грязным снегом. На крючке у двери — плащ, слишком дорогой для простой дорожной вещи, но в дурном состоянии: подол сорван, застежка держится чудом. Все было не новым, не роскошным и не случайным. Кто-то ехал сюда долго и не по своей воле.

В голове шевельнулось не воспоминание даже — осколок. Белые пальцы, сжавшие подоконник. Мужской голос, ледяной от ярости. Слова, от которых в груди стало пусто.

Вы сами довели до этого, леди Ард-Ровальд.

Ева судорожно втянула воздух.

Не ее память. Чужая.

Она знала это так же точно, как когда-то знала на ощупь, где у пациента начинается отек и насколько опасно посинение губ. Паника накатила, но не захлестнула. Ева слишком хорошо умела работать тогда, когда страшно. Страх потом. Сначала факты.

Она жива. Это уже хорошо. Или хотя бы… существует.

Она в чужом теле. Это плохо.

Она едет в какое-то Северное поместье. Еще хуже, потому что слово “поместье” не сулило ничего хорошего в сочетании с выражением лица служанки.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Рина, госпожа.

— Хорошо, Рина. А меня?

Вопрос повис в карете, как удар колокола.

Служанка вытаращилась на нее так, будто у Евы вдруг выросли рога.

— Госпожа… — Рина облизнула пересохшие губы. — Вы… вы леди Эвелина Ард-Ровальд.

Еще один осколок вошел в сознание без спроса.

Зеркало. Узкое, высокое. Женщина в темно-синем платье, слишком красивая и слишком бледная. Глаза красные. Губы дрожат. За спиной — высокий мужчина в черном, неподвижный, как приговор.

Вы останетесь моей женой на бумаге. Этого достаточно. Все остальное мне безразлично.

Ева зажмурилась. Голову дернуло болью. Но теперь внутри было хоть что-то, за что можно было ухватиться.

Эвелина. Жена. Ард-Ровальд.

И, судя по всему, нежеланная.

— Что со мной случилось? — тихо спросила она.

Рина на этот раз отвела глаза.

— Вы упали, госпожа.

Ложь.

Даже не по словам — по тому, как она это сказала. Слишком быстро. Слишком готово.

— Откуда?

— С лестницы.

Уже лучше. Но все еще ложь.

Ева дотронулась до затылка. Под волосами обнаружилась шишка, болезненная и свежая. Упасть можно было и с лестницы. Только вот у людей, которые действительно упали, слуги обычно не смотрят так, будто боятся не за здоровье госпожи, а за то, что та начала задавать вопросы.

Снаружи послышались мужские голоса. Карета качнулась, замедляясь. Затем колеса вновь загрохотали по более жесткому покрытию.

— Мы въехали на мост, — вырвалось у Рины, будто ей нужно было хоть что-то сказать.

Ева отдернула портьеру.

Под каретой, далеко внизу, чернела река — не замерзшая до конца, с полосами льда вдоль берегов. Ветер метался над водой, как живой. За мостом поднимался холм, а на нем — дом.

Нет, не дом. Замок. Или что-то между крепостью и громадным северным особняком. Каменные стены, узкие окна, башни, крыши под снегом, черные флюгеры, застывшие на ветру. Даже издали было видно, что место это когда-то строили не для уюта, а чтобы выстоять. И все же в нем было что-то странно заброшенное. Не полное запустение — такое бывает, когда дом уже мертв. Здесь было хуже: здесь он будто еще дышал, но через силу.

Несколько окон оставались темными среди дня. На внутреннем дворе суетились люди, однако не так, как суетятся в богатом, налаженном хозяйстве. Без порядка. Без слаженности. Кто-то тащил дрова, кто-то спорил у конюшни, двое мужчин стояли над перевернутой телегой, и никто не спешил убрать ее с дороги.

Плохой дом. Плохо управляемый. Холодный даже отсюда.

— Это и есть Северное поместье? — спросила Ева.

— Да, госпожа.

Рина снова втянула голову в плечи. Будто само название было здесь чем-то опасным.

— И давно меня сюда… отправили?

На этот раз служанка молчала так долго, что ответ стал ясен прежде, чем она раскрыла рот.

— Четыре дня назад вы выехали из столицы.

Отправили. Не приехала. Не решила. Не пожелала. Именно отправили.

Ева медленно кивнула.

Карета, подскакивая на мерзлых камнях, въехала во двор. Раздались крики, лай собак, скрип колес, резкий свист ветра между стенами. Кто-то распахнул ворота, и сразу ударил новый холод — настоящий, уличный, пропитанный дымом, снегом и севером.

— Его светлость дома? — спросила Ева, сама не зная, зачем.

Рина вздрогнула так заметно, будто ее ткнули иглой.

— Нет, госпожа.

Вот теперь в голосе впервые промелькнуло не только страх, но и осторожное облегчение.

— И когда он будет?

Служанка помедлила.

— Не знаю. Его светлость редко… — Она осеклась, затем сказала уже совсем другим тоном: — Управляющий встретит вас у входа.

Редко бывает дома. Или редко интересуется, что здесь происходит. В любом случае, мужа поблизости нет. Это, при всех неясностях, пока было на руку.

Карета остановилась.

Мгновение никто не двигался. Потом дверь рывком открыли, и в лицо ударил ветер. На подножке показался высокий сухой мужчина лет пятидесяти, в темном дорожном плаще и с таким выражением, будто ему велели принять не хозяйку дома, а ящик с просроченным товаром.

— Леди Ард-Ровальд, — произнес он, едва наклонив голову. — Поместье приветствует вас.

Тон был безупречен. Взгляд — нет.

Ева увидела все сразу: оценивающее скольжение глаз, сдержанное раздражение, скрытую неприязнь и то особое презрение, которое бывает у людей, давно решивших, что перед ними слабый человек. Именно таких она когда-то терпеть не могла среди младшего персонала: внешне вежливых, внутри трусливо-жестоких.

— Вы управляющий? — спросила она, не двигаясь.

Ему явно не понравилось, что говорить пришлось не ему одному.

— Торваль Хестен, к вашим услугам, миледи.

К вашим услугам звучало особенно фальшиво на фоне того, как он не протянул ей руки.

Ева оперлась на дверцу и все же вышла. Ноги подломились на долю секунды. Тело было слабее, чем она ожидала. Чужая Эвелина, видимо, либо болела, либо плохо ела, либо и то и другое. Но Ева удержалась, выпрямилась и подняла голову.

Снег слепил. Воздух обжигал легкие. Двор, увиденный из кареты, выглядел еще хуже. У крыльца скопилась наледь, которую никто не отбивал. По ступеням ползли мокрые следы. На одной стороне двора громоздилась поленница, сложенная кое-как и частично занесенная снегом. Из кухонного крыла тянуло не сдобой и жаром, а чадом пережженного жира. У дальней стены торчала развалившаяся телега с треснувшим колесом. И — самое главное — люди.

Слуги смотрели на нее так, будто она была не новой хозяйкой, а дурной вестью.

Кто-то быстро отвел глаза. Кто-то перекрестился каким-то местным жестом, коснувшись лба и груди двумя пальцами. Молоденькая кухонная девчонка у заднего входа так и вовсе уронила ведро.

Страх. Не почтение. Не робость перед высоким статусом. Страх.

Интересно, перед кем они боятся сильнее — передо мной или из-за меня?

— Ваши комнаты готовы, — сообщил Торваль. — Вам следует отдохнуть с дороги.

Не приказ, но очень близко.

Ева медленно сняла перчатку и провела пальцем по перилам крыльца. На коже осталась серая полоса пыли, смешанной с копотью.

— Вижу, к моему приезду готовились тщательно, — сказала она ровно.

Торваль на миг застыл. Совсем на миг. Но этого было достаточно.

Он ожидал сломанную женщину. Заплаканную, униженную, молчаливую. Вероятно, ту самую Эвелину, которую сослали сюда, чтобы забыть о ней. И уж точно не ждал, что она первым делом заметит не стены, а грязь на перилах.

— Ваша дорога была назначена поспешно, миледи, — ответил он. — Слуги не успели…

— Успели не вычистить крыльцо, не убрать двор, не проверить дрова и не заменить колесо у телеги? — Ева подняла на него взгляд. — Впечатляюще.

Рина тихо ойкнула за спиной.

Торваль склонил голову чуть ниже прежнего.

— Север суров, миледи. Здесь многое выглядит… проще, чем в столице.

— Простота и запущенность — не одно и то же.

Молчание стало вязким.

Это было рискованно. Она понимала. Ничего не зная об этой земле, об этих людях, о правилах и границах, она уже толкала локтем чужой порядок. Но еще лучше Ева понимала другое: слабость здесь давно привычна. На нее поставили. На нее рассчитывают. И если она начнет с испуга и покорности, следующий шаг ей уже просто не дадут сделать.

Торваль отступил на полшага в сторону, освобождая дорогу к входу.

— Как вам будет угодно, миледи.

Вот теперь это прозвучало почти как угроза.

Внутри замка было не теплее, чем снаружи, только ветра не было. Огромный холл встречал темным деревом, камнем и запахом давно не протапливаемых углов. Когда-то здесь, вероятно, было красиво: широкая лестница, массивная люстра, гобелены, гербы на стенах, высокие двери в гостевые залы. Но красоту съедало не отсутствие денег — безразличие. На гобеленах осела пыль. Один канделябр на столике был погнут. У дальней стены тускло блестела медная ваза, в которой кто-то оставил сухие ветви, будто забыл еще осенью.

Ева остановилась посреди холла и медленно огляделась.

Этот дом действительно умирал.

Не от бедности. От того, что никому не был нужен.

И тут внутри снова шевельнулось чужое.

Эвелина — настоящая, прежняя — стояла на этой самой лестнице. Смотрела вниз, на этих же людей, но тогда все было иначе. Теплее. Светлее. Кто-то смеялся в соседней зале. В камине горел огонь. Сверху спускался мальчик лет восьми с деревянным мечом, а вслед за ним — темноволосый мужчина в расстегнутом мундире. Живой. Улыбающийся. Не чужой.

Воспоминание оборвалось так резко, что Ева едва не схватилась за перила.

— Госпожа? — шепнула Рина.

— Ничего.

Но это было не ничего.

Значит, у этого места была и другая жизнь. И Эвелина ее знала. А потом что-то произошло. Что-то достаточно страшное, чтобы смех исчез, мужчина уехал, а хозяйку сослали сюда фактически в одиночку.

— Мои комнаты, — сказала Ева.

Их повели на второй этаж, в восточное крыло. По пути Ева отметила еще десяток мелочей, из которых любой опытный администратор сложил бы общую картину: на лестнице одна из ступеней шаталась; у окна на площадке дуло так, будто щель в раме никто не замечал годами; дверь в одну из комнат была заперта, но у порога скопилась пыль, значит, туда давно не входили; двое слуг, встретив Торваля, тут же вытянулись, а увидев ее, опустили глаза. Неуважение? Нет. Скорее запрет смотреть.

Комнаты оказались большими и холодными. Спальня, гардеробная, небольшая гостиная с пустым камином. На туалетном столике — потускневшее зеркало и серебряная щетка. На подоконнике — дохлое растение в растрескавшемся горшке. Огонь в камине пытались разжечь, но неумело: дрова чадили, давая больше дыма, чем тепла.

— Обед подадут через час, — объявил Торваль. — Если у вас есть распоряжения, передайте через Рину.

Ева обернулась.

— Есть. Позовите старшую горничную, ключницу, главную кухарку и человека, отвечающего за отопление дома.

Управляющий не успел скрыть изумления.

— Сегодня?

— Нет, через месяц. Разумеется, сегодня.

Он чуть заметно сжал губы.

— Вы устали с дороги, миледи. Возможно, разумнее…

— Разумнее мне решить это самой.

Торваль поклонился. На этот раз уже глубже, но не из уважения — чтобы скрыть выражение лица.

Когда за ним закрылась дверь, Рина почти обессиленно опустилась на стул.

— Госпожа… зачем вы так?

— Как — так?

— С ним нельзя спорить.

Ева сняла тяжелый плащ и поморщилась. Тело болело все сильнее. Наверное, от переохлаждения, дороги и удара по голове. Плечи сводило. Во рту был мерзкий металлический привкус. Очень хотелось лечь и не двигаться хотя бы час. Но если сейчас лечь, вставать придется уже в другом раскладе — более удобном для Торваля.

— С ним как раз нужно спорить, — сказала она. — Иначе он решит, что может указывать мне, что делать.

Рина побледнела еще больше.

— Но он же…

Она осеклась.

Ева села в кресло у камина.

— Договаривай.

Служанка закусила губу. Вид у нее был такой, будто каждое слово здесь может стоить зубов.

— Госпожа… вы не помните, что ли, совсем?

— Плохо помню, — холодно сказала Ева, и это была почти правда. — Поэтому говори.

Рина уставилась на огонь.

— После отъезда его светлости здесь многое… изменилось. Люди теперь слушают управляющего. А он не любит, когда ему мешают.

— Я ему мешаю уже тем, что существую?

Вопрос вышел жестче, чем она хотела. Но Рина подняла глаза, и на секунду в них мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Да, госпожа.

Честно. Наконец-то.

Ева откинулась на спинку кресла и медленно выдохнула.

Вот и первая ясная вещь за этот безумный день.

Она не дома. Она не в своем мире. Она в теле женщины, которую здесь не любят, не ждут и, вероятно, считают слабой. Муж, если верить обрывкам памяти и общему настроению поместья, не просто отсутствует — он намеренно держится в стороне. Управляющий чувствует себя хозяином. Слуги боятся. Дом в запустении. Значит, игра идет давно, и она вошла в нее в худший момент.

Но и в удобный.

Потому что хуже уже, судя по всему, было некуда.

— Принеси мне воды, — сказала Ева. — Горячей. И чего-нибудь соленого поесть. Не сладкого.

Рина быстро кивнула и выскочила за дверь.

Оставшись одна, Ева подошла к зеркалу.

Лицо, которое отразилось в нем, было красивым. Той опасной, хрупкой красотой, которую мужчины часто принимают за беспомощность. Светлая кожа. Темные ресницы. Чуть впалые щеки. Губы, будто нарочно созданные для молчаливой гордости. И глаза — серые, с ледяным отливом. Сейчас в них, к счастью, уже не было того мертвого затравленного выражения, которое, наверное, привыкли видеть окружающие.

— Ну и кто ты была? — тихо спросила Ева у отражения.

Ответа, конечно, не было.

Но в глубине памяти снова шевельнулось чужое отчаяние. Не событие, не цельная картина — ощущение. Ночь. Закрытая дверь. Чужой смех за стеной. Письмо, которое не дочитали. И оскорбительная, глухая мысль: лучше бы меня здесь не было вовсе.

Ева сжала край столика до белых костяшек.

Нет. Это чувство было не ее. И судьба этой женщины тоже не станет ее судьбой. По крайней мере, без борьбы.

Через четверть часа пришли вода, хлеб, сыр и солоноватый бульон. Ева ела медленно, прислушиваясь к телу. Голод был настоящий. Сильный. Не один пропущенный обед — как минимум дни плохой еды и нервного изматывания. Значит, прежнюю Эвелину не просто унизили. Ее, скорее всего, выдавливали из жизни по кускам, так, чтобы со стороны все выглядело прилично.

Когда в дверь постучали снова, Рина уже стояла у камина, нервно перебирая край передника.

— Войдите, — сказала Ева.

Первой вошла полная женщина с опухшими от жара руками — ключница или кухарка. За ней — сухая старуха с тяжелой связкой ключей на поясе, молодая горничная, не поднимающая глаз, и плечистый мужчина в замасленной куртке, от которого пахло гарью. Торваля среди них не было. Значит, либо посчитал ниже своего достоинства явиться, либо хотел показать, что не собирается исполнять приказание лично.

Ева не стала садиться. Стоя их легче было читать.

— Назовитесь.

Они переглянулись. Старуха сделала шаг вперед:

— Ключница Марта, миледи.

— Главная кухарка Бригта, миледи, — пробормотала полная женщина.

— Служанка Лис, миледи, — почти неслышно выдавила молодая.

— За котлы и печи отвечаю я. Ольд, — сказал мужчина.

Ева кивнула.

— Хорошо. Теперь слушайте внимательно. С сегодняшнего дня я хочу знать три вещи: сколько в доме людей, сколько в кладовых еды и почему здесь холодно так, будто хозяева умерли три зимы назад.

Тишина.

Марта первой подняла глаза. В них мелькнула растерянность, а затем нечто опасное — осторожная надежда, которой она сама, видимо, испугалась.

— Миледи… списки у управляющего.

Разумеется.

— Но вы знаете хотя бы приблизительно?

— Людей — сорок два в доме и при дворе. Если с конюшнями — больше пятидесяти.

— Еды?

Бригта кашлянула.

— До конца зимы хватит, миледи. Если без гостей. И если снегопады не перекроют дорогу совсем.

“Если” прозвучало слишком многозначительно.

— А почему холодно?

Ольд почесал щеку.

— Южное крыло топить перестали. Восточное — через день. Дрова сырые, часть старых печей треснула еще прошлой зимой. Я просил каменщика, да…

Он осекся.

— Да кто? — спокойно уточнила Ева.

Мужчина замялся, перевел взгляд на дверь и совсем тихо сказал:

— Управляющий велел отложить до весны.

До весны. В ледяном доме, где даже стены дышали морозом.

Ева мысленно отметила: экономия? воровство? саботаж? Вероятнее всего, все сразу.

— Еще что? — спросила она. — Что в доме не так?

Четверо людей переглянулись уже иначе. Так смотрят те, кто всю жизнь молчал и вдруг понял, что им, возможно, разрешили правду. Самую малость. Осторожно.

Ответила снова Марта.

— Лечебное крыло закрыто, миледи.

Ева нахмурилась.

— Какое крыло?

Старуха удивилась.

— Малое западное. Там раньше лекарь принимал. При старой леди еще. А потом…

И опять осеклась.

При старой леди. Значит, в доме уже была хозяйка до Эвелины. Или речь о матери Кайрена. Неважно. Важно другое.

— Почему закрыто?

— Так распорядились, — буркнул Ольд, и в голосе у него послышалось недовольство. — Сказали, нечего там зря дрова жечь.

— Кто сказал?

На этот раз ответили не сразу. Потом Бригта почти беззвучно прошептала:

— Управляющий.

Конечно.

Ева медленно оглядела их всех.

— Сколько в доме больных?

Лис вдруг вскинула голову. На лице у девчонки был такой ужас, что вопрос прозвучал почти жестоко.

— Миледи, никто не смеет…

— Я не спрашивала, кто смеет. Я спросила, сколько.

Бригта быстро перекрестилась тем же местным жестом.

— Простуды, кашель, у двоих руки обморожены были недавно. На кухне мальчишка порезался. У конюха лихорадка прошла только на прошлой неделе. Да у всех что-нибудь, миледи. Зима.

Нормально для севера. Ненормально для дома, где закрыто лечебное крыло.

Ева обернулась к окну. За стеклом завывал ветер, гоняя снежную пыль по двору.

Картина выстраивалась все яснее. Дом держали не на порядке, а на страхе. Лечат кое-как. Топят кое-как. Приказы идут через управляющего. Хозяина нет. Хозяйка — чужая, опальная, вероятно, сломленная. И все привыкли, что так будет и дальше.

Ничего. Привычки меняются.

— Завтра с утра, — сказала Ева, — вы покажете мне кладовые, кухни, прачечную, котельные, комнаты прислуги и закрытое лечебное крыло.

Лис ахнула.

— Миледи, туда нельзя.

— Почему?

— Просто нельзя, — шепотом ответила девчонка и испуганно глянула на дверь, словно за ней уже стоял Торваль.

Ева подошла к ней ближе. Не вплотную, не нависая — так, чтобы ее было удобно слушать.

— Лис. Я здесь хозяйка. Или нет?

Девчонка сглотнула.

— Хозяйка, миледи.

— Тогда объясни, кто именно решил, что мне куда-то нельзя.

Лис прикусила губу. Ответила опять не она — Марта.

— Никто так прямо не говорил, миледи. Только… после того как западное крыло закрыли, туда велено не ходить. И не спрашивать.

Очень интересно.

Ева уже хотела продолжить, когда в коридоре раздался резкий стук. Дверь распахнулась, и на пороге возник Торваль. На его лице по-прежнему не было ничего, кроме безупречной почтительности, но взгляд стал холоднее.

— Простите, миледи. Я не знал, что вы уже начали расспросы без меня.

— А я не знала, что для разговора с собственными слугами мне нужно ваше разрешение.

Марта и Бригта синхронно опустили головы так низко, будто надеялись провалиться сквозь пол.

Торваль улыбнулся одними губами.

— Конечно, нет. Я лишь хотел избавить вас от ненужных забот в первый же день.

— Странно. А мне показалось, что забот здесь как раз слишком много, и вы от них успешно избавлялись без меня.

Рина позади Евы едва не выронила кочергу, которой ворошила огонь.

Управляющий выдержал паузу.

— Северное хозяйство требует особого подхода, миледи. Вам нет нужды вникать в каждую мелочь.

— Ошибаетесь. Именно в мелочах и видно, кто в доме хозяин.

Теперь он перестал улыбаться вовсе.