Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы

— Его светлость поручил мне управление поместьем.

— А мне, надо полагать, поручил сидеть у окна и любоваться снегом?

Торваль сделал шаг вперед. Небольшой. Но достаточный, чтобы показать: он привык давить присутствием.

— Его светлость просил, чтобы вам были обеспечены покой и достойное содержание.

Покой.

Как удобно. Особенно для женщины, которую проще держать подальше от дел, людей и закрытых дверей.

— В таком случае вы неверно понимаете слово “покой”, господин Хестен, — сказала Ева. — Мне будет куда спокойнее, когда я увижу, как устроен дом, в котором я теперь живу.

Он смотрел на нее дольше, чем позволяла вежливость.

— Как пожелаете, миледи.

Проиграл? Нет. Отступил на шаг. Только и всего.

Ева чувствовала, как от напряжения ноет затылок. Еще немного — и голова начнет кружиться снова. Но именно сейчас нельзя было показать слабость.

— Все свободны, — сказала она. — Завтра с рассветом начнем обход.

Слуги уходили быстро, почти бесшумно. Только Марта, уже у самой двери, на миг обернулась, и во взгляде старухи мелькнуло что-то похожее на уважение. Очень осторожное. Еще недоверчивое. Но живое.

Когда все вышли, кроме Рины, Торваль остался.

— Миледи.

— Да?

— Позвольте совет.

— Нет.

Он вскинул брови.

— Я все же рискну. На Севере не любят перемен, особенно резких. Вам лучше не тревожить то, что и без того хрупко.

Ева медленно повернулась к нему.

— Хрупко? — переспросила она. — Вы называете хрупким дом, где закрыто лечебное крыло, не топится половина комнат и люди боятся лишний раз поднять глаза?

На лице Торваля что-то дрогнуло. Не стыд. Раздражение.

— Вы не знаете, о чем говорите.

— Так объясните.

— Не сегодня, миледи. Вы устали. — Он поклонился. — И, полагаю, скоро сами поймете, что некоторые двери лучше оставить закрытыми.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

В комнате стало тихо. Только дрова потрескивали в камине, да ветер царапал стекло ледяной крошкой.

— Он вас ненавидит, — выпалила Рина и тут же побледнела от собственной смелости.

Ева устало опустилась в кресло.

— Не меня. Он ненавидит помехи.

Служанка молчала, теребя край передника. Потом почти неслышно произнесла:

— Раньше вы были другой, госпожа.

— И какой же?

Рина растерялась.

— Тихой. Простите. Очень тихой. После письма его светлости вы почти ни с кем не говорили.

— После какого письма?

Служанка вскинула глаза, осознав, что выдала лишнее.

— Я… не знаю, миледи. То есть знаю, что письмо было из столицы. Потом вы плакали. Потом хотели уехать. Потом… — Она осеклась и сжалась, словно ожидая пощечины.

— Потом я “упала с лестницы”, — сухо закончила Ева.

Рина побелела.

Молчание подтвердило больше, чем любые слова.

Ева прикрыла глаза на секунду. Значит, по голове ее приложила, вероятнее всего, совсем не ступенька. И отправили ее сюда не только в ссылку, но и в удобном для окружающих состоянии — полуживой, сломленной, неспособной задавать вопросы.

Хорошо.

Пусть считают, что с ней и дальше так будет.

Иногда самое удобное оружие — когда тебя недооценивают.

За окном совсем стемнело. Северный вечер падал быстро, как занавес. Дом вокруг будто еще сильнее погрузился в свое недоброе молчание. Где-то далеко, на нижнем этаже, хлопнула дверь. Кто-то пробежал по коридору. Потом снова стихло.

— Рина, — сказала Ева, открывая глаза. — Кто жил в лечебном крыле?

— Раньше приезжий лекарь, миледи. Иногда травница из деревни. Но давно уже нет.

— Почему “давно”?

— Не знаю.

Ложь слабая, почти детская. Значит, знает хоть что-то, но боится.

— В этом доме есть тот, кого нельзя лечить? — спросила Ева внезапно, сама еще не понимая, почему именно это пришло ей в голову.

Рина застыла.

Ее лицо изменилось так резко, будто кто-то сдернул с него маску. Страх остался. Но теперь в нем было и другое — ужас человека, услышавшего то, о чем в доме не принято говорить даже шепотом.

Ева медленно выпрямилась.

— Есть, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Миледи… — голос у служанки сорвался. — Не надо.

— Кто?

— Пожалуйста.

— Кто, Рина?

Та попятилась на шаг, глядя не на Еву, а будто мимо нее, на закрытую дверь, за которой могли подслушивать стены.

А потом прошептала едва слышно:

— Мальчик.

В комнате будто стало еще холоднее.

— Какой мальчик?

Рина затрясла головой.

— Не спрашивайте. Здесь об этом нельзя. Особенно вам.

Вот теперь Ева встала окончательно.

— Почему особенно мне?

Служанка всхлипнула, прижала ладонь ко рту, словно уже жалела, что заговорила, и все же выдохнула:

— Потому что он живет в северной башне… и потому что его запретили лечить.

Ева смотрела на нее несколько секунд, не мигая.

Снаружи завыл ветер. Где-то в глубине огромного дома ударили часы — один, два, три раза, глухо и мрачно, словно отсчитывали не вечер, а чьи-то оставшиеся дни.

— Кто запретил? — тихо спросила она.

Но Рина уже не ответила.

Потому что в ту же минуту из коридора, из дальнего крыла, донесся звук — короткий, слабый, отчаянный детский кашель.

И Ева поняла, что не ляжет спать этой ночью.

Глава 2. Ребенок, которого нельзя спасать

Кашель раздался снова — глухой, надсадный, срывающийся на тонкий хрип, и в этой короткой, жалкой попытке вдохнуть было столько беспомощности, что у Евы по спине прошел холод, не имевший никакого отношения к северной зиме.

Она уже стояла.

Рина метнулась к двери первой, будто хотела заслонить собой проход.

— Госпожа, не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста. Не ходите.

— Где северная башня?

Служанка побледнела так, что на лице остались одни глаза.

— Вы не понимаете…

— Зато я слышу. Где башня?

Кашель донесся снова. Тише. Хуже.

Ева шагнула к двери, и мир на мгновение качнулся. Тело все еще было слабым после дороги, голова ныла, под ребрами тянуло пустотой усталости. Любой нормальный человек на ее месте, возможно, и правда остался бы в кресле — до утра, до объяснений, до чужого разрешения. Но годы работы научили Еву простому правилу: если ребенку трудно дышать сейчас, утро может уже не наступить.

Рина вцепилась в край передника.

— Госпожа, если вас увидят…

— Меня и без того увидят, — сказала Ева, накидывая на плечи тяжелую шаль. — Разница только в том, увидят ли меня трусихой или хозяйкой этого дома.

Слова прозвучали увереннее, чем она себя чувствовала. Но отступать было поздно.

Они вышли в коридор. Дом ночью казался еще больше и еще холоднее. Свет редких ламп ложился на стены желтыми пятнами, а между ними тянулись полосы полумрака, будто замок не освещали — сторожили. Воздух пах золой, пылью и камнем. Из дальних окон тянуло таким ледяным сквозняком, словно где-то в самом сердце дома были открыты двери прямо в зиму.

— Налево, — прошептала Рина, так и не решившись оставить ее одну. — Потом вниз на пол-этажа и снова вверх, по узкой лестнице. Но госпожа… если там Аста или лекарка…

— Кто такая Аста?

— Сиделка при мальчике. Считает, что весь дом проклят из-за него.

— А лекарка?

— Из деревни. Варна. Ее вызывают, когда становится совсем плохо.

— И часто становится?

Рина опустила голову.

— Этой зимой — часто.

Это прозвучало слишком тихо. Слишком привычно.

Они шли быстро, почти бесшумно. На лестнице, ведущей в северное крыло, было темнее, чем в остальной части дома. Здесь явно экономили на тепле и свете. Каменные ступени местами покрывала наледь, а на стене в нише стояла одна-единственная коптящая лампа. Башня поднималась вверх черным колодцем. Откуда-то сверху тянуло не только холодом, но и тяжелым, прелым жаром, каким дышат плохо проветриваемые комнаты, где много часов подряд жгут угли и боятся приоткрыть окно.

Ева остановилась на площадке, прислушалась.

Кашель доносился уже совсем близко. Между приступами слышалось чужое торопливое бормотание и тихий звон стекла о дерево.

— Там, — прошептала Рина, показывая на дверь в конце короткого коридора.

Дверь была дубовая, крепкая, с железной полосой поперек и новым засовом, слишком грубым для жилой комнаты. У порога — медный таз с остывшей водой, горка смятых тряпок и пустая кружка, на дне которой поблескивал темный осадок.

Ева наклонилась, понюхала. Горечь. Смола. Что-то терпкое, травяное. Не узнаваемое, но неприятное.

Из-за двери послышался тонкий стон.

Она не постучала.

Просто подняла засов и вошла.

Жар ударил в лицо, как пощечина.

Комната была маленькой, круглой, с двумя узкими окнами, наглухо закрытыми ставнями. В камине горели угли, у кровати чадила жаровня, а над ней на крюке висел котелок, из которого шел густой пар. Воздух был спертым, влажным, тяжелым от травяного отвара и человеческой болезни. На мгновение Еве самой стало трудно дышать.

У кровати обернулись две женщины.

Одна — высокая, костлявая, в темном платье и сером чепце, с поджатыми губами и лицом человека, давно привыкшего не сострадать, а выполнять. Сиделка, догадалась Ева. Вторая — ниже ростом, плотная, с крепкими красными руками, узкими глазами и холщовой сумкой через плечо. На табурете рядом с ней стояли пузырьки, полотняные мешочки и миска с густой коричневатой жижей.

Лекарка.

Но Ева уже почти не смотрела на них.

На кровати, под ворохом одеял и мехов, лежал мальчик.

Слишком маленький на фоне огромной постели. Слишком бледный даже для такого жара. Волосы — темные, влажные, прилипшие ко лбу. Лицо вытянутое, словно болезнь за последние месяцы успела стереть с него детскую округлость. Он дышал ртом, часто, поверхностно, с сиплым свистом на каждом вдохе, а кожа над ключицами втягивалась так резко, что Еве хватило одного взгляда, чтобы сердце сжалось.

Плохо.

Очень плохо.

— Кто вас пустил? — резко спросила сиделка.

Ева подошла ближе.

— Отойдите.

Лекарка вскинулась.

— Миледи, вам нельзя здесь быть.

— Это я уже слышала. Отойдите.

Мальчик закашлялся так, что согнулся всем телом, но даже перевернуться набок не смог — его придавливали тяжелые одеяла. Сиделка поспешно поднесла к губам чашку с темным отваром.

— Пей, господин Мирен. Еще глоток. Так надо.

Имя ударило неожиданно, будто давно ждало, чтобы его произнесли вслух.

Мирен.

Ева уже была возле кровати. Одной рукой она перехватила чашку, прежде чем ее влили мальчику в рот, другой откинула верхнее одеяло.

Комната взорвалась возмущением.

— Что вы делаете? — ахнула сиделка.

— Спасаю ему воздух.

Под мехом и шерстяными покрывалами мальчик почти горел. Рубашка на груди прилипла к телу, простыня под ним была влажной, губы пересохли до трещин, на шее пульс бился слишком часто. И эта удушающая жара, закрытые ставни, дым от жаровни, густой горький пар прямо у лица…

Ева выпрямилась так резко, что шаль соскользнула с плеч.

— Откройте окно.

Обе женщины уставились на нее так, будто она велела выбросить ребенка с башни.

— Вы с ума сошли, миледи? — первой обрела голос лекарка. — У него жар. Холод добьет его к рассвету.

— Его добьет это, — Ева указала на жаровню. — И все, чем вы пытались его запечь заживо.

— Я лечу его по всем правилам севера, — процедила та. — Вам лучше не вмешиваться.

Ева снова посмотрела на мальчика. На втягивающиеся ямки над ключицами. На тонкий синий оттенок у губ. На натужный, сухой кашель, после которого он не успевал полноценно вдохнуть. Если так пойдет дальше, силы у него закончатся раньше, чем воспаление.

Это не было загадкой. Не было чудом. Ребенок задыхался в жаркой, душной комнате, обезвоженный, измученный и, скорее всего, уже не первый день закармливаемый чем-то, от чего ему только хуже.

— По вашим правилам он умрет, — сказала Ева, и в ее голосе не осталось ничего, кроме холода. — Либо вы сейчас отходите, либо я велю вас вывести.

Сиделка, казалось, окаменела.

— Вы не посмеете.

Ева обернулась к Рине, все еще жавшейся у двери.

— Рина. Позови двух сильных слуг. Немедленно.

Та распахнула глаза.

— Госпожа…

— Немедленно.

Рина вылетела из комнаты.

Лекарка шагнула вперед.

— Миледи, вы берете на себя грех.

— Я беру на себя ответственность, которую вы боялись взять, — отрезала Ева. — А теперь окно. Одеяла убрать. Жаровню вон.

— Нельзя! — почти выкрикнула сиделка. — Господин Торваль приказал…

Вот оно.

Ева медленно повернулась к ней.

— Что именно приказал господин Торваль? — спросила она так тихо, что женщина осеклась.

— Чтобы все было… как велено. Чтобы не тревожить. Чтобы…

— Чтобы мальчик лежал в душной комнате и захлебывался кашлем?

Сиделка побледнела, но упрямо сжала губы.

Лекарка дернула подбородком.

— У него слабые легкие с рождения. Когда начинается приступ, его надо хорошенько прогреть, чтобы хворь не ушла внутрь.

Ева смотрела на нее несколько секунд. Когда-то она уже видела это — не эти слова, не этот мир, а саму страшную уверенность полузнания, которое убивает ничуть не хуже равнодушия. Сделай так, как делали всегда. Накрой, укутай, напои чем-нибудь горьким, запрети воздуху входить. И если ребенок умрет — значит, был слишком слаб.

— Болезнь уже внутри, — сказала она. — И если вы еще хоть минуту будете спорить, его сил может не хватить даже на следующее утро.

Мирен снова закашлялся — мучительно, до слез, до дрожи. На этот раз после приступа его глаза закатились, и Ева действовала уже не как хозяйка дома, а как врач.

Она рванула меховое покрывало прочь, подхватила мальчика под плечи и приподняла, переводя в полусидячее положение.

— Держите его так, — бросила она сиделке.

Та не двинулась.

Ева сама притянула к кровати подушки, одной рукой прижимая их под спину мальчику. Мирен был горячий и легкий — пугающе легкий, как ребенок, которого болезнь давно обкрадывает по кусочкам.

— Не бойся, — тихо сказала она, хотя он, скорее всего, ее почти не слышал. — Не ложись. Вот так. Дыши. Еще раз.

Мальчик метался в жару, ловя воздух открытым ртом.

Ева подошла к окну, сорвала крюк со ставни и распахнула створку ровно настолько, чтобы в комнату хлынул узкий, ледяной, но чистый поток ночного воздуха.

Лекарка ахнула. Сиделка перекрестилась.

Свежесть ударила в перегретую комнату мгновенно, сметая густой запах отвара. Мирен судорожно втянул воздух — первый раз чуть глубже прежнего, пусть и с надсадным свистом.

— Воды, — сказала Ева. — Чистой. Не горячей и не ледяной. Чистой.

— У него жар! — не выдержала лекарка.

— Именно. И он высох, как щепка в печи. Воды.

Она не повышала голос. В этом не было нужды. Что-то в ее спокойствии оказалось страшнее крика.

Лекарка метнула на нее тяжелый взгляд, но к воде потянулась сиделка — машинально, будто тело среагировало раньше страха.

Ева взяла кружку, обмакнула пальцы, смочила мальчику губы. Тот дрогнул. Затем дала ему совсем немного — по капле, на край языка, чтобы не захлебнулся.

— Больше не сейчас, — пробормотала она себе под нос.

На шее мальчика висел оберег из темного металла, слишком тяжелый для такого худого тела. Ева осторожно сдвинула его в сторону и расстегнула верх рубашки. Кожа под ней была горячей, а дыхание — таким поверхностным, что грудная клетка почти не поднималась.

Нужно было хоть немного сбить жар и облегчить вдох. Не вылечить. Просто вытащить из этой ночи.

— Тряпки сюда, — сказала она. — Чистые.

Сиделка метнулась к тазику.

— Не эти. Другие. Сухие. И еще одну миску воды.

Лекарка до сих пор стояла неподвижно, словно надеялась, что это все вот-вот закончится и мир вернется на место, где хозяйки не трогают больных детей, а дети тихо умирают по всем правилам.

— Что вы ему давали? — спросила Ева, не оборачиваясь.

— Отвар коры и зимнего корня.

— Зачем?

— От жара и кашля.

— Его рвало?

Лекарка дернула плечом.

— Немного. Это бывает.

Ева бросила взгляд на темные пятна в миске у кровати и сжала челюсти.

— Больше этого не давать.

— Вы вообще понимаете, с чем имеете дело? — в голосе той впервые зазвучала не важность, а злость. — Этот мальчик болеет не первую зиму. Его легкие слабее, чем у котенка. Он переживает приступы только потому, что мы умеем его согревать.

— Вы умеете доводить его до изнеможения, — отрезала Ева. — Если он не может вдохнуть, его не надо варить. Ему нужен воздух, вода и покой без дыма.

— Воздух? В такую ночь?

— Да.

Сиделка подала чистые тряпки. Руки у нее дрожали.

Ева смочила ткань, отжала и приложила мальчику ко лбу, потом к вискам, к шее. Не ледяную — прохладную. Затем быстро провела влажной тканью по запястьям, по пересохшим ладоням. Мирен вздрогнул, застонал, но его дыхание стало чуть менее рваным.

— Его надо растереть жиром, — упрямо сказала лекарка. — И укрыть снова.

— Не сейчас.

— А когда он застынет?

— Он не застывает. Он горит.

Мирен вдруг открыл глаза.

Они были темные, огромные на изможденном лице, замутненные жаром. Несколько секунд он смотрел на Еву так, будто не мог решить, снится она ему или нет.

— Леди… — едва слышно выдохнул он.

В памяти дернулось что-то чужое, болезненное.

Тот мальчик с деревянным мечом. Смех в светлом холле. Тонкие руки, тянущиеся вверх: смотрите, я почти попал!

Значит, это был он.

Ева сглотнула ком в горле, которого не ждала.

— Я здесь, — сказала она тихо. — И ты тоже здесь. Дыши.

Он попытался вдохнуть глубже — закашлялся, но уже не так сухо. Ева быстро повернула его чуть набок, придержала плечо. Приступ прошел тяжело, со слезами, с хрипом, но после него в дыхании наконец появился звук, которого раньше не было, — слабая, трудная, но все же влажность.

Хорошо. Хоть так.

На пороге загрохотали шаги. Рина вернулась с двумя заспанными, растерянными мужчинами из прислуги.

— Госпожа…

— Жаровню вынести, — приказала Ева.

Мужчины замерли, переведя взгляд на лекарку и сиделку, будто ждали, кто окажется страшнее.

— Сейчас же, — добавила она.

Один все-таки шагнул вперед. Второй подхватил железную ручку жаровни рукавицей. В комнате сразу стало легче дышать, хотя прохлада из окна чувствовалась все сильнее.

— И ставни вторую щель откройте, — сказала Ева. — Не настежь. Немного.

— Но госпожа… — начал один из слуг.

— Это приказ.

Когда и это было сделано, лекарка не выдержала:

— Если он умрет к утру, весь грех будет на вас.

Ева подняла голову.

— Если вы продолжите мешать, я велю запереть вас внизу до рассвета.

В комнате стало так тихо, что потрескивание углей в камине казалось громом.

Лекарка побагровела.

— Да кто вы такая, чтобы…

— Жена хозяина этого дома, — сказала Ева. — И, видимо, единственный человек здесь, которому небезразлично, доживет ли этот ребенок до рассвета.

Это было жестоко. И, возможно, несправедливо. Сиделка, судя по покрасневшим глазам, не спала уже много ночей подряд. Даже лекарка, вероятно, делала то, чему ее учили. Но мальчик все равно лежал перед ней, едва не задохнувшийся от их “заботы”. У Евы не осталось сил на мягкость.

Она коснулась Мирену лба. Жар никуда не делся, но кожа уже не обжигала так беспощадно, как в первые секунды. Дыхание было все еще частым, тяжелым, со свистом, но глубже.

Нужно удержать это.

— Принесите еще подушек, — сказала она. — И смените простыню. Эта мокрая.

Сиделка обмерла.

— Ночью?..

— Сейчас.

— Он замерзнет.

— Нет. Если работать быстро.

Ева сама помогла приподнять мальчика, пока меняли белье. Мирен был в полубреду, иногда вздрагивал, иногда пытался что-то сказать, но слова распадались. Один раз она отчетливо услышала: “не надо звать его”. Кого — уточнять не было времени. Зато сиделка после этих слов отвела глаза так поспешно, будто сама испугалась.

Когда все было сделано, Ева устроила мальчика полусидя, укрыла легким одеялом, оставив тяжелые меха у стены, и велела поставить у кровати миску с горячей водой, чтобы воздух не пересыхал, но без чадящего дыма и удушающего пара над самым лицом.

Лекарка смотрела на все с таким отвращением, будто хозяйка только что осквернила святилище.

— Он простынет, — повторила она глухо.

— Тогда я отвечу за это, — сказала Ева. — А пока отвечаете вы — за то, почему ему стало хуже после вашего лечения.

Варна — потому что теперь Ева уже была уверена, что женщину зовут именно так, — вспыхнула:

— Я не обязана держать ответ перед столичной куклой, которая и недели здесь не прожила.

Эти слова ударили не больно, но точно. Настолько точно, что Рина у двери зажмурилась.

Ева медленно повернулась к лекарке.

— Вы правы, — сказала она спокойно. — Я не прожила здесь и недели. И все же мне хватило одного взгляда, чтобы понять: у мальчика сухой язык, потрескавшиеся губы, потемневшие круги под глазами, жар, после которого его накрыли четырьмя слоями шерсти, и приступы кашля, которые вы пытались заглушить горьким отваром вместо того, чтобы дать ему возможность дышать. Так что либо вы ошиблись, либо вам было удобнее делать то, что велели.

Варна побледнела.

Сиделка опустила голову еще ниже.

Попала.

Не во все. Но в главное — в страх подчинения.

Ева выпрямилась. Голова снова начинала ныть, виски ломило, пальцы подрагивали от напряжения и перенесенного жара. Она была не железная. И никакого чуда пока не произошло. Мальчик не выздоровел, не открыл глаза с ясной улыбкой, не попросил есть. Он просто перестал тонуть в собственной горячке так быстро, как тонула рыба в ведре без воды.

— Рина, — сказала Ева. — Останешься со мной.

Служанка сглотнула, но кивнула.

— А вы, — Ева посмотрела на сиделку и лекарку, — слушайте внимательно. Каждые четверть часа — вода на губы. Понемногу. Не поить насильно. Если начнет кашлять — не укладывать. Держать выше. Окно не закрывать совсем, только следить, чтобы не тянуло прямо на него. Никаких новых отваров без меня.

— Но миледи… — попыталась возразить сиделка.

— Без меня, — повторила Ева.

— Вы собираетесь сидеть тут до утра? — ядовито спросила Варна.

Ева бросила на нее взгляд.

— А вы надеялись, что я уйду и дам вам доделать остальное?

Молчание было ей ответом.

Она села на стул у кровати, потому что ноги уже начинали дрожать по-настоящему. Рина тут же придвинула ближе табурет, будто боялась, что госпожа сейчас рухнет прямо на каменный пол.

Ночь потянулась медленно.

Иногда Мирен дремал, проваливаясь в липкий жаркий сон. Иногда снова начинал хрипло кашлять, и тогда Ева поднимала его выше, придерживала, ждала, пока приступ отступит. Дважды мальчика чуть не вырвало остатками горького отвара, и тогда она окончательно запретила давать ему что-либо, кроме воды, пока не пройдет самый тяжелый час.