Чужая невеста для дракона

Я поднял к глазам кусок мачты, благоговея от мысли, что дерева касались пальцы Велетты. И мое сердце вспыхнуло вновь, когда я вспомнил, как ее пальцы коснулись меня самого…

Что это было? Почему до сих пор болит в груди, ноет, словно душе стало в ней тесно? Я никогда прежде не реагировал так на девиц, даже если они со мной откровенно заигрывали и хватали за разные части тела.

Как объяснить искру между мной и Велеттой, которая подожгла пылающий костер моих желаний? Мне ведь не померещилось, что принцесса ощутила то же невероятное притяжение, что и я? Если б не вмешался отец, неизвестно, к чему бы мы пришли.

- Я завоюю ее на ежегодном турнире, - поклялся я неистово. – Если смогу одержать безусловную победу, король выполнит любую мою просьбу без ограничений. И это будет Велетта, я возьму ее.

- Откуси свой язык, наивный мальчик, - понизив голос, Булвер схватил меня за локоть, принуждая слушать. – Тебе не позволят победить в турнире. Титулованные принцы и самодовольные рыцари посчитают это оскорблением. С того момента не будет тебе пощады. Ты не сможешь одолеть всех.

- Ты сомневаешься в том, что у меня хватит сил? – с юношеской горячностью, которую едва ли начал изживать, ударил я себя в грудь, отозвавшуюся звуком несокрушимой брони, такими крепкими были моя кожа и кости.

Не то чтобы я часто дрался. Но разве он не знает, что я как минимум вдвое сильнее любого, кто бросит мне вызов?

- Ты знаешь: тебе нельзя сражаться, - ворчливо напомнил отец, возвращая меня с небес на землю. – Хочешь остаться человеком или нет?!

Он выпустил мою руку и вернулся за станок: ремесленникам приходилось постоянно трудиться, чтобы свести концы с концами. Принцесса щедро заплатит за шкатулку, но и другие заказы следовало выполнить в срок.

- Я умею владеть собой, - нахмурился я, сжимая могучий кулак и силой воли возвращая утраченное спокойствие.

Сделать это оказалось непросто: на руке все еще горел след от прикосновения, будто принцесса оставила там физический отпечаток огнем.

Вернувшись за свой рабочий стол, под разными углами я рассмотрел дракайновый кусок, выбирая, с какой стороны начать обточку.

Сосредоточиться мешало лицо Велетты, застывшее перед мысленным взором, самое прекрасное на всем белом свете. С молочной кожей и румянцем на гладких щеках. С глазами цвета августовского моря, наполненными обещанием.

Мечты уносили меня вперед, на ежегодный боевой турнир, когда в Блэнхейме соберутся все воины соседних королевств, чтобы померяться силами. Победитель получит все, что попросит.

Конечно, в желаниях стоило соблюдать меру. Невыполнимые просьбы частенько приводили к кровопролитным войнам между королевствами.

Но я мечтал лишь о девушке – не о чьих-то землях.

Король Ренвик вряд ли сулил в мужья любимой дочери сына столяра, но у меня был достойный план, чтобы возвыситься.

Просить руки Велетты на виду у десятков рыцарей и тысяч горожан было бы крайне неразумно.

Но я ведь мог пожелать всего лишь титул и землю, а уж после этого попросить руки принцессы. В обстановке приватной и располагающей, после того как вниманием и настойчивостью завоюю ее невинное сердечко, не раньше.

Впав в задумчивость, я чуть было не пропустил мимо ушей очередную тираду отца об осторожности и сдержанности.

Я был и останусь в этом городе чужаком, хотя взрослел вместе со всеми.

Даже без тайны своего рождения я отличался от здешних жителей ростом и цветом волос, шириной плеч и огромной силой, которую приходилось прятать, чтобы не привлекать лишний раз внимание.

Казалось бы, уж давно прошли времена, когда соседи шептались, провожая взглядом бегущего вместе с другими крупного русоволосого мальчишку. Сплетничали, от кого нагуляла ребенка плетенщица Инсика, жена Булвера.

Но и по сей день я ловил иногда косые взгляды, когда нес слишком большую связку дров, или поднимал переполненную тяжелую корзину, или отправлялся в лес с висящим за спиной изогнутым топором – шедевром местного кузнеца.

Оружие было достойно громадного орка, а не тщедушного человека, но я не чувствовал его веса никогда. В моей ручище топор становился игрушечным.

К счастью, жители Блэнхейма за особенностями моей чужеземной внешности не видели настоящую суть. Если б они догадались, чей в действительности я сын, то давно прогнали бы меня из города или, что вернее, убили.

О том и выговаривал мне сейчас отец, призывая вести себя тихо и незаметно, и жить при этом спокойной, размеренной жизнью, которой хотела для меня моя настоящая мать.

- Достаточно того, что ты отличаешься от большинства блэнхеймцев на вид, но если выйдешь на арену, беды точно не миновать! – ворчал Булвер, не переставая. - Среди знати будет присутствовать множество стариков. Могут найтись и те, кто вспомнит прежние охоты за чудовищами и поймет, откуда в молодом теле кроется столько силы. Тогда не избежать тебе верной смерти, да и твоей семье заодно, потому что приютили и вырастили тебя среди нам подобных. Не говоря уж о том…

Я загодя знал все, что он скажет. Эта беседа случалась уже не впервые.

Всякий раз, когда я выходил из себя, это не оставалось без последствий. Гнев или боль, азарт или страх, - все, что я испытывал чрезмерно, отнимало частичку моей человечности и на шаг ближе приближало к зверю.

Мой рост, мои внушительные мускулы, - я мужал быстрее, когда поддавался сильным чувствам.

«Настанет день, - говаривал отец, - и мы потеряем тебя, потому что ты окончательно превратишься в монстра. И обратного пути для тебя уже не будет».

- Выбери девушку с нашей улицы, попроще да поглупее, чтобы много не думала, даже если что лишнее заметит, - внушал заботливо Булвер, стараясь меня образумить. – Вон, дочка булочника глаз с тебя не сводит. Женишься – и люд отстанет от тебя, наконец.

- Да она смотрит так на каждого, - передернул я плечами при одном воспоминании о круглолицей Гретхе, не способной войти ни в одни двери. – И я не люблю ее!

- В том и смысл, - щелкнул пальцами Булвер назидательно. – Ты должен оставаться спокойным, а любовь – это то, что наверняка тебя погубит.

- Я не верю в это, - покачал я головой, не желая отказываться от мечты.

Любовь зажглась и теперь горела в моей груди, наполняя ее живительным теплом. Разве может что-то настолько чудесное и приятное нанести вред? Это ведь не гнев.

Связать свою жизнь с нелюбимой женщиной только ради того, чтобы не выделяться среди других: мне такое претило. Осторожничать, уступать, прятать суть только потому, что я отличаюсь – в этом счастья нет.

Почему отец не верит, что я смогу остаться человеком, испытав любовь? Я пока не чувствовал в себя никаких новых изменений.

Ну, разве что огонь в моей груди ширился и рос, тесня изнутри…

- Ты знаешь: я прав, - проворчал отец, будто отвечая на мои мысленные сомнения.

Глава 5. Ревность

~Дархэм~

Злые языки сплетничали, что в Блэнхейм прибыл претендент на руку и сердце Велетты, но я отказывался в это верить.

Неужели я даже не успею побороться за сердце принцессы наравне с другими мужчинами? Неужели ее отнимут у меня раньше, чем я использую свой шанс на турнире?

Раскрутив в руке топор, я остервенело метнул его в бук, находящийся на расстоянии двух сотен локтей. Звонко вибрируя, лезвие вошло до рукояти, распоров кору прямо посередине ствола.

Только в лесу я мог не притворяться, вымещая ярость на несчастном дереве и отпуская контроль. Грудь жгло огнем, мышцы наливались необузданной силой, которую я подавлял в черте города. Хорошо, что сейчас меня не видел отец…

Неторопливо шагая за топором, я рассеянно оглядывал белоснежный хребет скалистых гор да густые заросли инанги на крутом склоне, откуда раздавались непрекращающиеся крики птиц и зверей.

Когда-то давно именно здесь Инсика нашла меня: плачущего новорожденного младенца, укутанного в обгорелую тряпицу и спрятанного в корнях раскидистого дерева. С тех пор Инсика стала мне матерью, а Булвер – отцом.

Я не жалел о выпавшей доле: уж лучше расти среди людей, чем стать тем, кем мне было определено еще при рождении.

Я искренне старался оправдать чаяния родителей. Хотя порой и злился, как сейчас, когда понимал, насколько мир несправедлив, и мне в который раз придется наступить на горло амбициям и смириться с малым.

От нового броска еще один бук почти раскололся надвое, а я схватился за голову, закрыл глаза и глубоко задышал, обуздывая распирающую изнутри силу.

Отец был прав: любовь делала меня безумным, неосторожным и опасным.

Я должен забыть принцессу, если хочу и дальше жить среди людей. Я должен вернуться засветло, сдавшийся и спокойный, чтобы порадовать верящих в меня, оберегающих, любящих родителей.

Уткнувшись лбом в разломанный ствол, я впитывал запах густой смолы и мысленно молился богине леса. Просил прощения за причиненный вред, искал у природы силу и дальше бороться за свой выбор.

Затем подхватил связку коряг, которые позднее превратятся в красивые поделки, и бодро зашагал домой.

Гадал, успею ли повидать принцессу Велетту еще хоть раз, или она отплывет, в предсвадебной суматохе позабыв о заказанной шкатулке.

Каково же было мое потрясение, когда в глубине мастерской я заметил точеную женскую фигурку еще с порога. Отец суетился вокруг посетительницы, услужливо улыбаясь и преданно заглядывая ей в глаза.

Даже без свиты и грозных телохранителей, даже одетую в простой темный плащ, прячущий дорогое платье, я узнал принцессу, и мое горячее сердце пустилось вскачь. От радости, что я вновь загляну в необыкновенные глаза, и от злости, что чуть не пропустил встречу, потому что мне приспичило поразмяться.

Красавица обернулась, заслышав мои шаги, и вновь я пораженно застыл, забыв поклониться или хоть как-то проявить уважение.

В руках у Велетты лежала готовая шкатулка, лучшая из всего, что я когда-либо вырезал. Лицо девушки светилось истинным восхищением, и это была лучшая плата за мои старания.

Нежная кожа на ее щеках вдруг окрасилась румянцем, а в зелени глаз замерцала настоящая радость, как будто принцесса не просто так задержалась здесь. Она поджидала меня.

Она быстрее обычного прошла вперед, улыбаясь открыто и искренне. Ей пришлось задрать голову, так я был высок.

На этот раз я опомнился чуть быстрее – благодаря грозному предостережению отца, - и склонил голову перед дочерью короля, как и подобает.

- Она прекрасна! – Велетта остановилась слишком близко, словно позабыла о своем положении и обращалась ко мне на равных.

Ее светло-золотистые кудри сегодня были распущены по плечам, лишь у висков закреплены заколками с изумрудами – мода, сделавшая принцессу почти неотличимой от простых горожанок.

Это взволновало меня безмерно, возрождая надежду на то, что мои чувства могут оказаться взаимными. Будь у меня время, конечно.

- Ты сотворил чудо, – бормотала Велетта восторженно, как получивший подарок ребенок. – Из куска мачты всего за один день ты создал такую невероятную красоту.

В ее руках отшлифованная деревянная безделица переливалась золотом на свету, на крышке я идеально вырезал герб Блэнхейма.

- Ты не поставил подпись мастера, - улыбнулась Велетта, возвращая шкатулку мне и словно не замечая, в какое замешательство приводит меня своей чрезмерной близостью.

- У меня нет подписи, - смутился я, неуверенно принимая изделие так, чтобы невзначай вновь коснуться шелковистой кожи принцессы.

И в этот раз меня тоже прошибло огнем насквозь, словно прямо в сердце вонзилась пылающая стрела. Случайность была исключена, но я все равно хотел испытать эту сладкую боль снова, даже если потом все закончится.

- Сделай ее для меня, - щеки красавицы заалели сильнее, будто мой жар проник и в нее, но присутствия духа она на сей раз не потеряла. – Я хочу увезти с собой частичку Блэнхейма, как напоминание о доме.

Слова об отъезде отрезвили меня лучше ушата воды, и я, нахмурившись, опустил глаза, не желая видеть в глазах Велетты радость – теперь я был уверен, что она предназначалась не мне.

Конечно же, королевская дочь радуется замужеству, а я – всего лишь наивный и глупый мечтатель, клепающий милую утварь.

Схватив нож, я коряво изобразил на дне шкатулки витиеватую букву «Д» и отдал принцессе немедленно, теперь желая одного: чтобы она ушла поскорее. Видеть ее счастливой, если не я – причина ее хорошего настроения, мне как-то расхотелось.

Она улыбнулась шире, но почему-то выглядела при этом немного грустной.

Все это время отец наблюдал за нами чересчур внимательно и напряженно, и я предвидел новый ворчливый разговор.

- Спасибо, мастер, - поблагодарила Велетта, забрав изделие и натянув плащ поглубже на голову, чтобы скрыть лицо. – Я буду помнить тебя.

Я застыл, от шока не в силах проронить ни слова. Что она такое сказала?..

Прижав шкатулку к груди, принцесса изящно обогнула мою неповоротливую фигуру и покинула мастерскую, мягко топая каблучками.

Как только ее шаги затихли вдали, Булвер потряс передо мной парчовым мешочком, набитым золотыми монетами.

- Вот это дела: отвалила сотню голденов за такую мелочь. Нам хватит на новые инструменты, отремонтировать крышу и штанов пошить, это ли не везение?

Слишком погруженный в себя, я не слушал отца, и моя прострация ему ой как не понравилась.

- Я бесконечно рад, что она уплывает, - поморщился Булвер, прибирая заработок в укромное место под половицей. – Ее замужество вернет тебе рассудок.

- Ты слышал, что она сказала? – выдавил я с трудом, как будто горло вдруг стало сухим и раскаленным, таким сильным было волнение. - «Я буду помнить тебя»…

Слова принцессы медовой патокой разливались по ушам. Они ведь значили, что вовсе не жених ей дорог, верно? Это были слова надежды.

Если я и считал минуту назад, что должен забыть принцессу и стать примерным сыном, то теперь во мне снова махровым цветом распускалась мечтательность.

- Корабль отплывает на днях. Я попрошусь на него!

Глава 6. Чествование жениха

~Велетта~

Я места себе не находила. Нервничала так, что из рук все вываливалось.

Мой жених – адмирал вражеского флота, человек, покоривший и разрушивший сотни королевств. Князь Аранга шел по головам, чтобы получить больше земель, больше власти. Будет ли такой муж хоть немного добр ко мне?

Я очень сомневалась в этом.

С самого утра на главной площади собирался народ в ожидании праздника.

Торговцы, воспользовавшись шансом, организовали ярмарку. Танцовщицы, певцы и циркачи спонтанно выступали, веселя знать и зарабатывая шляпой.

Улицы наполнил веселый люд, не подозревающий, какой ценой избежал кровопролитной войны. Вскоре половину домов займут солдаты-чужестранцы, и весь город будет превращен в их гарнизон.

Ванхарела, «благодетеля и защитника» Блэнхейма, готовились встретить почестями и роскошным пиршеством.

Ну, а я относилась к ситуации совсем по-другому. Ванхарел Арангийский был и останется в моих глазах жестоким убийцей и поработителем. И я совершенно не хотела выходить за него замуж.

Мое сердце было неспокойно не только поэтому. В воспоминаниях постоянно всплывало лицо Дархэма, я не могла выбросить его образ из головы, даже когда спала. Занималась ли я своими делами, переживала о замужестве или примеряла платье, обедала ли с отцом, гуляла, радовалась или сердилась, я думала о могучем резчике.

А сейчас мне нельзя было отвлекаться на такие мелочи. Отец ждал моего появления, чтобы вместе отправиться на площадь.

Одетая в самое лучшее и яркое платье, с уложенными красивыми кольцами белокурыми волосами, украшенными рубиновой диадемой, я готовилась впервые увидеть будущего мужа на сцене, как и все.

Я даже не знала, молод он или стар, приятен или противен. Дорогой гость не спешил познакомиться со мной, хотя, по словам отца, моя ослепительная красота сразила его сразу, едва он увидел мой портрет на стене.

Только благодаря этому Ренвику удалось заключить с Ванхарелом столь выгодный мир.

Фанфары известили честной народ о появлении королевской семьи, когда мы под руку с отцом вышли из дверей и степенно спустились по широким ступеням, украшенным красной ковровой дорожкой прямо до места сборища.

Король Ренвик, как и всегда, был встречен радостными криками и звонкими аплодисментами – папа справедливо правил, простые люди его любили.

Не облагал чрезмерно налогами, прислушивался к настроениям. Какой станет теперь жизнь этих доверчивых людей?

Ступая по истертым до блеска плитам постамента к трону, я рассеянно осматривала ликующую толпу. До тех ровно пор, как мой взор безошибочно не зацепился за светлое пятно, возвышающееся над остальной качающейся массой темных голов.

Жители южных островов, таких как Блэнхейм, рождались с черными или каштановыми волосами, редко у кого встречался даже темно-русый. Я была едва ли не единственной обладательницей светлых волос, которые достались мне от матери-северянки.

Но этот резчик по дереву поразил меня еще в первую встречу: его буйные, упрямыми кудрями лежащие на плечах русые волосы отливали голубоватым сиянием на определенном свету. А ярко-синие глаза, казалось, горели изнутри медленным пламенем и были так не похожи на простые карие, зеленоватые или темно-серые глаза блэнхеймцев.

Сын столяра, к тому же, был выше на добрую голову любого живущего здесь мужчины, и так широк в плечах, что смог бы поднять руками целый дом.

Я не могла взять в толк, как такой огромный, кажущийся неповоротливым человек мог столь виртуозно управляться с долотом и деревом и создавать столь удивительно миниатюрные и филигранные вещи.

В задумчивости я и не заметила, что долго, слишком долго разглядываю простого, бедного ремесленника, выделив его из всей толпы.

Он не кричал, не прыгал и не хлопал в ладоши, как остальные горожане, приветствующие королевскую чету. Не улыбался и не свистел. Но стоял, словно большая нерушимая скала, игнорируя движение вокруг себя людской массы. И смотрел на меня в ответ, разумеется.

Слишком поздно я осознала неловкость момента и отвернулась, чувствуя обжигающий огонь стыда на своих щеках.

К счастью, моего смущения никто не заметил, а если и увидел, то списал на полуденную жару, от которой не было спасения даже под пологом, или на волнение перед встречей с женихом.

Потрясенная своей необъяснимой одержимостью Дархэмом, сыном столяра, я не сразу заметила Ванхарела Арангского, который уже стоял рядом с троном и протягивал мне руку в почтительном приветствии.

Когда я подала ему свою, он немедленно оставил на ней влажный поцелуй.

Мои мысли все еще витали вокруг резчика, ярким пятном выделяющегося среди однородных горожан, и я с трудом могла сосредоточиться на мужчине, собирающемся стать мне мужем.

Коренастый и невысокий, любому он внушил бы страх своим обликом, который без преувеличения можно было назвать опасным.

Спутанные рыжеватые волосы идеально забраны в тугой хвост, темные глаза хитро сверкали из-под густых бровей. Плутовства заостренным чертам лица придавал узкий нос, аккуратно постриженная бородка и соединяющиеся с ней тонкие усики.

Он оказался не молод и не стар – лет около тридцати пяти. Не красив и не уродлив, но, безусловно, незабываем.

Резкие движения и скоро произнесенная фраза на непонятном языке сделали его похожим на хищную птицу, собирающуюся спикировать на добычу. Но во взгляде при этом читалось несомненное восхищение.

- Вы прекрасны, моя дорогая, - добавил жених на блэнхеймском наречии, демонстрируя подготовленность к встрече и острый ум.

А затем щелкнул пальцами, и во вспышке как по волшебству возник красный цветок, которого на своем острове я никогда прежде не видывала. Мой жених, оказалось, был еще и магом.

- Спасибо, - поблагодарила я скромно и поспешила отнять руку, которой было не очень комфортно находиться во власти чужака.

Цветок принимать не стала, но, скорее, из-за рассеянности, чем из-за невежливости или страха.

Усевшись на трон с правой стороны от отца, я потеряла интерес к арангийцу сразу, как только он исчез из моего поля зрения, и вернула взор толпе. Но Дархэма в ней, увы, уже не было.

И в это мгновение со мной что-то произошло. В сердце вспыхнула резкая боль, буквально разрывая его на части.

Будто вместе с уходом Дархэма связь с моим родным домом оборвалась, жестоко напоминая, что моя жизнь отныне мне не принадлежит, и моя юность и свобода проданы человеку, которого я совсем не знаю.

Детство, мечты, привязанность и любовь – все это пора оставить в прошлом и ступить на тяжелый путь взросления, к которому я не была готова.

Глава 7. Часть команды корабля

~Дархэм~

Запрокинув голову и прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца, я смотрел на флагманский корабль короля Ренвика, снаряжаемый в долгий морской путь.

Тонкие мачты величественного фрегата, казалось, пронзали небо. Чайки с криками летали вокруг, мечтая о выброшенных за борт объедках. А волны, размеренно бьющие в деревянный борт, раскачивали судно и заставляли его протяжно скрипеть.

Соленый запах колюче щекотал мои ноздри, придавая какой-то особой силы, будто своей мне было недостаточно. А маленькие брызги, попадающие на меня с каждой новой волной, обжигали кожу так, словно вода состояла из крошечных раскаленных иголок или даже из самого огня.

Я даже опустил глаза и взглянул на свои руку, ожидая увидеть ожог и невольно вспоминая старые, ничего тогда не значащие слова отца о том, что мне стоит держаться от моря как можно дальше.

Может, в этом был какой-то тайный смысл? Может, это все же не было просто страшилкой, рассказанной сыну для того, чтобы не помышлял оставить родителей одинокими.

Но все было чисто. Моя рука не горела, не покрывалась краснотой. Мне это мерещилось – с непривычки.

Все потому что, несмотря на то, что мы жили на острове, я проводил все свое время в лесу или в городе, и никогда не бывал на побережье так близко от полосы прибоя.

Проворные матросы тем временем сновали мимо меня туда-сюда, перекрикивали друг друга и таскали грузы.

- Навались! – раздался совсем рядом сердитый окрик, сопровождаемый звонким щелчком кнута и дружным кряхтением.

Шестеро плохо одетых портовых рабочих на пределе сил, плечами толкали огромный тюк наверх, где с борта судна тянули его за канаты еще четверо.

- Эй, ты чего стоишь! А ну, подсоби! – На сей раз окрик предназначался мне, и выглядел надсмотрщик так грозно, будто следующим его действием станет направить кнут на меня.

Лучше бы он этого не делал. Вот что тогда случится: грубиян вместе со своим смешным орудием принуждения отправится кормить рыб.

Но я не должен был смотреть свысока на людей, даже на таких ущербных, как этот облеченный минимальной властью боцман.

Я должен помнить, кто я: простой резчик по дереву, не имеющий перед другими какого-либо превосходства. Даже если порой кажется, что дремлющая во мне сила дает мне какие-то особенные права.

Перехватив поудобнее перевязь на спине, с аккуратно обернутыми материей необходимыми в пути вещами, я неохотно выдвинулся на подмогу.