Развод с драконом. Дом для его проклятых наследников

Мне нужно было остаться здесь.

— Где корзина? — спросила я.

— На кухне, — ответил Мелл.

— Покажешь?

Он посмотрел на Лиссара.

Старший мальчик заметил это и мгновенно помрачнел.

— Не смотри на меня так, будто я держу тебя на цепи.

Мелл покраснел и спрятал дракончика под мышку.

— Я не так.

— Так.

— Лиссар, — сказала я спокойно. — Он просто привык спрашивать, можно ли ему идти.

— Вот именно, — отрезал он. — Привык. Потому что если он идёт куда попало, потом стены начинают говорить.

При этих словах дом чуть слышно скрипнул.

Не от ветра. Я уже начинала различать. Ветер гулял по щелям иначе, тоньше. А этот звук пришёл изнутри, из дерева и камня, словно дом обиделся, что его упомянули таким тоном.

Тайра обхватила себя руками.

— Видите? Он всё слышит.

— Тогда пусть услышит и это, — сказала я, поворачиваясь к холлу. — Я хочу найти кухню, накормить детей и посмотреть, можно ли разжечь очаг. Если дому что-то не нравится, пусть даст знак до того, как мы ударимся лбом о закрытую дверь.

Лиссар уставился на меня.

Тайра раскрыла рот, потом закрыла.

Мелл вдруг прошептал:

— Он не привык, что его спрашивают.

— Я тоже, — сказала я. — Будем учиться вместе.

Это было, наверное, слишком смело для женщины, которая сама едва держалась на ногах после Совета. Но дом не возразил. Наоборот, слева тихо щёлкнул замок, и одна из дверей, меньшая, почти незаметная между двумя высокими панелями, приоткрылась на палец.

Мелл втянул воздух.

— Кухня.

Лиссар быстро спустился на несколько ступеней.

— Не трогайте.

— Почему?

— Потому что вчера она была в другом конце коридора.

Я посмотрела на приоткрытую дверь.

Потом на детей.

— Часто комнаты меняются местами?

Тайра подняла палец.

— Только когда им скучно.

— Или когда кто-то врёт, — сказал Мелл.

Лиссар бросил на него тяжёлый взгляд.

Мелл сразу сжался.

Я сделала вид, что не заметила этой маленькой сцены, но запомнила. В этом доме боялись не только взрослых. Здесь боялись слов, потому что слова могли что-то открыть.

— Хорошо, — сказала я. — Идём вместе. Никто не отделяется. Если дверь решит закрыться, мы оставим её открытой чем-нибудь тяжёлым.

— Чем? — спросила Тайра.

Я огляделась и подняла с пола одну из погнутых каминных щипцов.

— Начнём с этого. Вещь уже пережила многое, переживёт и дверь.

На этот раз Тайра рассмеялась по-настоящему. Недолго, но без той колкости, которой прикрывалась раньше.

Лиссар не улыбнулся. Он спустился вниз, держа кочергу при себе, и пошёл первым. Не потому, что доверял. Потому что не хотел оставлять меня впереди. Мелл двинулся рядом со мной, но на расстоянии вытянутой руки, будто ещё не решил, можно ли подойти ближе. Тайра шла последней и шептала что-то себе под нос, нарочно наступая только на светлые камни пола.

За дверью обнаружился узкий проход.

Он пах пылью, старой золой и холодным железом. Стены здесь были ниже, потолок давил сильнее, но через несколько шагов коридор вывел нас в кухню — большую, когда-то удобную, с длинным столом у окна, каменной раковиной, пустыми полками и широким очагом в стене. Очаг был завален серой золой. Не свежей. Старой, плотной, будто его не чистили много месяцев.

На столе стояла корзина.

В ней действительно лежали остатки хлеба, небольшой кусок сыра, три яблока и кувшин, накрытый треснувшей тарелкой. Рядом — нож с тупым лезвием и две деревянные миски. Две, не три.

Я подошла к столу и молча подняла одну миску.

— Третья где?

Мелл посмотрел в пол.

Тайра слишком быстро сказала:

— Разбилась.

— Когда?

— Недавно.

— Тайра, — произнёс Лиссар.

Девочка поджала губы.

Я осторожно поставила миску обратно.

— Никто сейчас не будет ругать за разбитую посуду.

— Конечно, — сказала Тайра. — За посуду не ругают. За посуду говорят, что руки растут не оттуда, потом забирают ужин, чтобы руки подумали над поведением.

Меня будто окатили холодной водой.

Не от слов даже. От того, как буднично она это произнесла. Будто речь шла о погоде, а не о наказании ребёнка.

Лиссар резко повернулся к окну.

Мелл прижал дракончика к груди так сильно, что дерево скрипнуло.

Я медленно обошла стол, открыла ближайший шкаф и нашла внутри несколько тарелок, покрытых пылью. Одна была треснувшая, другая с отколотым краем, но ещё две годились. Я достала их, смахнула пыль сухой тканью, которую нашла на крючке у стены, и поставила на стол.

— В этом доме будет по миске каждому, — сказала я. — Даже если придётся есть из крышек, чашек или перевёрнутых подсвечников. Еду не забирают за разбитую посуду.

Тайра смотрела на меня подозрительно.

— Вы так говорите, потому что сегодня первый день.

— Возможно, — согласилась я. — Поэтому завтра проверишь, не передумала ли я.

Она прищурилась.

— Проверю.

— Договорились.

Я разделила хлеб, сыр и яблоки настолько ровно, насколько могла. Себе ничего не взяла, хотя голод уже напоминал о себе тяжёлой пустотой под рёбрами. Лиссар заметил это сразу. Он сел не за стол, а на край лавки, словно готов был вскочить в любой момент.

— Вы не едите.

— Я позже.

— Неправда.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Взрослые говорят “позже”, когда хотят, чтобы дети перестали спрашивать.

Я могла бы улыбнуться, но не стала. Он заслуживал не мягкой насмешки, а честного ответа.

— Я правда хочу, чтобы вы сначала поели. Но ты прав, это нечестно.

Я взяла маленький кусок хлеба, отломила от него половину и положила себе на край тарелки.

— Теперь ем.

Лиссар долго смотрел на этот кусок. Потом медленно отодвинул свою тарелку к середине стола.

— Мне не нужна ваша жалость.

— Это не жалость. Это ужин.

— Вы не обязаны нас кормить.

— Уже обязана. Подписала документ.

Он вскинул глаза.

— Совет подписывает много документов. От них теплее не становится.

— Поэтому после ужина займёмся очагом.

— Он не загорится.

— Посмотрим.

— Я сказал, не загорится.

В его голосе прозвучало что-то такое, что заставило Тайру замереть с яблоком в руке, а Мелла — втянуть голову в плечи. Я поняла, что подошла близко к опасному месту, сама не зная к какому.

— Лиссар, — сказала я тише. — Я не прошу тебя ничего зажигать.

Он побледнел.

Совсем немного, но на его худом лице это стало заметно сразу.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

— И не смогу.

Слова вырвались у него резко, как если бы он сам не хотел их произносить. В кухне стало так тихо, что я услышала, как за стеной где-то глубоко капнула вода.

Тайра уставилась в тарелку.

Мелл почти не дышал.

Я опустила ладони на стол, чтобы не потянуться к Лиссару. Такие дети не любят, когда их жалеют руками. Особенно при свидетелях.

— Тогда будем разбираться с очагом без огня, — сказала я. — Для начала его нужно просто очистить.

Лиссар посмотрел на меня, будто я заговорила на незнакомом языке.

— Зачем?

— Потому что он забит золой.

— И что?

— А то, что даже если бы он мог загореться, ему негде дышать.

Эти слова почему-то задели не только его.

Тайра медленно подняла голову. Мелл посмотрел на очаг. Дом вокруг нас почти неслышно шевельнулся, и на пустой полке дрогнула пыль.

Я не сразу поняла, что сказала что-то важное. Просто вспомнила старую кухню в доме моего отца, где очаг всегда чистили перед праздниками. Не потому, что зола была страшной. Потому что всякому теплу нужно место.

— У нас нет метлы, — сказал Мелл.

— Есть руки, тряпки и погнутые щипцы.

— Это будет грязно, — предупредила Тайра.

— Я сегодня развелась при Совете, получила проклятый дом, троих детей и пустой сундук, — ответила я. — Зола меня уже не испугает.

Тайра снова прыснула, но на этот раз не стала прятать смех.

После ужина мы занялись очагом.

Вернее, сначала я занялась, а дети делали вид, что не помогают. Лиссар стоял рядом с кочергой и мрачно сообщал, какие камни лучше не трогать. Тайра нашла старую щётку без половины щетины и объявила, что назначает себя главной по борьбе с пылью, потому что пыль хотя бы не спорит. Мелл принёс из коридора треснувшее ведро и очень серьёзно сказал, что дом разрешил его взять.

— Как ты понял? — спросила я.

Он прислушался.

— Оно не пряталось.

Я не стала смеяться.

В этом доме, где комнаты могли менять места, а двери открывались на сказанное вслух намерение, треснувшее ведро, которое “не пряталось”, звучало почти разумно.

Зола оказалась плотной, холодной и тяжёлой. Я выгребала её щипцами и руками, обёрнутыми старой тканью, складывала в ведро, потом Тайра уносила его к задней двери. Лиссар каждый раз провожал её взглядом, пока она не возвращалась.

— Она не потеряется, — сказала я после третьего такого взгляда.

— Здесь все теряются, — ответил он.

— Ты терялся?

Лиссар не ответил.

За него ответил Мелл, очень тихо:

— Он искал меня.

Лиссар резко повернул голову.

— Мелл.

Младший сжался, но не замолчал совсем.

— Я тогда залез в комнату с синими шторами. Она была хорошая. А потом дверь стала стеной. Лиссар бил по ней руками, пока костяшки не стали красные.

Тайра, вернувшаяся с пустым ведром, сказала нарочито легко:

— Зато потом эта комната целую неделю пахла обидой и не открывалась даже Треллу.

Я посмотрела на Лиссара. Он стоял у окна, крепко сжимая кочергу, и весь его вид говорил: ещё одно слово — и он уйдёт.

Я не стала благодарить его за то, что искал брата. Не стала говорить, что он молодец. Такие слова иногда звучат как попытка присвоить чужую боль и сделать из неё красивый поступок.

— Значит, правило первое, — сказала я, продолжая выгребать золу. — Никто не ходит один в комнаты, которых сегодня не было вчера.

Тайра подняла руку.

— А если комната сама пришла?

— Тогда зовём остальных.

— А если остальные заняты тем, что делают вид, будто не волнуются?

Лиссар бросил на неё злой взгляд.

— Тогда зовём громче, — сказала я.

Мелл кивнул так серьёзно, будто правило уже записали на стене.

К тому времени, когда очаг наконец освободился от золы, за кухонным окном совсем стемнело. Дом не стал теплее, но воздух в кухне изменился. В нём появилась неуютная пустота, как после долгой уборки в комнате, где ещё нет мебели, зато уже можно представить, куда поставить стол.

Я выпрямилась, чувствуя, как ломит спину и тянет плечи. Платье безнадёжно испачкалось, волосы выбились из шпилек, на щеке, кажется, осталась полоска золы.

Тайра смотрела на меня с явным удовольствием.

— Теперь вы похожи не на леди.

— Отлично. Значит, развод прошёл успешно.

Мелл тихонько засмеялся.

Даже у Лиссара дрогнул уголок рта, но он тут же отвернулся.

Я взяла несколько сухих щепок из ящика у стены. Их было мало, но для первого раза хватило бы, если бы дом позволил. Свечи у нас не было. Огнива тоже. По крайней мере, я его пока не нашла.

— Не надо, — сказал Лиссар.

Я остановилась.

— Я не прошу тебя.

— Всё равно не надо.

— Почему?

Он молчал.

Тайра перестала улыбаться.

Мелл сделал шаг назад от очага.

Теперь я почувствовала сама. Не страх детей, а напряжение дома. Стены будто сдвинулись ближе, потолок стал ниже, где-то за кухней протянулся долгий деревянный стон.

Огонь был здесь не просто огнём.

Дамеран говорил: Лиссар опасен, когда теряет контроль. Совет говорил об искажении силы. Слуги в замке шептались о проклятых наследниках. Но сейчас передо мной стояли не угроза и не проклятие. Передо мной были трое детей, которые боялись пустого очага сильнее, чем голода и темноты.

Я медленно положила щепки обратно.

— Хорошо. Сегодня не будем.

Лиссар вскинул взгляд, не веря.

— Почему?

— Потому что ты попросил.

— Я не просил. Я сказал.

— Значит, сказал достаточно убедительно.

Он смотрел на меня почти сердито, но за этой сердитостью мелькнуло что-то другое. Растерянность. Он готовился к спору, к приказу, к тому, что взрослый человек решит лучше него. А я отступила.

Не потому, что он победил.

Потому что доверие иногда начинается не с большого подвига, а с неразожжённого очага.

— Тогда где мы будем спать? — спросила Тайра.

— Там, где безопаснее.

— Это нигде, — снова сказала она, но уже без прежней насмешки.

— Значит, выберем место, которое сделаем безопаснее.

Я взяла со стола пустую корзину, сложила в неё оставшуюся ткань, щётку, нож, одну тарелку с отколотым краем и оглядела кухню. Если нельзя было разжечь очаг, нужно было хотя бы найти комнату без сквозняка. А ещё понять, где дети спали до моего приезда.

— Покажите мне ваши комнаты.

Трое переглянулись.

Это было так быстро и так одинаково, что у меня внутри всё сжалось. У них были комнаты. И эти комнаты явно не были местом, куда хочется вести взрослого.

— Завтра, — сказал Лиссар.

— Почему завтра?

— Потому что сейчас темно.

— В доме темно везде.

— Не везде одинаково.

Мелл вдруг подошёл ко мне ближе и тронул край моей испачканной юбки двумя пальцами.

— Можно в комнату с ковром. Она сегодня добрая.

— Сегодня? — уточнила я.

— Утром она была сердитая, потому что Тайра сказала, что у неё некрасивые стены.

Тайра фыркнула.

— Они правда некрасивые. Там птицы вышиты как старые курицы.

— Зато ковёр толстый, — сказал Мелл.

— И мыши под ним не шуршат, — добавила она после паузы. — Почти.

— Ведите, — решила я.

Лиссар не двинулся.

— Если дверь закроется, я её не открою.

— Хорошо.

— Вы не поняли. Я не смогу.

— Я поняла, Лиссар.

— Нет, не поняли.

Он вдруг шагнул ближе, и в его глазах поднялась такая злая, горячая беспомощность, что я увидела не мальчика с кочергой, а ребёнка, которому слишком много раз сказали: ты старший, значит, отвечай, даже если тебе самому страшно.

— Здесь всё ломается, когда мы пытаемся сделать нормально. Двери закрываются. Окна показывают не то. Стены говорят с Меллом, зеркала трескаются от Тайры, а рядом со мной гаснет всё, что должно гореть. Вы почистили очаг и решили, что дом стал вашим? Он не стал. Он просто ждёт, когда вы ошибётесь.

Последние слова прозвучали почти как предупреждение.

И почти как просьба.

Не ошибитесь.

Я подошла к нему настолько близко, насколько он позволил, и остановилась, когда он напрягся.

— Тогда сегодня мы не будем делать “нормально”, — сказала я. — Сделаем хоть как-нибудь, чтобы пережить ночь. А завтра попробуем лучше.

Лиссар смотрел на меня тяжело.

— Вы правда думаете, что будет завтра?

— Да.

— Здесь не все так думают.

Мелл опустил голову.

Тайра перестала качаться с пятки на носок.

Я поняла: в этом доме дети боялись не только темноты и закрытых дверей. Они боялись будущего, потому что взрослые давно не произносили его рядом с ними всерьёз.

— Тогда я буду думать за нас четверых, пока у вас не получится снова, — сказала я.

На этот раз никто не рассмеялся.

Комнату с ковром мы нашли на первом этаже, хотя, по словам Мелла, утром она была на втором. Дверь открылась после того, как он приложил к ней ладонь и прошептал что-то слишком тихо, чтобы я разобрала. Внутри оказалось неуютно, но терпимо: старые кресла под чехлами, большой ковёр с выцветшими птицами, несколько низких шкафов и высокое окно, закрытое плотной ставней. Сквозняка почти не было.

Я велела оставить дверь открытой, а погнутые щипцы положила у порога так, чтобы створка не захлопнулась. Лиссар молча проверил, выдержит ли. Потом придвинул к двери тяжёлый табурет. Не глядя на меня.

— Хорошая мысль, — сказала я.

— Я не для вас.

— Я поняла.

Он нахмурился, будто и это ему не понравилось.

Мы устроились на ковре. Сначала я думала, что дети лягут отдельно, каждый в своём углу, но Мелл быстро свернулся ближе к стене, Тайра легла неподалёку от него, демонстративно повернувшись спиной ко всем, а Лиссар сел у двери с кочергой на коленях.

— Ты не будешь спать? — спросила я.

— Буду.

— Сидя?

— Так удобнее.

Тайра пробормотала в ковёр:

— Он врёт. Он караулит.

— Я слышу.

— Вот и отлично. Значит, не заснул.

Мелл смотрел на меня из полумрака. Деревянный дракончик лежал у него под щекой.

— А вы где будете? — спросил он.

Я села у стены между окном и дверью. Так, чтобы видеть всех троих.

— Здесь.

— Вы не уйдёте ночью?

— Нет.

— Даже если дом начнёт говорить?

Лиссар резко повернул голову.

— Мелл.

Но младший не отвёл взгляда от меня.

Я поняла, что он очень хочет спросить. И очень боится услышать ответ.

— Даже если начнёт, — сказала я.

— Он иногда говорит не своими голосами.

По комнате прошёл холодок.

Тайра натянула на плечи старую ткань, которую мы принесли с кухни.

— Мелл, хватит.

— А если сегодня будет её голос?

Я не сразу поняла.

— Чей?

Мелл спрятал лицо в сгиб локтя.

Лиссар ответил вместо него:

— Неважно.

Конечно, важно. В этом доме всё неважное уже давно сложили по углам, и оно всё равно продолжало дышать в темноте.

Но сейчас дети были слишком усталыми. Да и я тоже. Поэтому я не стала вытаскивать из них правду, как занозу на свет.

— Тогда если дом заговорит голосом, которому нельзя верить, мы будем молчать, — сказала я. — А утром решим, что с этим делать.

— Утром, — повторил Мелл.

Слово прозвучало у него почти удивлённо.

Через некоторое время Тайра уснула. Не сразу: сначала долго шевелилась, вздыхала, поправляла ткань, потом вдруг затихла резко, как дети, которые сопротивляются сну до последнего. Мелл уснул позже, всё ещё сжимая дракончика. Лиссар сидел у двери так долго, что я сама начала проваливаться в тяжёлую дрёму, но каждый раз открывала глаза и видела его силуэт на том же месте.

— Лиссар, — тихо позвала я.

Он не ответил.

— Я не собираюсь забирать у тебя право защищать их. Но тебе тоже нужно спать.

— Я не устал.

— Устал.

— Вы меня не знаете.

— Уже немного знаю.

Он повернул голову, и в темноте блеснули глаза.

— Нет. Вы знаете мальчика, которому хотели передать одеяла в главном замке. Его больше нет.

Эти слова были сказаны без жалости к себе. От этого стало больнее.

— Тогда познакомлюсь заново, — ответила я.

Лиссар молчал так долго, что я решила: разговора больше не будет. Но потом он всё же произнёс:

— Не обещайте Меллу то, что не сможете выполнить.

— Я стараюсь.

— Старания никого не держат, когда двери закрываются.

— А что держит?

Он посмотрел на приоткрытую дверь, подпёртую щипцами и табуретом.

— Иногда тяжёлые вещи.

Я почти улыбнулась, но удержалась.

— Значит, завтра найдём ещё несколько.

Он отвернулся, но кочергу положил рядом, а не на колени. Через несколько минут его голова склонилась к стене. Он не лёг, но хотя бы закрыл глаза.

Я осталась сидеть.

За окном была ночь. Не чёрная, а густая, серо-синяя, с редким шорохом ветвей по ставне. Дом Семи Порогов не спал. Теперь я была в этом уверена. Он дышал вокруг нас: едва заметно скрипел балками, перебирал где-то наверху старые доски, тихо вздыхал в закрытых комнатах. Иногда мне казалось, что по коридору кто-то проходит, останавливается у нашей двери и слушает.

Я говорила себе, что это старый дом.

Просто старый дом.

Но когда в глубине коридора раздался тихий детский плач, я открыла глаза окончательно.

Мелл спал. Тайра тоже. Лиссар сидел у стены, голова опущена, дыхание ровное.

Плач повторился.

Он был слабым, приглушённым, словно шёл издалека. Не из этой комнаты. Не снаружи. Откуда-то изнутри дома.

Я осторожно поднялась.

Пол под ногами оказался холодным. Я взяла щипцы у двери, потом остановилась и посмотрела на детей. Разбудить? Лиссар будет зол. Тайра испугается и сделает вид, что ей смешно. Мелл, возможно, услышит больше, чем нужно.

Плач прозвучал снова.

И теперь я различила в нём не только боль, но и слово.

— Э-ви-ра…

Я застыла.

Голос был детский.

Но не Мелла. Не Тайры. Не Лиссара.

Дом звал меня.

Нет, не так. Дом показывал, что где-то в нём было что-то, связанное со мной, хотя я вошла сюда всего несколько часов назад.

Я оглянулась на детей ещё раз, потом тихо вышла в коридор. Дверь оставила открытой, табурет не тронула. Если дом решит закрыть её, пусть сначала попробует справиться с тяжёлой вещью и моим упрямством.

Коридор был темнее, чем вечером. Стены словно вытянулись, став длиннее, а двери вдоль них стояли не там, где я их запомнила. Слева должна была быть кухня, но теперь там висел глухой старый гобелен с вышитым крылом. Справа, где раньше была пустая стена, появился узкий проход, подсвеченный слабым серым светом.

Плач донёсся оттуда.

Я пошла медленно, касаясь пальцами стены. Под ладонью камень был не холодным, а тревожно-тёплым, будто дом долго держал в себе жар и теперь не знал, куда его деть.

— Я слышу, — прошептала я.

Шёпот в стенах усилился.

Не слова. Пока не слова. Скорее множество голосов за закрытой дверью, которые говорят одновременно и не могут договориться, кому быть первым.

Проход вывел меня в старый зал.

Я поняла это не сразу, только когда увидела огромный очаг у дальней стены. Тот самый, о котором говорил Мелл. Он был куда больше кухонного, почти в человеческий рост, выложенный тёмным камнем с резными крыльями по бокам. Над ним висел потускневший герб Роудов, но часть герба была закрыта копотью или тенью. Вдоль стен стояли накрытые мебельные силуэты. На полу лежал толстый слой пыли, нетронутый там, где я ещё не ступала.

Кроме одного места.

Перед очагом пыль была выжжена кругом.

Я остановилась на пороге зала.

Сердце билось слишком громко. Внутри круга темнел знак. Не металлический ключ, не вещь, которую можно поднять, спрятать или отдать Совету. Знак был выжжен прямо на каменном полу: длинный стержень, семь небольших выступов, а на конце — ладонь.

Ключ.

Первый знак из семи.

Я сделала шаг ближе, и шёпот в стенах стал отчётливее. Теперь в нём было моё имя. Не громко. Не человеческим голосом. Так мог бы говорить старый дом, если бы много лет молчал, а потом вдруг вспомнил, как это делается.

Э-вира.

Я опустилась на колени перед знаком.