Развод с драконом. Дом для его проклятых наследников

— Сколько?

— Мелл — почти год. Тайра — дольше. Лиссар…

Он не договорил.

Я вспомнила старшего мальчика, которого видела в главном замке всё реже. Мне говорили, что его обучают отдельно. Что наследнику нужна строгая подготовка. Что моё присутствие мешает. Я верила не всему, но мне не давали пройти дальше дверей, а Дамеран каждый раз отвечал: “Не сейчас”.

Не сейчас длилось годами.

— Ты позволил мне думать, что они в северном крыле, — сказала я.

— Я думал, так будет безопаснее для всех.

— Для всех, кроме них.

Он закрыл глаза на одно мгновение. Когда открыл, прежний холод уже вернулся.

— Лиссар опасен, когда теряет контроль. Тайра ломает отражающие печати. Мелл слышит то, чего не должен слышать никто. Ты не представляешь, что происходит рядом с ними.

— А они представляют, что происходит рядом со взрослыми? — спросила я. — С теми, кто их боится?

Дамеран ничего не ответил.

Откуда-то из конца коридора появились двое слуг. Они шли медленно, делая вид, что заняты своими делами, но я видела, как внимательно они прислушиваются.

Дамеран тоже увидел.

— Я пришлю людей с провизией и охраной.

— Нет.

— Это не просьба.

— А я больше не твоя жена, чтобы принимать приказы вежливо.

Он резко посмотрел на меня.

Я сама удивилась своим словам. Не потому, что жалела. Просто раньше они не вышли бы из меня так легко.

— Дети должны есть, — сказал он глухо.

— Тогда пришли еду к воротам. Не людей, которые будут смотреть на них как на угрозу. Не управляющих, которые станут докладывать Совету, сколько раз Мелл заговорил со стеной. Не слуг, которые шепчутся за дверями. Еду, тёплые одеяла, чистую ткань, инструменты для дома и книги для детей. Остальное я решу сама.

— Ты не справишься одна.

— Возможно.

Он явно не ожидал такого ответа.

Я тоже не была уверена, что справлюсь. Дом Семи Порогов пугал меня. Дети пугали не своей силой, а тем, насколько легко взрослые решили оставить их в месте, куда сами не хотели входить. Будущее пугало ещё больше: без имени, без защиты, без права вернуться.

Но признать страх — не значит отступить.

— Но если я не справлюсь, — продолжила я, — это будет моя ошибка. Не твой приказ.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что слуги успели исчезнуть за поворотом, а в коридоре снова остались только мы и серый свет позднего дня.

— Почему ты согласилась? — спросил он наконец.

Вопрос был почти тихим.

Я могла ответить гордо. Могла сказать, что мне не страшно. Могла ударить его словами так, чтобы ему стало больнее. Но усталость вдруг навалилась на плечи, и я сказала правду:

— Потому что они дети.

Дамеран сжал сломанный браслет в руке. Я увидела, как острый край серебра впился ему в ладонь, но он даже не поморщился.

— Эвира…

— Не надо. Сегодня уже было достаточно слов.

Я развернулась и пошла к выходу, пока снова не начала ждать, что он остановит меня иначе. Не приказом. Не предупреждением. Не поздней заботой, которая ничего не меняла.

Он не остановил.

На дворе меня встретил ветер.

Главный замок рода Роудов стоял на чёрной скале, и с высоты было видно, как далеко внизу темнеет дорога. По ней я приехала сюда когда-то молодой женой, в серебряном плаще, с брачным браслетом на руке и глупой уверенностью, что если очень стараться, то даже драконий дом можно сделать тёплым.

Теперь я спускалась по тем же ступеням без плаща, без вещей и без фамилии.

У ворот меня ждал экипаж. Не родовой, конечно. Обычная тёмная повозка с гербом Совета на дверце. Даже здесь они не удержались от напоминания, кому принадлежит право решать, куда мне ехать.

Кучер не смотрел на меня, когда открывал дверцу.

— Дом Семи Порогов, госпожа?

Госпожа.

Не леди Роуд.

Я села внутрь.

— Да.

Повозка тронулась почти сразу. Колёса застучали по каменной дороге, замок начал отдаляться, и я заставила себя не оборачиваться. Нельзя было. Там остались годы, которые уже не вернуть, комнаты, где я слишком часто ждала, письма, на которые не получила ответа, и мужчина, который почему-то решил поверить всем, кроме меня.

Дорога к Дому Семи Порогов заняла больше часа.

Сначала мы ехали через ухоженные земли главной ветви: ровные изгороди, сторожевые башни, поля, где ещё держался след драконьего тепла в земле. Потом дорога стала уже, деревья подступили ближе, а воздух изменился. Не испортился, нет. Просто стал тише. Словно вокруг было место, где даже ветер помнил, что ему велели не шуметь.

Кучер заметно нервничал.

Я видела это по его плечам. По тому, как он то и дело поправлял поводья, хотя лошади шли ровно. По тому, как он не сворачивал взгляда с дороги, будто боялся увидеть среди деревьев что-то лишнее.

— Часто сюда ездите? — спросила я.

Он вздрогнул.

— Нет, госпожа.

— А кто ездит?

— Управляющий. Иногда люди с припасами. До ворот.

— До ворот?

Он сглотнул.

— Дальше дом сам принимает.

Я посмотрела в окно.

Деревья расступились неожиданно, и впереди показалась высокая кованая ограда. За ней, на пологом холме, стоял Дом Семи Порогов.

Я ожидала развалину.

Увидела усталого великана.

Дом был огромным, слишком большим для заброшенного места. Три этажа, две боковые башни, крыша с провалами тёмной черепицы, узкие окна, часть из которых была закрыта ставнями, а часть смотрела прямо на дорогу, как настороженные глаза. Камень на стенах потемнел от времени, плющ забрался почти до второго этажа, но в линиях дома ещё сохранялась прежняя гордость. Он не выглядел мёртвым.

Он выглядел обиженным.

Эта мысль пришла такой странной и точной, что я невольно прижала ладонь к груди.

Повозка остановилась у ворот.

Кучер не спешил выходить.

— Дальше пешком, госпожа, — сказал он, не глядя на меня. — Мне велено довезти до ограды.

Конечно.

До ограды.

Я открыла дверцу сама. Ветер тут же ударил в лицо, запахнул сырыми листьями, старым камнем и чем-то ещё — слабым, тёплым, почти домашним. Как будто где-то внутри давно не открытого дома всё ещё пытался жить очаг.

За моей спиной кучер сгрузил маленький дорожный сундук. Не мой. Пустой почти наверняка. Символический. Чтобы можно было сказать: бывшую жену не отправили с одними руками.

— Документ, госпожа, — пробормотал он и протянул мне кожаную папку. — Печати внутри.

Я взяла.

— Еду детям привозили сегодня?

Кучер побледнел.

— Я не знаю.

— Кто знает?

— Управляющий, наверное.

— Как его зовут?

Он замялся.

— Трелл.

Я запомнила.

— Передайте в главный замок, что завтра к воротам нужно доставить тёплые одеяла, ткань для окон, свечи, крупы, мёд, соль, детские книги, мыло, щётки, гвозди, молоток, петли для дверей и всё, что найдётся для починки крыши.

Кучер смотрел на меня так, будто я попросила привести мне луну на верёвке.

— Я… передам.

— И ещё, — добавила я, — пусть никто из людей Совета не входит за ограду без моего разрешения.

Он быстро кивнул.

Слишком быстро. Лишь бы уехать.

Через минуту повозка уже разворачивалась на узкой дороге, а я осталась одна перед воротами Дома Семи Порогов. В руках — папка с документами. У ног — чужой сундук. За спиной — дорога, по которой меня больше никто не ждал обратно.

Я подошла к калитке.

На кованом металле темнели семь круглых знаков. Пороги, поняла я. Каждый знак был разным: ключ, очаг, окно, лестница, книга, крыло и ладонь. Последний знак — ладонь — выглядел новее остальных, будто его добавили позже или, наоборот, слишком часто трогали.

Я подняла руку, но не сразу коснулась металла.

Внутри дома что-то стукнуло.

Один раз.

Потом второй.

Не громко. Но в этой тишине звук дошёл до ворот так отчётливо, что у меня по спине пробежал холод.

— Я не пришла ломать вас, — неожиданно для самой себя сказала я.

Глупо было говорить с домом.

Наверное.

Но после Совета, Дамерана и дороги к месту, куда боялся входить даже кучер, мне вдруг показалось важным произнести это вслух.

— И детей я тоже не пришла ломать.

Калитка открылась.

Без скрипа. Без усилия. Просто сама подалась внутрь, будто давно ждала именно этих слов.

Я замерла.

Ветер за спиной стих.

На крыльце дома мелькнула тень. Маленькая. Быстрая. Кто-то смотрел на меня из-за приоткрытой двери, но тут же спрятался.

Мелл?

Сердце болезненно сжалось.

Я подняла сундук за ручку. Он оказался почти невесомым, как и всё, что мне оставили от прежней жизни. Дорожка к дому заросла травой, и каменные плиты под ногами проступали не везде. Справа стояли сухие кусты, слева — старый фонтан без воды, в центре которого лежал каменный дракон с отбитым крылом.

У крыльца я остановилась.

Дверь была высокая, тёмная, с семью поперечными полосами железа. На каждой полосе виднелись те же знаки, что на воротах. Ключ. Очаг. Окно. Лестница. Книга. Крыло. Ладонь.

Я коснулась последнего.

Дерево под пальцами оказалось тёплым.

За дверью что-то зашептало. Не словами. Скорее движением: ткань по полу, воздух в щели, осторожные детские шаги.

— Лиссар? — позвала я негромко. — Тайра? Мелл?

Ответа не было.

Я уже хотела постучать, когда замок щёлкнул сам.

Дверь медленно открылась внутрь.

В глубине холла стоял ребёнок.

Мелл Роуд был меньше, чем я помнила. Или просто за этот год, пока мне говорили, что он в безопасности, он стал тоньше, тише, прозрачнее. Свет с улицы ложился на его бледное лицо, на спутанные тёмные волосы, на слишком большую серую рубашку, рукава которой закрывали пальцы. В руках он держал деревянного дракончика с отломанным крылом.

Того самого.

За его спиной темнел огромный холл. Лестница уходила наверх, часть ступеней была укрыта пылью, с потолка свисала потускневшая люстра, а вдоль стен стояли закрытые двери. Много дверей. Слишком много для обычного дома.

Мелл смотрел на меня серьёзно, почти без детского любопытства.

Я опустилась перед ним на одно колено, чтобы не нависать сверху.

— Здравствуй, Мелл.

Он крепче прижал дракончика к груди.

— Вы меня помните?

От этих слов у меня перехватило дыхание.

Не “вы пришли”. Не “зачем вы здесь”. А именно это — помню ли я его. Будто за время, проведённое в этом доме, он привык, что взрослые забывают детей быстрее, чем закрывают двери.

— Помню, — сказала я. — Ты однажды спрятал у меня в корзине три яблока, потому что Тайра сказала, что красные вкуснее жёлтых, а тебе достались только жёлтые.

Мелл моргнул.

Потом его губы дрогнули. Не улыбка ещё. Только крошечное движение, от которого в этом тёмном холле стало чуть легче дышать.

— Тайра сказала, что это была военная добыча.

— Она всегда умела давать серьёзные названия обычным яблокам.

Где-то наверху тихо скрипнула доска.

Мелл сразу напрягся и обернулся.

— Они смотрят? — спросила я.

Он кивнул.

— Лиссар сказал не подходить близко. Тайра сказала, что вы красивая, когда злитесь. Она видела из окна.

Я невольно закрыла глаза на секунду.

Значит, они ждали. Видели повозку. Видели, как я стояла у ворот. Может быть, спорили, кто подойдёт. Может быть, боялись, что я тоже оставлю сундук на крыльце и уеду обратно.

— А ты что сказал? — спросила я.

Мелл посмотрел на меня внимательнее.

— Я сказал, что вы пахнете главным замком и дождём.

Я не знала, что ответить на это. В главном замке больше не было ничего моего. А дождя сегодня не было вовсе.

Дом вокруг нас тихо вздохнул.

Я почувствовала это кожей. Не услышала, а именно почувствовала: стены чуть отпустили напряжение, воздух в холле сдвинулся, и где-то глубоко внутри старого дома будто проснулась искра, очень слабая, но упрямая.

Мелл сделал маленький шаг назад, оставляя мне место на пороге.

И только тут я поняла, что всё ещё стою снаружи.

Дом открыл дверь, но не втянул меня силой. Он ждал, войду ли я сама.

Как и ребёнок.

Как, возможно, все трое детей.

Я поднялась, взяла сундук и переступила порог.

В ту же секунду за моей спиной дверь закрылась. Не хлопнула, не ударила, просто встала на место с таким звуком, будто наконец решила: да, так правильно.

Мелл смотрел на меня снизу вверх.

В его серых глазах было слишком много осторожности для шести лет. И надежда там тоже была, только спрятанная глубоко, как маленький огонёк за ладонями.

Он спросил тихо:

— Вы новая, которая уйдёт? Или та, которая останется?

Глава 2. Дом, который не спит

— Вы новая, которая уйдёт? Или та, которая останется?

Вопрос был задан так тихо, что его легко можно было бы принять за детскую осторожность. Но я уже знала: дети в доме, куда взрослые боялись входить, не задают случайных вопросов. Они спрашивают только то, от чего зависит, будут ли сегодня спать у стены или позволят себе лечь ближе к двери.

Я смотрела на Мелла и чувствовала, как за спиной ещё держится тепло закрывшейся двери. Дом не выпускал сквозняк с улицы, но и не становился гостеприимным. Он словно прислушивался вместе с ребёнком, ожидая моего ответа.

Сказать “останусь” было легко. Слишком легко. Такие слова взрослые произносили часто, когда хотели, чтобы дети перестали плакать. Потом уезжали, закрывали двери, подписывали документы, ссылались на дела, Совет, безопасность рода и ещё десяток причин, каждая из которых звучала важнее детского страха.

Я опустилась перед Меллом снова, не снимая пальцев с ручки чужого сундука.

— Я не знаю, какой буду, — сказала я честно. — Я сегодня потеряла дом, имя и почти всё, что считала своей жизнью. Поэтому не стану обещать тебе красивыми словами, будто ничего не боюсь. Боюсь, Мелл. Очень.

Он не отвёл взгляда. Только чуть сильнее прижал к себе дракончика с отломанным крылом.

Где-то наверху снова скрипнула доска.

Я подняла глаза к тёмной лестнице, но никого не увидела. Перила второго этажа тонули в серой пыли и сумраке, широкая площадка уходила в обе стороны коридорами, а двери вдоль стен стояли закрытые, словно каждая держала за собой чужую тайну.

— Но я вошла сама, — продолжила я, возвращаясь взглядом к Меллу. — И если уйду, то не потому, что испугалась вас.

Он долго обдумывал это. Так долго, как обычно думают взрослые, привыкшие искать подвох в каждом слове.

— А дома? — спросил он.

Я невольно посмотрела на стены.

Холл оказался больше, чем казался с порога. Высокий потолок уходил в тень, люстра висела низко, потускневшими подвесками почти касаясь воздуха над нашими головами. Пол был выложен тёмным камнем, но по углам лежала пыль, а под дальней стеной сиротливо стояли три детских башмака: два маленьких и один почти взрослый, без пары. Рядом валялась деревянная пуговица, спутанная лента и обрывок ткани с вышитым крылом.

Не ужас.

Не мёртвое место.

Запущенное. Обидное. Слишком долго оставленное без рук, которые не боялись бы прикасаться к старым вещам.

— Дома я тоже боюсь, — сказала я. — Но, кажется, он нас слушает. Значит, придётся говорить с ним вежливо.

Мелл моргнул, а потом вдруг очень серьёзно кивнул, будто я сказала единственно правильную вещь.

— Он не любит, когда кричат.

— Тогда постараюсь не кричать.

— Лиссар кричал один раз.

Наверху что-то резко стукнуло, будто кто-то ударил ладонью по перилам.

Мелл вздрогнул и замолчал.

Я не стала спрашивать сразу. В этом доме, похоже, каждое лишнее слово могло задеть того, кто и так стоял слишком близко к боли.

Вместо этого я подняла сундук и огляделась.

— Покажешь мне, где можно поставить вещи?

Мелл посмотрел на сундук, потом на меня.

— Там ничего нет.

— Ты проверял?

— Тайра проверила глазами.

— У Тайры сильные глаза?

Он чуть заметно оживился.

— Она говорит, что да. Она может смотреть так, что управляющий Трелл забывает, зачем пришёл.

— Хороший дар, — сказала я.

Сверху послышался смешок. Быстрый, звенящий, сразу оборвавшийся.

Я сделала вид, что не заметила, хотя в груди у меня от этого маленького звука стало теплее. Тайра. Значит, она действительно смотрела. Значит, не спряталась совсем.

Мелл шагнул в сторону и показал рукой на пространство под лестницей.

— Вещи ставят туда. Всё ставят туда, если не знают, куда.

Я подошла ближе и увидела под лестницей целый маленький склад чужой ненужности: несколько закрытых ящиков, скрученный ковёр, детский стул с треснувшей спинкой, рамку без портрета, связку погнутых каминных щипцов и куклу без одной руки. Всё было задвинуто так, будто кто-то годами освобождал комнаты не для жизни, а для пустоты.

Я поставила сундук рядом, но не отпустила ручку сразу.

— А где ваши вещи?

Мелл посмотрел в угол.

— Везде.

— Как это?

Он пожал плечом.

— Если оставить в комнате, дверь может закрыться. Если оставить в шкафу, шкаф может не открыться. Если оставить около себя, Лиссар говорит, что так безопаснее.

Я медленно выдохнула.

В главном замке у каждого ребёнка рода была своя комната, свой сундук, свои полки, свой знак на двери. Даже у тех, кого не любили, порядок сохранялся, потому что порядок был лицом рода. Здесь же дети жили так, словно не имели права занимать место. Не обустраивались. Не укоренялись. Только переносили вещи из угла в угол, чтобы в любой момент быть готовыми к новой закрытой двери.

— Сегодня мы ничего не будем решать сразу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но нужно понять, где вы спите, где едите и где теплее всего.

— Теплее всего нигде, — ответил Мелл.

— Очаг есть?

Он кивнул и показал на широкие двойные двери в левой части холла.

— В старом зале. Только он не горит.

Я почти спросила почему, но вовремя остановилась. В этом доме “почему” наверняка имело слишком много острых краёв.

— Тогда начнём со старого зала.

— Нельзя.

Голос прозвучал сверху.

Я подняла голову.

На лестничной площадке стоял Лиссар.

Я помнила его ниже, тоньше, ещё почти ребёнком, который упрямо сжимал губы, когда взрослые требовали от него показать огонь. Теперь передо мной был мальчик двенадцати лет, вытянувшийся, худой, с прямой спиной и лицом, на котором детство будто задержалось только потому, что не успело уйти по правилам. Тёмные волосы падали на лоб, глаза смотрели тяжело, недоверчиво, почти зло.

Он стоял босиком, в старой тёмной рубашке, застёгнутой не на все пуговицы, и держал в руке кочергу.

Не поднятую для удара. Но так, чтобы я увидела.

Мелл сразу сделал полшага ко мне и тут же, словно испугавшись собственного движения, отступил обратно.

— Лиссар, — сказала я.

— Вам нельзя в старый зал.

Голос у него был низковатый для возраста, жёсткий, с хрипотцой. Так говорят дети, которые слишком рано поняли: если звучать мягко, взрослые решат, что тебя можно не слушать.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

— Ты хозяин дома?

Он усмехнулся.

— Здесь нет хозяев. Здесь есть те, кто дольше продержался.

Слова ударили неприятно точно.

Я не стала спорить через весь холл. Поднялась на несколько ступеней, но остановилась ниже площадки, оставляя между нами расстояние. Лиссар напрягся, пальцы на кочерге побелели.

— Я не пришла отнимать у вас место, — сказала я. — И не пришла проверять, кто из вас насколько опасен. Мне нужно понять, как вы живёте.

— Зачем?

— Чтобы вы не жили так дальше.

Он тихо рассмеялся.

Смех оказался совсем не похож на детский. Короткий, сухой, без радости.

— Вы приехали час назад. Уже решили нас спасать?

— Нет. Я решила осмотреть дом.

— Дом не любит, когда его осматривают.

— А что он любит?

Лиссар на мгновение замолчал. Вопрос, кажется, сбил его. Он ожидал возражений, приказов, может быть, жалости. Но не обычного интереса.

Сверху, из тёмного коридора за его спиной, высунулась девочка.

Тайра.

Она была в платье, когда-то, наверное, красивом, но теперь слишком коротком в рукавах и с неровно пришитым подолом. Рыжеватые волосы были заплетены в две косы, одна аккуратная, вторая почти распустилась. На лице — озорная улыбка, в глазах — внимательное ожидание беды.

— Дом любит, когда ему не мешают разваливаться, — сказала она. — Мы пробовали.

— Неправда, — тихо возразил Мелл снизу. — Он не разваливается. Он злится.

— Спасибо за уточнение, малый хранитель стен, — протянула Тайра и сбежала по лестнице к Лиссару. — А вы правда теперь вместо нас?

— Вместо вас? — переспросила я.

— Ну да. Сначала сюда прислали Лиссара, потому что он испортил праздник. Потом меня, потому что я испортила зеркальную галерею. Потом Мелла, потому что он испортил тишину. Теперь вас, потому что вы испортили брак.

— Тайра, — резко сказал Лиссар.

— Что? Я коротко рассказываю, чтобы леди не скучала.

— Я больше не леди, — сказала я.

Тайра склонила голову набок.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда как вас теперь сердить? Госпожа звучит скучно, Эвира — слишком красиво, а “бывшая жена нашего отца” долго.

Лиссар бросил на неё мрачный взгляд.

— Не называй его так.

Тайра тут же улыбнулась шире.

— Как? Отцом? Или нашим?

По холлу прошла странная тишина. Мелл опустил голову. Лиссар отвернулся к тёмному окну, и я увидела, как резко напряглись его плечи.

Слишком рано.

Слишком больно.

Я ещё почти ничего не знала, но уже поняла: имя Дамерана в этом доме было не просто именем. Оно было закрытой дверью, к которой каждый из детей подходил по-своему. Лиссар — с кочергой. Тайра — со смехом. Мелл — с деревянным дракончиком.

— Называйте меня Эвирой, — сказала я. — Если вам так удобно.

Тайра сощурилась.

— А если неудобно?

— Тогда придумаем другое, но без “бывшей жены”. Слишком длинно для завтрака.

Мелл тихо фыркнул.

Тайра посмотрела на него так, будто поймала его на преступлении, а потом снова перевела взгляд на меня. Её улыбка стала осторожнее.

— Завтрака у нас нет.

— Ужина тоже, — добавил Лиссар.

Я посмотрела на него.

— Сегодня вы ели?

Он пожал плечом.

— Нам оставили корзину у ворот.

— Что в ней было?

— Хлеб, сыр, яблоки, кувшин воды.

— На троих?

— На дом, наверное, тоже, — сказала Тайра. — Вдруг он проголодается и перестанет стучать по ночам.

Я сжала пальцы на перилах.

Злость поднялась быстро, горячо, но я не дала ей вырваться наружу. Кричать было бы проще всего. На Совет, на управляющего Трелла, на Дамерана, на весь этот порядок, в котором дети древнего драконьего рода жили хуже забытых вещей. Но Лиссар уже ждал моего срыва. Тайра тоже. Они привыкли, что взрослые сначала ужасаются, потом сердятся, потом уходят решать всё где-то далеко.