Ненавистный телохранитель

— Прекрати на меня давить! — она упирается ладонями мне в грудь.

Удар. Ее руки на мне. Жарко. Отталкивает, но не убирает ладони.

— Я не давлю. Я объясняю базовые принципы безопасности, которые вы упорно игнорируете! — мой голос падает до хриплого шепота. — Если он заказчик всей этой херни с машиной и угрозами, вы только что дали ему новый рычаг. Теперь он знает, как ударить больнее.

— Через тебя? — она нервно смеется. Взгляд мечется по моему лицу. — Ты серьезно думаешь, что Сережа поверил в этот цирк? Он знает меня. Знает, что я никого к себе не подпускаю.

— Он мужик, Ева Андреевна. А у мужиков на такие вещи первобытный радар, — перехватываю ее запястье. Не больно, но жестко, отводя ее руку от своей груди. — Он видел, как вы ко мне прижимались. И он видел, как я на это отреагировал.

Она замирает. Рот приоткрыт.

— И как... как ты отреагировал? — вопрос звучит так тихо, что я читаю его больше по губам.

Сглатываю. В горле пересохло. Как я отреагировал? Я чуть не забыл, как дышать, когда ты потерлась об меня бедром. Моя рука до сих пор помнит температуру твоей кожи.

— Так, как должен был отреагировать ваш цепной пес, — чеканю слова, убивая этот наэлектризованный момент. — Показал клыки.

Она выдергивает руку. Взгляд моментально стекленеет.

— Отлично. Работа выполнена, — она поправляет вырез платья, хотя в этом нет никакой нужды. — Он всегда бесился, когда кто-то переходил ему дорогу. В бизнесе или в постели — неважно. Его компания пролетела с тендером, моя забрала контракт. Вот он и язвит.

Смотрю на нее. Как же она пытается все рационализировать.

Она отворачивается к залу, нервно теребя цепочку на шее.

— Мы закончили здесь. Я хочу домой.

— Разумное решение за весь вечер.

Пропускаю ее вперед. И снова этот вид. Идеальная спина, покачивающиеся бедра. Глубоко вдыхаю отравленный чужими духами воздух. Контроль, Алекс. Только тотальный контроль. Иначе мы оба не доживем до конца этого контракта.

Глава 14

Ева

Тяжелая входная дверь захлопывается за спиной с глухим стуком, отрезая меня от внешнего мира. Прижимаюсь затылком к прохладной стали, прикрываю глаза. Просто дыши. Вдох. Выдох. Еще раз.

В кармане пиджака начинает настойчиво вибрировать телефон. Не глядя, нащупываю кнопку, но тут же экран загорается снова. Мама. Три пропущенных. Черт. Если не возьму сейчас, она позвонит в полицию, больницу и Игорю Петровичу лично.

Стягиваю туфли, морщась от ноющей боли в ступнях, и бреду босиком на кухню.

— Да, мам. Привет.

— Ева! Ты вообще на часы смотришь? — голос в трубке звучит так, будто я как минимум совершила государственную измену. — Я звоню со среды! У тебя что, пальцы отвалятся матери сообщение написать?

Бросаю сумку на барную стойку.

— Мам, у меня запуск нового протокола. Я сплю по четыре часа.

— Ой, не начинай свою эту песню про протоколы! — привычно цокает она. — У всех работа. Но нормальные люди еще и живут! Ты ела сегодня? Только честно!

Открываю холодильник. Меня встречает ослепительно-белая пустота, банка оливок, просроченный на три дня греческий йогурт и недопитая бутылка «Шабли». Завтрак чемпионов, мать вашу.

— Конечно. Полноценный ужин. Рыба, овощи, — вру, не моргнув глазом, захлопывая дверцу.

— Врешь. Голос слабый. Опять на своем американо с воздухом сидишь. Ева, я же просила! У тебя гастрит еще со студенчества, доведешь себя до язвы со своими миллионами, и кому они нужны будут?

Начинается. Включаю чайник. Хоть кипятка попью.

— Мам, давай ближе к делу. У тебя что-то стряслось? Давление?

— Давление у меня скачет, когда я о твоем будущем думаю! — она делает драматичную паузу. — Я вчера Наташу видела. Сидорову. Помнишь, с параллельного?

Господи, за что?

— Помню.

— Так вот, она четвертого ждет! Представляешь? Муж на руках носит, старшие в гимназии, сама цветет и пахнет. Квартиру в ипотеку расширили. А ты?

А я руковожу компанией с капитализацией, которая Наташе и не снилась. Но вслух я этого, конечно, не скажу.

— Я безумно рада за демографический вклад Наташи. Передавай ей мои искренние поздравления.

— Ева, не язви! — голос матери дрожит. Та самая стадия перехода от наезда к эмоциональному шантажу. — Тебе тридцать два! Ты домой приходишь — тебя только голые стены встречают. Я же не вечная, Евочка. Я умру, а ты так и останешься одна со своими серверами. Ни внуков мне не подаришь, ни стакана воды в старости не дождешься.

Сжимаю пальцами столешницу. Опять этот липкий, тошнотворный коктейль из вины и раздражения.

— Мам, прекрати меня хоронить раньше времени. И себя тоже.

— А я правду говорю! — всхлипывает. — Тебе статус глаза застит. Ищешь принца какого-то, олигарха. А время идет! Да присмотрись ты к обычным мужчинам. Чтобы не пил, чтобы плечо надежное. Тебе же просто опора нужна, а не бизнес-партнер в постели! Есть у тебя кто-нибудь на примете? Хоть кто-то?

Смотрю на стену, за которой находится гостевая спальня. Там, в соседней комнате, сейчас сидит двухметровая «опора» с пушкой под мышкой и взглядом серийного убийцы. Идеальный кандидат для знакомства с мамой. А в тумбочке лежит фиолетовый Кролик Роджер. Выбирай — не хочу.

— Нет, мам. Никого нет.

— Евочка... — вздыхает. — Ну нельзя же так. Женщина без семьи высыхает. Я же за тебя боюсь.

— Мам, мне правда нужно идти. Завтра совет директоров, документы не готовы.

— Опять документы. Ладно. Спи давай. И поешь нормально!

Отбиваю вызов. Тишина на кухне вдруг кажется оглушительной. Гудит холодильник. За окном шумит Питер. Я обхватываю себя руками за плечи. «Женщина высыхает». Бред. Я полна энергии, я управляю процессами, от которых зависят сотни людей. У меня всё под контролем. Но почему-то именно сейчас, глядя на пустую глянцевую столешницу, хочется просто сесть на пол и завыть. Одной. Совсем одной. Если завтра меня прирежут на парковке, кто, кроме Макса и Игоря Петровича, вообще запаникует? Мама. И всё.

Одергиваю себя. Стоп, Соловьева. Какая-то дешевая мелодрама пошла. Беру кружку. И тут же замираю. За стеной скрипнула половица. Алекс. Не спит. Бдит. Я не одна в этой гребаной квартире. И от этой мысли почему-то по спине прокатывается совсем не пугающий холодок.

Алекс

Питерское небо сегодня цвета грязного бетона. Сыро, зябко. Приваливаюсь плечом к холодной стойке машины, сканируя улицу.

Двадцать минут до выхода объекта. На двенадцать часов — серебристый «Солярис». Тип за рулем пялится в телефон уже минут сорок. Таксист? Или пасет? Опускаю взгляд на номера. Грязные, но читаемые. Запоминаю на автомате. Дверь открывается, мужик вылезает с бумажным стаканом кофе, пузо висит над ремнем, лицо скучающее. Плетется к урне. Мимо. Обычный офисный планктон.

А вот тонированный «Гелик» в конце квартала мне не нравится. Припаркован в слепой зоне камер бизнес-центра. Двигатель заглушен, но внутри кто-то есть — пепел из чуть приоткрытого окна стряхнули минуту назад. Беру на карандаш.

Стеклянные двери офиса разъезжаются. Ева. Вылетает на крыльцо, как спущенная с цепи пантера. Злая, аж искры летят. Телефон прижат к уху, свободная рука рубит воздух, подчеркивая каждое слово. Задерживается на пять минут против графика. Для нее это нонсенс.

Открываю заднюю дверь. Она ныряет в салон, даже не сбавив шаг, захлопывает за собой так, что амортизаторы тачки жалобно скрипят.

— ...и если через час я не увижу исправленный код, Самохин, ты вылетишь отсюда с волчьим билетом! Я понятно объясняю?! — она рявкает в трубку и сбрасывает вызов.

Швыряет телефон на соседнее сиденье. Откидывает голову на подголовник, массируя виски. Грудь тяжело вздымается под тонким шелком блузки. Красивая. Опасно красивая, когда в бешенстве. Сажусь за руль, блокирую двери. Запускаю двигатель.

— Куда?

Она открывает глаза. Зеленые радужки сейчас почти темные от злости.

— На Уральскую. В гипермаркет.

Глушу двигатель. Поворачиваюсь к ней вполоборота.

— Исключено.

Ее брови ползут вверх.

— Что значит «исключено»? Я тебе маршрут называю, Вороновский, а не мнение твое спрашиваю. Поехали.

— Выходной день. Гипермаркет. Три тысячи квадратов площади, толпа людей, десятки слепых зон между стеллажами. Идеальный полигон, чтобы пырнуть вас заточкой в печень, пока вы будете выбирать макароны. Мы туда не едем.

Она подается вперед. Расстояние между нами сокращается. В нос тут же бьет ее запах — терпкий цитрус, что-то горьковатое и запах чистой кожи. Член мгновенно оживает. Сука. Тело реагирует на нее быстрее, чем мозг успевает включить тормоза.

— Послушай меня, параноик, — шипит, глядя мне прямо в глаза. — Я неделю жру пластиковую доставку. Я хочу нормальных овощей. Я хочу кусок свежего мяса. И я поеду в этот гребаный магазин, потому что там есть фермерский отдел. Ты поедешь со мной и будешь делать свою работу — смотреть по сторонам. Понятно?

Она так близко, что я вижу пульсирующую венку на ее шее. Хочется наклониться и прижаться к ней губами. Просто чтобы заткнуть. Чтобы сбить эту спесь. Стискиваю руль.

— Нет. Мы поедем в «Азбуку» на углу вашего дома. Там есть камеры, охрана на входе и в пять раз меньше людей.

— Там помидоры на вкус как картон! — она всплескивает руками. — Почему ты из всего делаешь военную операцию?! Что у тебя вообще в башке творится?

Она резко меняет тактику. Прищуривается, сканируя мое лицо.

— Кстати. А почему тебя турнули из спецназа?

Вопрос бьет под дых. Без предупреждения. С размаху. Воздух в салоне внезапно становится спертым. Перед глазами на долю секунды вспыхивает картинка: сырой подвал в пригороде Дамаска. Запах сгоревшего пороха, паленой плоти и меди. Дыхание становится поверхностным. Отключить. Заблокировать. Сейчас же.

— Комиссовали, — мой голос звучит плоско. — Здоровье.

Она продолжает сверлить меня взглядом. Видит, что вру. Она умная, стерва. Слишком хорошо считывает микромимику.

— Прямо-таки здоровье? А выглядишь как человек, который может БТР голыми руками перевернуть. Военная тайна, да? Травма, о которой не принято говорить с избалованными клиентками?

Молчу. Смотрю на нее в зеркало заднего вида. Ни один мускул на моем лице не дрогнет. Я эту броню годами наращивал. Она выдыхает, откидываясь обратно на сиденье. Понимает, что пробить не удалось.

— Ладно. Твои демоны — твои проблемы, — она скрещивает руки на груди. Уголок ее губ чуть дергается в подобии усмешки. — В «Азбуку» я не поеду из принципа. Давай компромисс. Супермаркет на Малом проспекте. Народу меньше, фермерский отдел есть. И камер там хоть отбавляй. Устроит вашу параноидальную светлость?

Понял. Развела. Она изначально не собиралась в тот гигантский муравейник. Просто задрала планку, чтобы я согласился на средний вариант. Плюс ткнула палкой в больное место, чтобы сбить с толку.

Тонкая работа. Снимаю шляпу. Включаю зажигание. Двигатель послушно урчит.

— Устроит, Ева Андреевна. Пристегнитесь.

Глава 15

Ева

Первое авокадо на ощупь напоминает сдутый мяч. Второе — кусок гранита. Третье вообще с какой-то подозрительной вмятиной, похожей на пулевое отверстие. Сжимаю несчастный зеленый плод так, что кожура вот-вот лопнет.

— Если вы его раздавите, придется покупать пюре.

Голос Алекса раздается прямо над ухом. Вздрагиваю. Он стоит, небрежно опершись плечом о стойку с манго, но глаза при этом непрерывно сканируют торговый зал. Касса. Вход. Ряды с консервами. Ни секунды покоя.

— Они же дубовые, — швыряю зеленый камень обратно в корзину. — Ими убить можно.

— Взять на заметку как холодное оружие? — он даже не улыбается, но в серых глазах мелькает ирония.

Фыркаю. Хватаю пару упаковок черри, не глядя кидаю в тележку. Сверху летит какой-то салатный микс. Плевать. Лишь бы создать видимость, что я питаюсь не только кофеином и стрессом.

Толкаю тележку в сторону бакалеи, размышляя, взять киноа или булгур. И то, и другое все равно проваляется в шкафу до второго пришествия, но...

— Ева?! Соловьева, мать твою, ты?!

Звук такой, будто кому-то наступили на горло. Медленно оборачиваюсь. Внутри всё обрывается и летит куда-то в район пяток.

Жесть. Ленка Сидорова. Десятый «Б». Она надвигается на меня, как ледокол. Раздавшаяся в бедрах размера на три, в какой-то бесформенной флисовой кофте. На бедре висит орущий младенец, а за подол цепляется пацан лет пяти, измазанный шоколадом так, что похож на шахтера. Пахнет от этой процессии смесью детской присыпки, дешевого порошка и кислого молока.

— Привет, Лена, — натягиваю свою лучшую улыбку, которая обычно означает «я вас слушаю, но мне плевать». Она бесцеремонно хватает меня за предплечье свободной рукой.

— Охренеть! Ты вообще не изменилась! Ну, в смысле, такая вся... вылизанная! — она окидывает взглядом мой кашемировый свитер и брюки. — Прям бизнес-леди! А я вот... ой, стой ты!

Она дергает пацана, который уже тянется липкими руками к упаковкам с макаронами.

— Данька, положи на место, кому сказала! — рявкает Ленка, а потом снова поворачивается ко мне с блаженной улыбкой. — Четвертого родила, прикинь? Муж говорит, я теперь как мать-героиня, только вот жопа ни в одни джинсы не влезает.

Четвертого. Охренеть. Мне нужен кислород.

— Поздравляю. Это... большое достижение.

— Да какое там! Пеленки, сопли, уроки. Но зато свое, родное! — она прищуривается, вглядываясь в мое лицо с тем самым токсичным сочувствием, которое свойственно только счастливым домохозяйкам. — А ты-то как? Замуж так и не вышла? Все со своими компьютерами возишься?

«С компьютерами возишься». Моя компания стоит больше, чем весь ее родной микрорайон.

— Я руковожу IT-корпорацией, Лена. У меня нет времени на замужество.

— Ой, да ладно тебе заливать! Времени у нее нет! — Ленка машет рукой так, словно отгоняет муху. — Тебе ж тридцать два! Ты в паспорт-то заглядывай. Деньги — это бумажки, Евка. А часики-то тикают! Яйцеклетки стареют. В сорок лет спохватишься, а рожать уже не от кого и нечем будет.

Мои яйцеклетки свежее твоего лица, Лена. Впиваюсь ногтями в пластиковую ручку тележки. Держи фасад, Ева. Не реагируй.

— Я как-нибудь разберусь со своим репродуктивным планом, спасибо за заботу.

И тут ее взгляд скользит за мое плечо. Глаза Ленки округляются так, что становятся похожи на блюдца. Младенец на ее бедре перестает орать. Алекс. Он шагнул ближе, встав буквально в полуметре от меня. Широкие плечи перекрыли половину прохода. Ледяной, сканирующий взгляд серого волка, оценивающего степень угрозы от женщины с двумя детьми.

— Ого... — Ленка сглатывает, переводя взгляд с него на меня и обратно. Голос тут же падает до заговорщического шепота. — Твой?

Щеки вспыхивают. Жар ползет по шее под воротник свитера.

— Это Александр. Мы... работаем вместе.

— Ага, работаете, — она игриво толкает меня локтем. — Слушай, не тупи. Хватай быка за рога, пока не увели. Мужик породистый, сразу видно. С таким и пятерых не страшно!

Данька с грохотом роняет на пол банку томатной пасты. Стекло вдребезги. Красная жижа брызгает во все стороны.

— Твою мать, Даня! — взвизгивает Ленка, хватая пацана за шкирку. — Евка, рада была повидаться! Не затягивай там!

Она волочет свой выводок в сторону касс, оставляя нас стоять посреди лужи из томатной пасты.

Выдыхаю так, словно минуту просидела под водой. Резко разворачиваю тележку, объезжая красную лужу, и несусь в мясной отдел. Мне нужно кого-то убить. Или хотя бы купить что-то мертвое.

Алекс бесшумно идет следом. Останавливаюсь у холодильников. Запах сырого мяса бьет в нос. Хватаю первую попавшуюся упаковку куриного филе. Потом индейку. Потом еще какую-то вырезку. Швыряю в тележку.

— Четыре ребенка, — цежу сквозь зубы, глядя на кровавые подтеки под пленкой. — Тридцать два года, а она выглядит на полтинник. Зато, сука, счастливая. Свое, родное.

Алекс молча перекладывает упаковки в тележке так, чтобы они не подавили черри.

— Выбор каждого, — коротко отзывается он.

— Выбор? Это приговор. Ты видел ее глаза? Она же ненавидит свою жизнь, но пытается убедить меня, что я ущербная, раз у меня нет орущего прицепа и мужа, который попрекает ее размером задницы.

Разворачиваюсь к нему. Злость и какой-то иррациональный адреналин требуют выхода.

— А у тебя что с планами на размножение? Тоже считаешь, что без детей мужик — не мужик?

Вопрос вылетает раньше, чем я успеваю прикусить язык. Личное пространство? Субординация? К черту. Она там про него такие вещи говорила, у меня до сих пор уши горят.

Алекс замирает. Взгляд становится непроницаемым, как бетонная стена. Скулы каменеют.

— Планировал, — голос ровный, но в нем вдруг появляется металл. — Когда был женат. Но не сложилось.

Жена. Женат. Меня будто окатывают ледяной водой. Я тупо пялюсь на его широкую грудь. Он был женат. Кто-то засыпал рядом с ним. Гладил этот шрам на брови. Делил с ним быт. И почему-то от этой мысли внутри неприятно, остро колет. Какая мне, нахрен, разница?

— Оу, — только и могу выдавить. Выходит жалко. — И... почему не сложилось?

— Не сошлись характерами, — он отрезает так жестко, что становится ясно: тема закрыта наглухо. — В ваши графики дети, я так понимаю, не вписываются?

Смешок вырывается сам собой. Истеричный. Горький.

— В мои графики не вписывается даже восьмичасовой сон, Алекс. Какое материнство? Моя компания — мой ребенок. И сейчас этого ребенка пытаются у меня отобрать, а меня саму — порезать на парковке.

Резко отворачиваюсь от мяса.

— Мне нужен алкоголь. Срочно. Иначе я кого-нибудь сегодня убью, и это будешь не ты.

Толкаю тележку в сторону винных рядов.

Алекс

Она несется между стеллажами. Костяшки на руках, сжимающих ручку тележки, побелели. Спина напряжена до предела — тронь, и зазвенит.

Встреча с этой наседкой пробила ее броню. Ева может сколько угодно строить из себя железную леди, для которой существуют только котировки и алгоритмы, но слова про «тикающие часики» задели за живое. Не потому, что она хочет детей. А потому, что она до одури боится признать: за пределами своего стеклянного офиса она абсолютно, тотально одна.

Доходим до винного отдела. Ева тормозит у полок с красным. Взгляд бегает по этикеткам. Хватает бутылку сухого за горлышко. Ставит в тележку. Потом вторую. Третью. Какое-то белое летит следом.

— Тормозим, — перехватываю ее руку, когда она тянется за пятой.

Кожа под моими пальцами горячая. Пульс у нее на запястье бьется рвано и быстро. Она дергается, пытаясь вырвать руку, но я не отпускаю. Просто фиксирую.

— Вы решили открыть филиал бара в гостиной?

Она вскидывает голову. Зеленые глаза метают молнии.

— Отпусти мою руку. Я покупаю вино. За свои деньги.

— Алкоголь — депрессант, Ева Андреевна. И он критически снижает скорость реакции.

— Да неужели? — она шипит, делая шаг ко мне. Между нами остается меньше полуметра. — А мне казалось, это ты у нас отвечаешь за скорость реакции. Я наняла тебя, чтобы ты ловил пули и ножи, пока я буду пить свой чертов шираз!

Ее несет. Паника, усталость последних дней, страх за компанию — все это сейчас трансформируется в агрессию. И она бьет по единственной доступной мишени. По мне.

— В вашем положении заливать стресс бухлом — худшая тактика, — не повышаю голоса, но смотрю прямо ей в глаза, подавляя. — Если к нам в квартиру залезут ночью, вы должны быть в адеквате, а не в пьяном угаре.

Она наконец выдергивает руку. Грудь тяжело вздымается.

— Вся жизнь — это гребанный риск, Алекс! — голос дрожит, срываясь на злой шепот. — Можно пить смузи, ходить на йогу и сдохнуть от кирпича на голову! Мою машину разнесли в хлам. За мной следят. Дай мне просто выпить бокал вина, чтобы я могла ночью закрыть глаза и не видеть в каждой тени киллера!

Смотрю на нее. Вся ее идеальная броня дала трещину. Губы плотно сжаты, чтобы не дрожали. Дьявол. Она права. Она не солдат. Ее не учили спать в полглаза и жить под прицелом. Ее психика сейчас просто сгорит без предохранителя.

Молча беру из ее тележки две бутылки и ставлю обратно на полку. Оставляю одно красное и одно белое.

— Два бокала, — рублю жестко. — Больше не позволю. Ясно?

Ева переводит взгляд с полок на меня. Желваки на ее скулах играют, но она кивает.

Глава 16

Лифт тащится так, будто мы едем не на пятнадцатый этаж, а на Эверест. Металлическая коробка метр на метр. В воздухе — тяжелая смесь ее парфюма и запаха картона от пакетов с продуктами.

— Дайте сюда, — в третий раз за последние пять минут протягиваю руку к крафтовым ручкам, которые уже впились ей в кожу до красных полос.

— Вороновский, я сказала: сама, — цедит она, глядя прямо на створки дверей. Костяшки белые. Спина — лом.

Упрямая. Убьется, но слабость не покажет.

Створки наконец разъезжаются. Выхожу первым. Привычный скан периметра: площадка, углы, тамбур. Чисто. Щелкаю замком, запускаю ее внутрь, сразу блокируя дверь.

Пока я проверяю комнаты, Ева проносится на кухню. Слышу глухой стук пакетов о каменную столешницу. Следом — звон стекла. Выхожу в гостиную и наблюдаю, как моя идеальная, железобетонная клиентка с остервенением вкручивает штопор в пробку дорогущего красного сухого. Хлопок. Темно-бордовая жидкость с бульканьем льется в два огромных пузатых бокала.

Она сдвигает один по стеклу в мою сторону.

— Будешь? Или по уставу не положено? — смотрит с вызовом.

Вино я не пью. Предпочитаю темное пиво, когда есть время, или чистый виски, когда надо вырубить мозги. Но сейчас отказываться — значит подлить масла в огонь ее истерики.

Беру бокал.

— За что пьем? За вашу выдержку в бакалейном отделе?

Ева фыркает, забираясь с ногами на высокий барный стул. Делает глоток. Большой, совсем не дегустаторский.

— За Ленку Сидорову. И ее гребаное счастье, — она смотрит сквозь бокал на свет. — Знаешь, что самое паршивое? Она стояла там, заплывшая, с орущим спиногрызом на бедре, в какой-то жуткой флиске... и ей реально круто. У нее ипотека до пенсии, муж-слесарь, а она смотрит на меня с жалостью. На меня!

— У вас империя. Деньги, статус. Ей до этого как до луны, — констатирую факт. Пригубляю вино. Кислятина.