– Вашей? – не знаю, смеяться мне или плакать. – У вас же есть жена.
– Ну и что? Она – не истинная и даже не омега, – пожимает Карен Лобов плечами. – Просто жена. Договорной брак. А я хочу свою собственную куколку. Податливую и сладкую омежку. Я хочу тебя. Целиком. Под себя.
– Зато я не хочу, – шепчу в наглые глаза оборотня.
– А это неважно, Таюшка. Ты же не готова рисковать здоровьем своей бабушки? Оно и так у нее слабое. Смотри-ка, еле к тебе дошла. Но так рвалась. Так спешила…
Мерзавец!
Ногти впиваются в кожу ладоней, так сильно стискиваю кулаки.
А Лобов-старший уже по-хозяйски меня осматривает. С усмешкой подмигивает и уверенно добавляет, что в больнице меня продержат до конца недели, чтобы полностью снять с успокоительных (догадаться, по чьей воле в меня их вливали литрами, теперь труда не составляет), затем выпишут, а он встретит.
Не отвечаю. Да и не нужен ему мой ответ. Он все решил, в известность поставил. А я должна принять.
Должна…
А не пошел бы он в болото и не утопился?
Игнорируя присутствие двуликого, больше не произношу ни слова. Вновь укладываюсь в постель, отворачиваюсь носом к стене и натягиваю повыше одеяло.
Меня знобит от слабости и того, кошмара, в который я снова попала. Или не выбиралась до сих пор, просто этого не понимала.
Но расстраиваться не спешу. Это слишком легко сделать: опустить руки и сдаться. А я не согласна. Мне нужно быть хитрее. Дождаться, когда врачи перестанут пичкать гадостью мой организм, и только потом включать мозг и думать, как поступать.
Ни за что не стану куколкой Лобова. Ни за что!
Я выберусь.
Ужом извернусь, но выскочу из ловушки.
***
Вечером, как и говорил Лобов-старший, по местному каналу показывают свадьбу его сына.
Красивую. Яркую. Веселую.
Сказочно прекрасная невеста в белоснежном платье и тонкой, как паутинка, фате, стоя напротив не менее счастливого жениха в темно-сером смокинге, произносит свою брачную клятву и получает такую же в ответ.
Родители новобрачных светятся улыбками. Мелькают сотни вспышек, чтобы запечатлеть знаменательный момент.
Гости громко улюлюкают и желают счастья.
Диктор за кадром тоже желает.
А я нет! Я больше не чувствую в себе сил созидания и милосердия, которые присущи омежкам. Я желаю молодой паре Лобовых прочувствовать на себе все то, что они сделали со мной.
Всепрощение?
Нет, я больше этим не страдаю.
Глава 3
Слова Лобова-старшего не расходятся с делом. Меня действительно на протяжении следующих дней выводят из апатично-сонливого состояния.
Уколы, после которых вырубалась на пять-шесть часов, прекращаются. Капельницы по-прежнему ставят, но те содержат исключительно витаминный раствор.
Еще вчера молчаливые, бездушные медсестры и врачи после ухода Карена Лобова меняются по щелчку пальцев. Только что из кожи вон не лезут, стараясь угодить.
Они то и дело курсируют по очереди в мою палату, то в попытке разговорить, то угостить яблочком, пирожком, то поинтересоваться настроением. Неустанно информируют обо всех действиях, с помощью которых очищают мой организм после стресса, и сочувствуют, сочувствуют, сочувствуют.
Стресса… миленько.
Именно так все кругом называют мою якобы попытку самоубиться, упав с лестницы. Впрочем, я не спорю. Какая, в принципе, разница, что думают оборотни, о которых я навсегда забуду, как только покину стены этой здравницы.
Плевать мне на них. И на их неискреннее сочувствие, которое так легко продается и покупается, тоже.
Больше заботит своя судьба, которая в свете откровений несостоявшегося свекра выглядит мрачной и пугающей.
С некоторых пор я – больше не яркая оптимистка. Не девочка, уповающая на светлое безоблачное будущее. Не наивная самочка с душой нараспашку и открытым любящим сердцем.
Я – обожженная жизнью реалистка, уже не верящая в слова «просто так» и бескорыстные добрые чувства без выгоды.
Жестокий урок не прошел бесследно. Да и слова Лобова-старшего я услышала, осознала и приняла на веру сразу. От и до.
И то, что Стив умыл руки при первых же трудностях.
И то, что с радостью женился на своей истинной.
И то, что ребенок от обычной оборотницы, пусть и омеги, ему не нужен.
И то, что Карен Заурович меня возжелал в любовницы лично для себя.
И то, что бабуля может пострадать, если я стану дурить.
Кукловод хочет иметь улыбчивую куклу Таю и прет напролом, наглядно демонстрируя силы и серьезность намерений. Сначала организует мне на месяц состояние полуовоща в закрытой клинике, позже разрешает вновь стать похожей на разумное существо.
От щедрости незваного покровителя хочется плеваться.
От его власти скрыться подальше, исчезнуть, раствориться.
От неограниченных возможностей волком выть, пусть я и так волчица.
А возможности у помешавшегося на мне двуликого огромные. Далеко ходить, чтобы их оценить, не надо. Достаточно взглянуть на одноместную комфортабельную палату с личным санузлом и небольшой, но все же душевой зоной. Таких в нашем крыле всего две. Вторая, к слову, пустая.
Это я узнаю, когда больше не занятый бесконечным сном мозг постепенно включается в работу, и у меня появляется время бодрствовать, а заодно выходить на прогулку в коридор. Благо подходящий повод тоже находится.
Я отдаю улыбчивым медсестричкам все то, что ежедневно в больших бумажных пакетах доставляет мне в палату бугай-телохранитель Карена Зауровича. Фрукты, конфеты, сладости, выпечку и прочую снедь. Даже соки и воду. Всё подчистую. Дожидаюсь, пока молчаливый пугающий меня двуликий выставит все на тумбочку и тихо покинет палату, выжидаю десять минут, на всякий случай, и, подхватив ненужные мне подачки, тащу подарочки в комнатку персонала.
Вот уж где деликатесам радуются от души. Не скупятся на естественные улыбки и громкие похвалы.
Но, главное, сквозь пальцы смотрят на мои перемещения по крылу этажа и не цепляются, когда я то замираю у окна, изучая обстановку и прилегающую территорию, то ненавязчиво и вроде между делом заглядываю в другие палаты, где больные лежат по две, четыре, а то и шесть персон, то захожу в общий туалет в конце коридора. И это при наличии своего собственного, расположенного прямо в палате.
Просто туалет оказывается довольно примечательным местом. Сквозной, длинный, общий на два крыла этого этажа. Им то я и пользуюсь в день выписки, чтобы самостоятельно покинуть больницу.
На удивление, провернуть задуманное мне удается довольно легко.
В десять утра я по традиции дожидаюсь пакетов, в которых на этот раз помимо сладостей присутствует одежда и обувь. Киваю охраннику Лобова, который впервые нарушает молчание и предупреждает, что ждет меня в коридоре. Переодеваюсь в новые вещи. Тут без вариантов. Свадебное платье, в котором доставили в день покушения, давно утилизировано, а сбегать в ночнушке и халате медучреждения – не вижу смысла.
Затем подхватываю фруктовый набор и привычным путем перемещаюсь в медсестринскую. С искусственной улыбкой вручаю презент, выслушиваю благодарности персонала и пожелания больше не болеть, а затем забираю заранее выписанные на мое имя медицинские документы, а заодно телефон одной из работниц.
Вернувшись в палату, вхожу в приложение такси и заказываю машину. Прошу подъехать не с главного входа, а со стороны парковки. Подобное я пару раз видела, когда гуляла в коридоре и выглядывала в окно.
Остальное – дело техники. Телохранитель Лобова не высказывает ни слова против, когда я прошу минутку и бегу в общий туалет. Остается ждать под дверью.
А я не жду.
Пролетаю санблок насквозь и по параллельной лестнице спускаюсь на первый этаж, потом на улицу. Сажусь в такси и, прося поспешить, уезжаю прочь.
Нет, бежать без оглядки я не планирую.
Да и как?
Без денег. Без связи. Без одежды. Без разговора с бабушкой. Без плана.
Пусть еще вчера наивная, сегодня подобной глупости я допускать не собираюсь. Поэтому держу путь к единственному родному существу.
Моя цель проста и сложна одновременно. Не найти в слабых руках бабули защиты, но хотя бы поговорить с ней без пристального взгляда Карена Лобова, выслушать ее советы и решить, как поступать дальше.
***
Вздрагиваю, когда квартиру оглашает громкая пронзительная трель звонка. Хотя подспудно ожидаю её весь день.
Без подглядывания в глазок точно знаю, кто стоит за дверью на площадке.
Карен Заурович. Кто ж еще? Его приход вполне объясним.
Не может он не явиться и в обязательном порядке еще раз не ткнуть меня носом в свое всесилие. Не может пустить на самотек то, что я ослушалась его распоряжения и обвела вокруг пальца его подчиненного. Не может не указать на заранее отведенное мне место – строго под ним.
Ведь он уже все распланировал, разложил по полочкам и ярко смоделировал в своем больном, погрязшем в пороке воображении, что и как должно происходить, а я, глупая и непутевая самка, порушила его планы, создала неудобства и проявила своеволие.
Вот и приехал важный дядя, чтобы еще раз показать, кто в этом городе хозяин, а заодно припугнуть. Не сложно догадаться, почему он действует настолько нагло.
Во-первых, знает, что мне нечего ему противопоставить, и пожаловаться некому. У Лобовых все здесь схвачено. Во-вторых, думает, что хорошо изучил мою суть.
Догадываюсь, с чего.
Когда была невестой его сына, я никогда не позволяла себе сомневаться в своем партнере, доверяла Стиву во всем, прислушивалась к его мнению, поддерживала интересы, боготворила. Я любила оборотня, которого считала своим, поэтому и с его родными была милой, улыбчивой и тихой.
Семью принято уважать – это святое. Для меня.
Лобов-старший расценил такие действия, как слабость и ведомость. Посчитал, что мне достаточно пригрозить, а после приказать, и я непременно сложу лапки, склоню голову и безмолвно прогнусь в любую указанную им сторону.
Не склочница же, не бунтарка.
Больше чем уверена, даже мой побег домой к бабуле, а не в другой город, он оценил, как подтверждение своей теории. Ну как же! Раздавленная обстоятельствами, покалеченная и морально униженная девчонка, ищущая тепло и заботу.
И вот он тут как тут.
Серьезный. Богатый. Властный. Пусть жесткий, но это чтобы сразу свое место знала. Зато щедрый какой… м-м-м. Вон как обильно заваливал последнюю неделю всякими фруктами-сладостями-деликатесами. Все отделение клиники сытое и довольное ходило.
Впрочем, именно на это я и рассчитываю. Пусть и дальше считает меня трусихой и размазней, которой можно управлять. Пусть верит, что я у него под контролем…
Мне не важно его мнение, главное, выиграть время. Успеть все распланировать и провернуть с бабулей, а дальше...
Сжав зубы, переглядываюсь с Ашей Мирсовной, прищурившей светло-карие, как у меня, глаза, получаю ее уверенный кивок и иду отпирать личину.
– Добрый вечер.
Распахнув дверь, сталкиваюсь с твёрдым ледяным взглядом.
– Вечер, Карен Заурович, – вмиг напрягаюсь.
– Могу я войти?
В голове проносится несколько фраз, феерично подчёркивающих, что подобным гостям в этой маленькой двушке на окраине, где прошла моя жизнь, совершенно не рады. С трудом, но все-таки сдерживаюсь.
Не время сейчас гонор показывать. Надо быть хитрее.
– Если честно, мы с бабулей собирались пораньше спать лечь. Она неважно себя чувствует, да и я после больницы не окрепла, – попытка не пытка.
Безумно хочется закрыть дверь перед носом этого двуликого, но нельзя. Надо терпеть. Разозлится, начнет жестить и гадости делать.
А оно мне надо? Нет. В моих интересах выслушать его на родной территории.
– Я не отниму у тебя много времени, – настойчиво смотрит, негласно заявляя, что никуда сейчас не уйдет. Усмехается и тихо, но очень уверенно добавляет, – Таюшка.
Звук собственного имени заставляет немного поежиться.
Атмосфера раскаляется.
– Пожалуйста, – распахиваю дверь шире и указываю ладонью на кухню.
Лобов-старший переступает порог. Не разуваясь, проходит в указанном направлении. Неприязненно осматривает маленькую квартирку. Светлые обои, полы под дерево, цветастые занавески на окнах. От его сморщенного носа меня штормит сильнее.
И чего кривится?!
Не нравится? Так его и не приглашали, если что.
Брезгливость он демонстрирует! Но я повода не вижу. Здесь все свежее и чистое. Я сама бабуле несколько месяцев назад косметический ремонт делала и новые шторы вешала. А то, что мебель старовата, так нас и эта, давно любимая, устраивает.
– Чай, кофе? – интересуюсь ровно, давя внутренний негатив.
Прижавшись к стене, чтобы не соприкоснуться, прохожу вперёд и выдвигаю один из двух стульев. Делаю приглашающий жест рукой.
– Чай. Зеленый.
Карен Заурович прихватывает штанины, вальяжно дергая ткань вверх, и присаживается. Медленно закидывает ногу на ногу и опускает локоть на стол.
Пижон расфуфыренный.
Он настолько не вписывается в окружающую обстановку бабулиной квартиры, где даже мой бывший смотрелся намного более уместно, что забываю про его замечание относительно чая, пока он не добавляет:
– Я люблю с жасмином.
Да хоть с ядом пещерной гадюки. Отмечаю мысленно. Запоминать предпочтения этого мужчины не имею не малейшего желания.
И, словно чувствуя, что я на пределе, в кухню медленно, слегка шаркая ногами и придерживаясь за стенку, входит бабуля.
– Здравствуйте, – кивает она Лобову. – А мы гостей так поздно не ждали.
Глава 4
– Добрый вечер, Аша Мирсовна, – проявляет чудеса доброжелательности гость. – Я ненадолго. Минут на пятнадцать, не больше. Просто хотел поговорить с вашей внучкой.
Слишком мягко стелет. Слишком учтиво улыбается.
Не к добру.
Переглядываемся с бабушкой, пока он не видит.
Она незаметно опускает и поднимает веки, давая мне молчаливое согласие и поддержку, говорит Карену Зауровичу что-то нейтральное.
Я же краем сознания отмечаю, насколько разительный контраст составляют эти двое, присутствующие вместе со мной на кухне.
Лобов. Сильный, здоровый оборотень. Подтянутый, одетый с иголочки, с легкой небритостью на лице и уверенностью во взгляде. Пропитанный слабым запахом терпкого парфюма. Приятным, но все равно тошным, потому что принадлежит ему. Желающий завести себе племенную самочку и готовый использовать для этого любые возможности.
И бабушка с уставшим взглядом, лишним весом, больными ногами. В чистом, но давно пережившем свою вторую молодость халате. Пахнущая свежей румяной сдобой и корицей, всем тем, с чем ассоциируется в моем представлении дом. Родная, понимающая и горящая неуемным желанием спасти единственную внучку от участи быть постельной игрушкой зажравшегося чиновника.
Совершенно разные.
Сила против слабости. Богатство против бедности. Здоровье против болезни.
Но… ошибается тот, кто думает, будто у моей любимой родственницы нет никаких сильных сторон. Они есть. Их просто нужно чувствовать и видеть сердцем.
Силы воли, хитрости и упорства ей не занимать. И в этих качествах я уверенно признаю ее однозначным лидером.
– Что ж, не буду вам мешать, – спокойно произносит бабуля и медленно, шаркая подошвами домашних туфель, покидает кухню.
Провожаю ее взглядом и краем глаза ловлю раскованное движение крепкой кисти.
На стол с тихим шорохом опускается связка ключей и карта. Черная, непримечательная на первый взгляд. До тех самых пор, пока на пластиковую поверхность не падает луч света и не преломляется, открывая взору матово-глянцевые переплетения линий. Даже в их изгибах я вижу наличие денег, больших денег.
– Что это?
Не то, чтобы сильно глодал интерес, но понимать, чего добивается гость, хочется.
– Ключи от апартаментов в Элада-Холле и пропуск.
Отец Стива называет самый престижный район города.
Да что там. Самый высокоразвитый деловой центр с жильем ультра премиум класса, сверх безопасностью и полным обеспечением всеми возможными структурами и досугово-развлекательными центрами, включая закрытые и открытые спортивные площадки, бассейны, в том числе на крыше одного из небоскребов под стеклянным куполом, оранжереи, галереи, моллы, детские клубы, здравницы и довольно большой парковый массив, где двуликие при желании могут не только размять лапы, но даже устроить охоту-развлечение.
Город в городе. В общем, всё-всё-всё, что только душенька желает у богатейших из богачей.
И, судя по поблескивающим на столе ключам и жадному взгляду гостя, Тая Леева с некоторых пор тоже входит в перечень услуг.
– Квартирка небольшая, но тебе понравится. Я уверен, – Лобов еще раз окидывает неприязненным взглядом окружающую его обстановку кухни. – Гардероб подберут за пару дней. Я высказал предпочтения. Мерки можешь не называть, сам знаю. Твои вещи тебе не понадобятся, чемоданы не пакуй, – прикусываю изнутри щеку, чтобы сдержаться и ничего не ответить. Не матюгнуться. – С доставкой продуктов вопрос решен. Курьер станет привозить, как только заселишься. Сразу предупреждаю: никаких гостей и, более того, ночевок посторонних. Я хочу чувствовать в доме только твой запах. Работа тебе тоже больше не нужна. Этот вопрос улажу сам, не волнуйся. Не хочу видеть измотанную и уставшую любовницу, мне требуется свежая и цветущая. Поэтому на фитнес-центры и бабские спа-салоны даю добро. Как переедешь, погуляешь по району, присмотришь. Позже скинешь названия, я решу с оплатой. Ах, да, запиши мой номер телефона, чтобы всегда быть на связи.
– Нет, – мотаю головой.
На большее меня просто не хватает.
Еще чуть-чуть и разорвет от злобы и ненависти. Ишь какой молодец выискался, все распланировал, всё учел. Сам. Мне осталось только отключить собственное «я» и подстроиться. Заодно порепетировать дышать по его расписанию и тапочки в зубах приносить, когда соизволит почтить вниманием.
– Что нет? – интересуется.
Проницательный взгляд проникает в душу.
– Всё нет. Заберите, – указываю подбородком на ключи и карту.
Не хочу до них дотрагиваться. Даже случайно, пока ставлю перед гостем заказанный им чай. Кажется, одного касания будет достаточно, чтобы почувствовать себя испачканной.
Лобов на слова не реагирует, но довольно растягивает губы, почувствовав насыщенный аромат горячего напитка. Зеленый чай с жасмином, тот самый, какой он назвал.
Мысленно кривлюсь от раздутого самомнения гостя. Зря он думает, что я пожелала ему угодить. Вовсе нет. Нисколько.
Просто по странному совпадению именно данный сорт всегда хранится в доме. Экономя на многих вещах, на этот напиток мы не скупимся. Точнее, я не скуплюсь, потому что его обожает бабушка.
– Тая, ты очень неглупая девушка, – произносит мужчина, когда я, поставив вторую чашку на другой край стола, для себя, опускаюсь на стул. – И прекрасно понимаешь, я всегда получаю то, что хочу. Вся разница лишь во времени и сумме.
– Я – не вещь.
Смотрю на Лобова во все глаза.
Меня немного потряхивает. Но не из-за страха. Внутри концентрируется презрение ко всем власть имущим подонкам вместе взятым, и этому конкретному в особенности.
– Хм, ты еще слишком наивна и остаешься мечтательницей. Наверное, это неплохо, – прищуривается он, будто действительно раздумывает над озвученным и прикидывает, какие с этого можно поиметь бонусы. – Но реальность, моя девочка, такова, что в нашем мире продается и покупается всё и все. Абсолютно. У каждого есть цена.
Я – не его девочка.
Никогда ей не была. И не буду. Как бы он не планировал в своей дурной голове.
Но правду не озвучиваю. Победа не обязательно должна быть громкой. Лично мне хватит и тихой. Той, которую я отпраздную, находясь далеко-далеко от этого богача, там, где он никогда не сможет меня найти.
Молчание длится около минуты. Напряжение витает в воздухе и грозит на меня обрушиться. Я глупо разглядываю высеченное из камня лицо: высокий лоб, хищный взгляд, прямой нос, узкие губы, острый подбородок.
– Запиши мой номер телефона, – строго повторяет Лобов свое последнее пожелание.
Добродушие тирана растворяется без следа.
Пару мгновений раздумываю, стоит ли упорствовать, и сдаюсь. Пока сдаюсь. Вытаскиваю из кармана телефон и вбиваю цифры, которые четко, отрывисто диктует мужчина.
– Умница, – похвала из его уст воспринимается особенно неприятно, как и его рука, которая бесцеремонно перехватывает пластиковый корпус и переворачивает, чтобы видеть, как я подписываю владельца номера. – Напиши, не Лобов, а Карен. Привыкай, Тая, звать меня по имени. Я больше не отец твоего жениха. Я – твой мужчина.
Ох, матушка-Луна, от жуткой перспективы накатывает тошнота. Прикрываю рот ладошкой, сглатываю горячий кислый ком и начинаю часто-часто глубоко дышать.
Мерзко.
Мерзко.
Мерзко.
– Тебе плохо? Ты побледнела, – выдает оборотень.
Тоже мне мистер-очевидность.
Мотаю головой, делаю большой глоток чая, чтобы протолкнуть желчный ком вниз, еще один глоток. И еще. Пока чашка не пустеет.
В отличие от меня Лобов к своему чаю не притрагивается. Отмечаю это походя, так как Карен Заурович резко меняет тему.
– Тая, не прячь от меня свой запах.
Не скрываю удивления.
– Запах?
О чем он?
– Открой свой аромат омеги, – Лобов слегка оттопыривает нижнюю губу, показательно демонстрируя, что происходящее его не устраивает и требует исправления. – Мне его не хватает. Я хочу чувствовать тебя, сладкую, исключительную омежку, а не обычную волчицу, которых вокруг пруд пруди.
Челюсть моя с грохотом обрушивается на пол.
Что он говорит? Не шутит? Реально не чувствует во мне избранную богини?
Правда-правда?
Как так?
Хотя… ладно… это потом.
Важно другое. Получается, что в больнице мне не показалось, когда редкие оборотни, появлявшиеся в нашем крыле, были спокойны и никак на меня не реагировали? Выходит, что они не чувствовали притяжения?
– Я ничего не делала, не скрывала, – потрясенно возражаю. И на всякий случай отклоняюсь до упора, пока спина не касается спинки стула. – Вы ошиблись.
– Я никогда не ошибаюсь, – звучит самоуверенно, тяжелый взгляд прищуренных глаз давит. – Скоро ты в этом убедишься. Твой промах был в том, что ты выбрала в спутники своего сверстника. А тебе нужен мужчина постарше. Понимающий, главенствующий. Чтобы, подчиняясь, ты чувствовала себя комфортнее, раскованнее, ярче, смелее, защищеннее.
Дыхание учащается, кровь лупит в виски.
Молчу в ответ. Мне нечего сказать. Но при этом вдруг начинаю испытывать дискомфорт, одетая в шелковый домашний костюмчик на голое тело. Пусть длина широких штанин упирается в тапочки и не даёт простора для фантазии, но футболка все же открывает плечи и руки.
Матушка-Луна, мне даже в голову не пришло переодеться, когда услышала звонок в дверь! Или хотя бы накинуть на себя что-то плотное сверху. И теперь я чувствую себя раздетой. Это ужас как неприятно.
Будто считывая мои мысли, взгляд оборотня жадно пробегается по моей шее, плечам, ползёт ниже, слегка задерживаясь на шелковой кромке топа. Затем меняет направление и прилипает к губам.
– Я тебя когда в первый раз увидел, впервые в жизни захотел своему оболтусу зарядить подзатыльник. Или несколько, чтобы наверняка твоё имя из его памяти вышибить.
Оборотень поднимается и резко делает шаг в моем направлении. Встает вплотную, забивая своим запахом все вокруг.
Становится душно. И страшно, что задохнусь. Потому что аромат по-прежнему неприятен. Он душит и давит, как и его владелец.
– Я каждый раз мысленно себя на его место ставил, когда вы к нам приходили, – произносит низким гортанным голосом. – Или, когда за вами наблюдал.
