Братья

Я отмахнулся от собственных мыслей: нет, это просто жалость, желание помочь бедной девушке. Она всячески отказывается от помощи и делает вид, что все в порядке. Но глаза кричат об обратном, и это такая интересная загадка, что безумно хочется разгадать.

Глава № 5

— Настя —

Одна из миллиона причин, по которым я ненавидела детдом — дележка комнаты с другими. До смерти матери у нас с Павликом были разные спальни, и я жила одна в своем личном пространстве. Первое время в детдоме было жутко тяжело привыкнуть к мысли, что мне нужно прятать свои вещи, но пару казусов быстро выработали во мне эту привычку.

Так осталось и сейчас, после заселения в общагу. Но я не учла одного — со мной живет мегера. И как только я зашла в комнату, увидела, что на моей кровати лежат порезанные джинсы. Это больше не брюки, это полоски на поясе, и один грустный факт — у меня больше нет запасных штанов. Сначала я просто смотрела на это, потом на пустую кровать Полины. Яны тоже не было в комнате, но догадаться, кто такой смелый, стало нетрудно.

Я сделала несколько глубоких вдохов, как меня учил психолог, когда пытался помочь мне с агрессией. Представила что-то приятное: брата, маму, свою квартиру. Потом фантазия понесла меня дальше, и я уже тащила блондинку за волосы лицом по асфальту. И вот моя агрессия, которую я подавила на трехчасовой тренировке, снова со мной.

Когда открылась дверь в комнату, я еле сдержалась, чтобы не бросится, как коршун. Увидела Яну, она увидела мое красное от гнева лицо.

— Где эта мразь? — прошипела я.

— Я… видела ее у мужского корпуса… она с Марком там… — заикаясь, сказала Яна, боясь попасться под горячую руку.

Я села на кровать в попытках успокоиться. На телефоне открыла фотографии моего милого Павлика. Полистала галерею, улыбаясь на его улыбки и веселое лицо. Вспомнила, как мы играли с ним в детской, как я учила его читать. Как он весело смеется и забавно целует в щеку, делая это громко и выразительно. Мой братик… Моя любовь и боль одновременно. Прости меня.

Это было невозможно сдерживать внутри себя. Я пыталась запереть ярость в клетку, закрыть ее как дикого зверя и посадить на цепь. Я боролась сама с собой, но чертова блондинка не оставила мне выбора. Она специально злит меня, проверяет мою выдержку и способность к самоконтролю. Только она не знает, что нет у меня никакой выдержки и самоконтроля. Я все утратила в тот момент, когда умерла мама и я перешагнула порог детдома. Там я тоже пыталась быть хорошей первое время, но быстро усвоила урок, что хороший равно слабый и побитый.

Полине повезло, что ее нет в комнате, и у меня было время остыть. Совсем капельку сбавить градус своей ярости, но этот градус мог стать решающим. Попадись она на глаза сейчас, я бы… я бы много чего сделала, наплевав на последствия.

Я вышла на улицу, пытаясь держать себя в руках. Это было невыносимо сложно, внутри все бурлило, как раскаленная лава. Я искала блондинку. Я искала выход своей ярости. Руки тряслись от гнева, лицо охватило жаром, будто я попала в ад. Так оно и было — я загнала себя в самое пекло, в самый горячий котел, и, если ярость не уйдет, сгорю заживо.

И я нашла ее. Она стояла возле мужского корпуса рядом с Марком и мило улыбалась, стерва. Вокруг все исчезло, все перестали существовать, кроме одной блондинки. Я видела ее так четко, каждое ее движение, слышала каждый звук, какой она выдавливала из себя. И прибавила шаг.

Кровь гудела в ушах, меня кто-то позвал, но мне было плевать. Я видела цель, и я шла к ней широкими, быстрыми шагами, уже сжимая кулаки до хруста суставов.

Полина заметила меня издалека, наверное, почувствовала по жару от моего тела. Заметила она и мой взгляд, и ее тупые глаза сразу изобразили испуг. Она спряталась за Марком, но меня это не остановило. Я оттолкнула его и схватила мерзавку за кофту. Заставила отступить назад и со всей силой прижала к кирпичной стене общаги. Она вздрогнула, глаза распахнулись от страха, и я наслаждалась этим. Да, пусть боится, пусть дрожит рядом со мной и просит пощады, а я сделаю вид, что думаю, а потом врежу кулаком по ее разукрашенному лицу.

— Ты сука… — прошипела я и добавила кучу мата. — Я убью тебя, тварь.

— Эй, что случилось? — влез Марк, пытаясь остановить меня.

— Не лезь, …..! — крикнула я, не стесняясь в выражениях, и он отшатнулся.

— Ты сейчас будешь у меня землю жрать, падла!

Ее испуганные глаза распахнулись так широко, что чуть не лопнули. Она сжалась в моих руках и пыталась что-то пропищать. И я замахнулась, сжав руку в кулак. Как же я хотела влепить ей по морде, как хотела разбить нос и губу!

Но мою руку остановили. Я дернулась, но не смогла справиться. И тут меня оттащили от блондинки, заставив отпустить ее. Нагло, уверенно, сильно.

— Успокойся, — раздался над ухом тихий, но твердый голос.

Я даже не знала, кто меня держит, мне было плевать. Я видела только Полину и ее страх. Она боялась. Она дрожала.

— Что ты сделала? — Марк повернулся к Полине.

— Да ничего я не сделала, пошутила просто! — взвизгнула блондинка. — Подумаешь, пусть мама новые штаны купит!

— Ты чокнутая, — выдохнул Марк.

Ее слова ударили меня так сильно, что я перестала дышать. Мама… купит… Мама никогда мне ничего не купит! И я вздрогнула. Ярость сменилась отчаянием и болью. Она не купит… Мамы нет больше и не будет… Мама даже не знает, во что я превратилась, кем я стала после ее смерти. Не знает, что больше нет той легкой, веселой девчонки, какой я была раньше. Теперь я — комок боли, гнева и ярости. Во мне не осталось ничего человеческого, кроме любви к брату.

Я сделала глубокий вдох, останавливая подступающие слезы. Слишком много свидетелей для моей слабости, я не могла себе этого позволить. Не могла дать еще один способ давления на меня и унижения. Реальность начала медленно настигать меня, и я почувствовала чужую руку на грудной клетке, тепло чужого тела за спиной и чье-то сердце. Кто-то прижимал меня к себе, пытаясь удержать от драки. Я дернула его руку, но он не поддался. Слишком сильная хватка, с которой мне не справиться.

— Отпусти, и я уйду, — сквозь зубы сказала я.

— Точно? — раздался голос, и я узнала его.

— Точно, Тимур. Отпусти.

Он медленно разжал руку, и я сразу шагнула вперед. Полина в испуге дернулась, но я не собиралась к ней подходить. Она не просто унизила меня, она сделала мне больно. Ударила в самое уязвимое место, и за это я могла растоптать ее прямо здесь, но больше не хотела. Я хотела только убежать и спрятаться, как я делала всегда, когда мне больно и страшно.

Я быстро взглянула в темные глаза позади себя и собралась бежать отсюда. Но тут же увидела Матвея, стоящего совсем рядом. Он смотрел с беспокойством и жалостью, и это сделало только хуже.

Не глядя на братьев и тупую блондинку, я зашагала прочь.

— Насть, подожди! — Матвей попытался остановить меня.

— Отвали, Матвей! — рявкнула я и сделала еще несколько шагов.

Я была противна сама себе. Я ненавидела эту жизнь и себя я тоже ненавидела. Потому что не умела просить и принимать помощь, потому что всегда пыталась справиться в одиночестве. И никогда у меня это не получалось.

И я остановилась. Пару секунд помешкала и обернулась.

— У тебя есть мяч? — спросила я.

— В институте можно взять, — сказал Матвей и подошел ближе.

— Поиграешь со мной?

— Идем.

Он не брал меня под руку, не толкал в спину. Матвей просто шел рядом, пока я давилась слезами. Пока пыталась успокоиться, до боли кусая губы. Я не хотела, чтобы меня видели такой: слабой, болеющей, униженной. Я не могла показать свою слабость, потому что меня гарантированно растопчут после этого. Но мне жутко хотелось реветь в голос, надрывая горло. Так сильно, что болело в груди.

Детдом не сделал меня сильной. Он научил прятать свою слабость.

Я осталась на уличной площадке дожидаться Матвея с мячом. Уткнулась взглядом в землю и считала про себя до ста. Потом в обратном порядке. И каждое число запечатывало слезы назад, закрывало их в тот бункер, что был специально приготовлен для всех моих уязвимостей.

Я давно не плакала. Так, чтобы по-настоящему выплеснуть все эмоции. Могла позволить лишь пару слезинок на встрече с братом, но быстро успокаивалась. И эта чаща уже давно переполнена, готовясь взорваться в любой момент. Но для этого мне нужно было место и одиночество, где бы я смогла порыдать, покричать и опустошить себя.

— Играем или просто покидаем? — спросил Матвей, выдергивая меня из мыслей.

— Играем, — выдохнула я и тут же заняла позицию на поле.

Мы бегали по полю, и прохладный ветер остужал разгоряченную кожу. Я выплескивала злость на мяч, стараясь загонять себя. Но легче не становилось, потому что Матвей жалел меня. Я чувствовала его жалость и то, как он аккуратно отбирает мяч. Это была не игра. Не та игра, какая была нужна мне для моей ярости. Это была жалкая попытка успокоить меня физической нагрузкой, но злила еще больше. Я толкалась, я показывала, что готова к настоящей игре, а он не реагировал. Удерживал от падения, не сопротивлялся моим порывам и был настолько аккуратным, что хотелось пнуть его, чтобы расшевелить.

И я сдалась. Бросила мяч, подошла к Матвею и схватила его за ворот футболки.

— Не надо меня жалеть, — прошипела я. — Только не ты, Матвей, и не сейчас! Если ты хочешь мне помочь, увидь во мне равного противника, а не жалкую девчонку.

— Насть… — попытался сопротивляться он.

— Либо ты играешь по-настоящему, либо проваливай! Мне не нужна твоя жалость!

Я смотрела в его глаза и тяжело дышала, пытаясь докричаться. Пытаясь дать ему понять, что только через силу и боль я могу почувствовать себя живой. Готова падать, разбивать руки и колени, но это единственный способ справиться с собой, со своей агрессией. Я знала, что мне нужно сейчас, знала, как подавить гнев и вернуть себе человеческий облик.

Матвей кивнул. Я разжала пальцы и отпустила его футболку — испачканную и помятую от моих рук. И мы начали играть. По-настоящему, на равных. Он, конечно, был сильнее физически и обходил меня по очкам, но мы играли без жалости. Толкались, я падала, валялась в пыли, сдирала кожу на ладонях, но вставала и продолжала. Это была не просто игра. Это был бой моей ярости с равным противником. Гнев, ненависть боролись с силой и ловкостью Матвея. А я пробуждалась. Я чувствовала каждую царапину, каждую ссадину и синяк на ногах. И мне это нравилось. Матвей был безжалостен и методичен, он заставлял меня не просто бегать по полю, а думать, предугадывать его шаги. Заставлял прыгать так высоко, как я не прыгала никогда.

Я чувствовала себя сильной. Чувствовала, что могу встать даже после падения. И каждое падение делало меня только сильнее. Было больно, но не обидно, даже от мысли, что я проигрываю по очкам.

Матвей устал, но не останавливался, потому что во мне еще бил адреналин, и было столько сил, что, казалось, хватит на всю ночь. Молча, без слов, мы бегали по полю, кидали мяч в кольца, и такая поддержка была лучше любых слов. И я была благодарна ему: и за то, что рядом, и за выход моей агрессии.

Наконец, силы покинули меня, я выставила ладонь и упала на лавочку. Сердце бешено стучалось в ребра, свело дыхание, и я жадно хватала воздух ртом. Словно волшебник, Матвей вытащил бутылку воды из рюкзака и протянул мне.

— Пару глотков, больше нельзя, а то стошнит, — сказал он, отпивая из другой бутылки.

Я открутила крышку и готова была выпить все, чтобы смочить пересохшее горло. И уже сделала два глотка, но остановилась.

— Отдышись и можно пить, сколько хочешь.

Я кивнула и вытерла грязное, потное лицо рукой. На улице уже стемнело, и только одинокий фонарь во дворе института слабо освещал площадку. Внутри меня была нечеловеческая усталость и странное спокойствие. В этой вечерней тишине было намного больше, чем во всей моей жизни.

— Я не буду ничего спрашивать. Просто знай, что, когда решишься и захочешь, я всегда готов с тобой поговорить. Или просто выслушать, — тихо сказал Матвей, смотря перед собой.

Я хмыкнула и попила еще воды.

— В друзья набиваешься?

— Не обязательно для этого быть другом. Достаточно уметь слушать, — сказал Матвей и повернулся ко мне.

— Знаешь, когда человек становится тебе врагом? Когда ты раскрываешься перед ним. Когда показываешь свои слабости и боль. С этих пор он имеет на тебя рычаг давления, и ты всегда, каждую минуту будешь ждать удара в спину. Ты будешь бояться сказать что-то не так, бояться обидеть его. Потому что рано или поздно твоя слабость обернется против тебя.

— Не все же люди такие, — возразил Матвей.

— Вот у тебя есть человек, которому ты запросто можешь рассказать, где у тебя болит? Не побоясь осуждений, и того, что это используют против тебя? Может, с братьями ты откровенен?

— Нет, — честно сказал он. — У меня таких людей нет. Но я бы хотел, чтобы были.

— Никому не нужны чужие проблемы, Матвей! Люди никогда ничего не делают просто так, только с личной выгодой.

Он нахмурился, отвернулся и, кажется, его обидели мои слова.

— Поэтому ты отказываешься от помощи? Боишься, что тебя вгонят в долги?

— Я не боюсь, я знаю, — тихо ответила я. — Вопрос времени.

— И ты не думаешь, что может быть иначе? Бескорыстная помощь, например?

— Не может. Мир так устроен, что каждый сам за себя.

— Хорошо. — Матвей снова повернулся ко мне. — Если сейчас я попрошу у тебя помощи, что ты потребуешь взамен?

— Ничего, — тихо ответила я.

— Почему?

— Блин, Матвей, это сложно объяснить! Вот ты придешь ко мне и попросишь что-то сделать. Я это сделаю. И буду знать, что могу к тебе обратиться за помощью. Когда придет время, я обращусь, и если ты мне откажешь, больше помогать не буду. Но это работает только в мою сторону! Когда я прошу и принимаю помощь, я будто беру деньги в долг. Знаю, что должна отдать!

— Это называется взаимовыручка. На ней строится дружба. Если помогаешь только ты, а тебе нет, то это игра в одни ворота. Это не дружба, это потребительские отношения. Но не должно быть так, что на каждую помощь ответка. Ты можешь обратиться ко мне сотню раз, а я — один. Главное, не количество, а то, что человек готов помочь, если это в его силах и возможностях.

Мы говорили на разных языках. Выросшие в разных мирах, мы не понимали друг друга. Как он мог понять, имея двух братьев, которые за него голову оторвут любому? У него есть тыл, а у меня… у меня ничего этого нет. Я училась выживать в системе, где своя иерархия, свои правила. Детдом — это совершенно другой мир, где действуют законы, написанные детьми. И прожив там несколько лет, ты понимаешь, что везде так. Я плохо помню жизнь до детдома, хотя у меня были друзья и даже лучшая подруга была. Но что я понимала в свои десять-двенадцать лет?

— Пойдем, а то общагу скоро закроют, — сказала я и поднялась с лавочки.

— Насть, если я позову тебя погулять, ты согласишься? В выходной, например? — неуверенно спросил Матвей.

— Вряд ли, — ответила я, прибавляя шаг.

— Почему?

— Матвей, мы не друзья. И не думаю, что ими станем.

— Почему? — настаивал он.

Я резко остановилась и посмотрела на него.

— А ты сам не видишь? Я злая, агрессивная и живу по своим правилам. Со мной не стоит дружить, Матвей.

— Разве это причина?

— Это достаточная причина, чтобы не сближаться со мной. Мои тараканы в голове этого не одобрят.

Я не стала ждать его очередных вопросов или высказываний, прибавила шаг и вскоре скрылась за углом общежития.

— Матвей —

Я проводил Настю взглядом и двинулся в свой корпус. Что же творится в душе у нее, раз она так смотрит на мир и людей? Что должно было произойти, чтобы так обозлиться на все?

Меня задели ее слова о дружбе. Сначала она назвала меня живым, потом отказалась дружить. И помощь… Разве я накормил ее ради чего-то взамен? Я сделал это, потому что хотел. Потому что помощь людям иногда приносит удовольствие. Да, взамен я бы хотел получить ее улыбку, и я ее получил. Так что мы квиты.

Когда Настя напала на девчонку, я был в ужасе. Я никогда не слышал столько мата даже от отца, а у него широкий словарный запас. И эта ярость. Горячая, жесткая, словно выпущенный из клетки дикий зверь. Если бы Тимур не оттащил, девчонке здорово бы прилетело по лицу. Интересно, а зачем он это сделал? Зачем вмешался, если сам привык решать проблемы кулаками?

В своих мыслях я поднялся в комнату, где на кровати развалился Марк с телефоном и Тимур с банкой пива возле окна.

— Успокоил? — спросил Тимур.

— Да, нормально, — ответил я и сел на стол.

— Марк, что произошло, в курсе?

Марк нехотя убрал телефон, сел на кровати и посмотрел на меня.

— Полинка чудит. То еду выкинула, то вещи порезала.

— Офигеть! — воскликнул я. — За что?

— Не знаю, что там обычно девчонки поделить не могут.

— И ты провел беседу с этой Полиной? — Я злился. И понимал, почему Настя вела себя так агрессивно.

— Нет.

— Почему?

— А зачем мне это? Мне плевать, — спокойно ответил Марк.

Я поднялся со стола и подошел к младшенькому.

— Марк, ты вообще живой? Ты точно человек, а не бетонная плита? На бизнес отца плевать, на семью плевать, на нас плевать, на то, что твою девчонку чуть не избили, тоже плевать. Ты знаешь вообще другие слова?!

Марк хмыкнул и скрестил руки — еще одна его идиотская привычка.

— Мне что, заняться нечем, кроме как вмешиваться в чужие дела? Полина не моя девчонка, она тупая, как пробка, и крутится вокруг меня. С чего я должен ее защищать?

— Матвей, угомонись, — вступил Тимур. — Ты не тем занимаешься. Тебе задание было дано, узнал что-нибудь?

Я медленно повернулся к старшему, сгорая от желания послать его к черту. Обоих послать: одного за безразличие, второго за паранойю.

— Нормальная она! Обычная девчонка, — сквозь зубы сказал я.

— Нет, — протянул Тимур. — После сегодняшней стычки я почти уверен, что не обычная. А ты что думаешь, Марк? Ты учишься с ней.

— Откуда я знаю? Мы общались всего один раз на тестировании.

Тимур спрыгнул с подоконника, выкинул банку и остановился напротив меня. Он всегда так делал, когда хотел показать свою власть над нами. Мол, смотрите, какой я сильный и крутой. От этого всегда передергивает.

— Я сам узнаю, раз тебе сложно. Раз тебе бабские разборки важнее семейного дела. — Он сделал еще шаг ко мне. — Я вижу, ты запал на нее. Так вот потом не жалуйся, что я снова обошел тебя.

— Что это значит?

— Ты и так понял, что. Когда девчонки становятся болтливыми? Когда им кто-то нравится. Они готовы свою душу на блюдечке выложить. Или, когда их запугивают. Не захочет добровольно выкладывать, будем действовать грубо.

— А если ты окажешься неправ?

— Посмотрим, Матвей.

Я думал, он шутит. Нет, я был почти уверен, что брат шутит, хотя чувство юмора ему отрезали вместе с пуповиной. Но кто как умеет, я не осуждаю. Только серьезное выражение лица Тимура говорило за него.

— Ты серьезно готов сломать жизнь человеку из-за того, что тебе что-то показалось? — уточнил я.

— Почему сразу сломать? Я буду нежен и ласков, — сказал Тимур и ухмыльнулся.

Неживой Марк хмыкнул. Иногда он издавал звуки, чтобы напомнить о том, что он есть. Но в этот раз это было невовремя. Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Впервые в жизни мне так сильно хотелось ударить старшего брата.

— Не трогай Настю. Я сам все узнаю, — устало сказал я.

Тимур промолчал, и это молчание могло означать, что угодно. Потому что за свои двадцать лет я ни фига не научился понимать родных братьев!

Ночью я с трудом смог заснуть. Перед глазами стояли печальные голубые глаза, в ушах ее мольба. Она просила не жалеть, просила быть с ней на равных. Но почему мне хочется, наоборот, пожалеть? Почему мне кажется, что именно в этом она нуждается, а не в грубых, даже опасных тренировках?

Я не понимал, что мне делать. Я не хотел выпытывать у нее тайны, но еще меньше я хотел, чтобы Тимур сделал ей больно.

Она не злая и не агрессивная, она сломанная и раненая, пытается защищаться, как может. Ненавидит этот мир, наверное, он принес ей много боли, как и люди. И я хотел помочь. Чем угодно — едой, поддержкой, разговорами, лишь бы она улыбалась. Лишь бы эти красивые глаза не грустили.

Я с силой зажмурил глаза, отгоняя от себя мысли и образы, пытался думать об игре. Но снова и снова видел эту боль и отчаяние, с которыми произносила Настя каждое слово. И как сильно щемило внутри, когда я поддался на поле и видел ее падения.

Глава № 6

— Настя —

Я с грустью ощупывала свои джинсы, которые, конечно же, не высохли за ночь. Вода не капала, но они были еще насквозь мокрые. После уличной тренировки у меня не было выбора — я пришла настолько грязная, что не осмелилась бы ехать в таких вещах. А других у меня больше нет.

Я снова посмотрела на спящую блондинку. Ярость отпустила, но ненависть нет. Как же хотелось наказать ее за поступки, но в глубине сидело понимание — она просто избалованная дура. И тоже жертва неправильного воспитания, где не показали, как нельзя обращаться с людьми.

Выбора не было, и я натянула мокрые, холодные джинсы на ноги. Ткань сразу неприятно прилипла к телу, и по телу побежали мурашки. Яна уже была готова и ждала меня возле двери, держа пакет с запасными вещами. Мне брать было нечего.

Я накинула тонкую кофту, на которую планировала сесть в машине, чтобы не намочить сидения своими штанами, и за пять минут до назначенного времени мы уже стояли у ворот института. Холодный ветер пробирал до костей, и я тряслась в попытках согреться. Осень в нашем регионе всегда приходила рано, но в этом году она издевалась надо мной. Специально напускала ветра, чтобы я мерзла в тонких вещах, и еще больше ненавидела эту жизнь.

Тимур приехал без одной минуты десять. Я хотела прыгнуть на заднее сидение, но он открыл мне переднюю пассажирскую дверь. И я поняла почему — сзади все было завалено обоями, краской и ведрами. Хрупкая Яна с трудом втиснулась в свободное пространство, я сняла кофту, бросила на сидение и села. Тимур посмотрел на мой жест с удивлением, но ничего не сказал.

Я вспомнила, как он вчера держал меня, прижимая к себе так, что чувствовала биение его сердца. В детдоме я могла справиться с любым пацаном, особенно в порыве ярости, когда сил становится намного больше, чем обычно. И это пугало меня — с такой физической силой я еще не сталкивалась, поэтому инстинктивно хотелось держаться от Тимура подальше. Может, он и не собирается ничего делать, но я привыкла к предсказуемости.

В детдоме я знала каждого из старших воспитанников. Знала, на что они способны, как сильно бьют и что могут сделать. Было всего двое парней моего возраста, еще столько же — на год и два младше. И мы играли с ними в баскетбол, общались и в принципе вели мирную жизнь. Конечно, без стычек не обходилось, особенно на поле, но я не дралась с ними. Только с младшими, которые задирали Пашку и другую малышню.

А тут один моего возраста, еще двое — старше. И как минимум у двоих из братьев сила намного больше моей, и я не знала, на что они способны. Но была уверена, что Тимур точно может вырубить одним ударом. Хотя ему и бить не нужно — одного взгляда достаточно, чтобы противник убежал, поджав хвост. Столько уверенности я не видела никогда, наверняка он и не боится ничего.

В машине я постоянно вздрагивала от холода, потому что эти проклятые штаны никак не хотели высыхать! Мысленно я ругалась на всех подряд — ничего не получается сделать нормально, все через задницу! Как и вся моя жизнь идет через одно место.

И пока я смотрела в окно, дрожа от холода, мне на ногу упала рука. Не легла, а прошлась несколько сантиметров и убралась обратно.

— Почему ты в мокрых джинсах? — спокойно спросил Тимур.