Семь богатырей на мою голову. Бизнес в зачарованном лесу.

Я грустно усмехнулась, вспоминая Вадима.
— В моем царстве за монеты покупают всё, Радомир. Любовь, преданность, справедливость. Вопрос только в номинале. И если у тебя нет своего капитала, ты сама становишься чужим активом. Который списывают, когда он перестает приносить доход.

Я почувствовала на себе его пристальный взгляд. Он не перебивал, не смеялся. Он ждал.

— У меня был человек, — начала я, и голос мой, против воли, стал тише. — Я думала, что мы строим империю. Свой замок из стекла и стали. Мы делили всё — и завтраки, и акции, и планы на жизнь. Я доверяла ему ключи от всех дверей, включая те, что вели к моему сердцу. А потом… потом он просто сменил замки. И выставил меня за дверь. Прямо в ледяную воду.

Я замолчала, снова ощущая тот фантомный холод морской пучины. Радомир молчал долго. Потом он поднялся — медленно, как огромный хищник, — и подошел к столу. Встал совсем рядом, так что я почувствовала жар, исходящий от его тела после работы.

— Предательство, — произнес он, и это слово в его устах прозвучало как приговор. — Оно не пахнет золотом. Оно пахнет пеплом.

Он оперся руками о край стола, нависая надо мной.
— Ты думаешь, я всегда был лесным затворником, Марина? Я был тем, кто верил в клятвы больше, чем в сталь. Я вел полки под стягом твоего отца. Я думал, что если ты честен с миром, то и мир будет честен с тобой. Но Мачеха… Светлана, как ты её называешь… она не пользуется мечами. Она пользуется словами.

Радомир горько усмехнулся.
— Она обвинила меня в измене. Сказала, что я готовил заговор, чтобы занять трон, пока ты спала в своем хрустале. Мои же воины, с которыми я делил хлеб, отвели меня на суд. Она не убила меня — это было бы слишком просто. Она сделала меня твоим тюремщиком. Чтобы я каждый день смотрел на то, что должен был защищать, и знал: я — никто. Изгой, стерегущий покойницу.

Я посмотрела в его глаза — серые, как штормовое небо. В них была такая же бездна, как и в моих воспоминаниях. Мы были двумя обломками кораблекрушений, выброшенными на один берег.

— Значит, мы оба — жертвы «оптимизации», — я невольно протянула руку и коснулась его запястья. Кожа была горячей, пульс под пальцами бился ровно и мощно. — Она думала, что мы сломаемся. Она заперла тебя здесь с «куклой», а меня — в ледяном ящике. Она не учла одного, Радомир.

— Чего же? — он накрыл мою ладонь своей. Его рука была огромной, мозолистой, она почти полностью скрыла мою кисть.

— Что «кукла» проснется с очень плохим характером. А тюремщику надоест ждать чужого приказа.

Он не отпустил мою руку. Напротив, он сжал её чуть сильнее, притягивая меня ближе. Расстояние между нами сократилось до опасного. Я видела каждую капельку пота на его виске, чувствовала запах горькой полыни и честного, мужского желания.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Когда ты открыла глаза в той пещере, — его голос упал до низкого рокота, вибрирующего у меня в солнечном сплетении, — я подумал, что это морок. Что лес сошел с ума и подсунул мне видение. Ты не была похожа на ту Царевну из легенд. Ты ругалась, ты командовала, ты смотрела на меня так, будто я — пыль под твоими ногами. И я… я впервые за три года почувствовал себя живым.

Я сглотнула. В зале стало невыносимо жарко. Его присутствие подавляло, кружило голову. Я привыкла к мужчинам в костюмах-тройках, которые манипулируют словами. Радомир манипулировал самой реальностью, просто находясь рядом.

— Ты всё еще хочешь меня уволить, директорша? — прошептал он. Его лицо было в паре сантиметров от моего. Я видела его губы — четко очерченные, волевые.

— Твой испытательный срок… затягивается, — выдохнула я.

Мои пальцы сами собой скользнули по его руке выше, к плечу. Бархат платья казался слишком тонким препятствием. Я видела, как потемнели его глаза, как расширились зрачки, поглощая серую радужку. Он был настоящим. Таким пугающе настоящим, что все мои страхи из прошлого мира начали таять, как иней под солнцем.

Радомир медленно наклонился. Его дыхание коснулось моих губ. Это не был поцелуй принца из сказки. Это было приглашение к войне, в которой не будет победителей, только двое сдавшихся.

Я подалась вперед, закрывая глаза. Сердце ухало где-то в горле. Еще секунда, и…

Дзынь! Ввввввввв!

Резкий, дребезжащий звук, похожий на сигнал пожарной тревоги, разрезал тишину терема. Он шел сверху, из моей комнаты. Звук был таким пронзительным, что у меня заложило уши.

Радомир отпрянул, мгновенно превращаясь из мужчины в воина. Рука на эфесе, глаза — колючие льдинки.

— Зеркало! — выкрикнула я, уже срываясь с места.

Мы взлетели по лестнице в два прыжка. Радомир плечом выбил дверь моей светлицы — засов жалобно хрустнул. В комнате было светло как днем, хотя свечи давно догорели. Зеркало в углу вибрировало так сильно, что пыльный холст сполз на пол, обнажая пульсирующую серебром поверхность.

— Стекляшка, что за шум?! — я подбежала к артефакту, игнорируя холод, исходящий от рамы.

Дымка внутри зеркала закрутилась черным вихрем. Изображение сфокусировалось не сразу. Сначала появились высокие каменные своды, затянутые багровым туманом. Потом — знакомый профиль.

Это был тронный зал. В центре, в высоком кресле, сидела женщина. Светлана. Моя Мачеха. Или Светлана Борисовна, как называло её зеркало. Она выглядела безупречно — ни одной морщинки, холодная красота, застывшая в вечном «фильтре». Она вертела в руках маленькую, изящную сферу, внутри которой билась золотая искра — видимо, тот самый вестник, которого мы видели на горизонте.

— …червивые они у тебя, Чернавка, — донесся её голос из зеркала. Холодный, как сталь на морозе. — Принц застрял в болотах, богатыри молчат. Ты говорила, девка спит мертвым сном. А я чувствую… я чувствую, что в лесу пахнет розами. И золотом.

Изображение качнулось. Из тени вышла Чернавка — невзрачная женщина в темном плаще. Она склонилась в глубоком поклоне.

— Все под контролем, Ваше Величество. Мороки стоят крепко.

— Лжешь, — Светлана встала. Она посмотрела прямо «в камеру», и на мгновение мне показалось, что наши взгляды встретились сквозь миры. — Зеркало-шпион в тереме активировано. Оно поет мне о чистоте и порядке. Ожившем порядке.

Она протянула руку, и Чернавка подала ей сверток из черного бархата. Светлана развернула его. Внутри лежало яблоко. Но не красное и сочное, а иссиня-черное, от которого исходил едва заметный дымок.

— Раз Принц медлит, — произнесла Мачеха, и на её губах заиграла змеиная улыбка, — мы ускорим процесс аудита. Чернавка, отправляйся на рассвете. И скажи воеводе… если он еще помнит, как служить… что гостям принято открывать двери. Даже если гости приходят с дарами.

Зеркало внезапно погасло, издав прощальный хрип. Тишина, вернувшаяся в комнату, была тяжелой, как могильная плита.

Я медленно обернулась к Радомиру. Он стоял у окна, сжимая подоконник так, что дерево трещало. Его лицо было бледным под слоем загара.

— Она знает, — прошептала я. — Она всё знает.

— Она посылает Чернавку, — Радомир повернулся ко мне. — Ты видела яблоко? Это не просто яд, Марина. Это магия забвения. Если ты его коснешься, ты не просто уснешь. Тебя не станет. Твоего сознания, твоих мыслей, твоих… планов. Останется только оболочка.

Я подошла к нему, чувствуя, как внутри закипает ледяная, деловая ярость. Тот самый драйв, который помогал мне выгрызать победу у рейдеров.

— Значит, Чернавка придет на рассвете, — я посмотрела на свои руки, которые всё еще помнили тепло его ладоней. — Она думает, что идет к напуганной девчонке.

Я подняла голову, и в моих глазах Радомир увидел не страх, а расчет.

— Радомир, приготовь парней. У нас намечается внеплановая проверка. И я обещаю: это яблоко станет последним, что Мачеха попытается нам продать. Мы не будем прятаться. Мы примем «гостью» по высшему разряду.

Воевода посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула искра — гордость, смешанная с опасением.
— Ты сумасшедшая, директорша.

— Нет, Радомир, — я поправила воротник своего платья. — Я просто защищаю свой бизнес. И свой персонал. Пойдем вниз. Нам нужно продумать систему безопасности. Ночь откровений закончилась. Началась ночь стратегии.

Я выходила из комнаты, не оглядываясь. Я чувствовала, что сказка обнажила клыки. Но Светлана Борисовна забыла одну простую вещь: в бизнесе выигрывает не тот, у кого больше магии, а тот, кто лучше знает своего противника. А я знала её слишком хорошо. Она была моим прошлым. А я собиралась стать её будущим.

И в этом будущем для ядовитых яблок места не было. Только для чистого расчета и воеводы, который теперь стоял за моей спиной не как страж, а как союзник. Настоящий. Единственный. Мой.

Глава 10

Токсичный актив, или Почему яблоки лучше не брать у незнакомок

Рассвет над Заповедным лесом выдался не просто серым, а каким-то графитовым, словно кто-то выкрутил настройки насыщенности на минимум. Туман, который обычно стелился мягкими клубами, сегодня стоял плотной стеной, прижимаясь к окнам терема, как назойливый кредитор.

Я стояла посреди главного зала, застегивая манжеты на своем «боевом» бархатном платье. В воздухе пахло не утренней свежестью и не выпечкой Тихона, а холодным железом и напряженным ожиданием.

— Значит так, господа акционеры и сотрудники, — мой голос звучал ровно, отражаясь от свежевымытых балок потолка. — Повторяем легенду. Мы — частное предприятие. Мы вне политики, вне интриг и вне подозрений. Если к нам заходит странная бабушка — мы не хватаемся за топоры. Мы предлагаем ей чай, плед и прайс-лист.

Семь пар глаз смотрели на меня с разной степенью понимания. Влас нервно теребил рукоять меча, Тихон вытирал и без того сухие руки о фартук, а Елисейка, мой юный логист, выглядел так, будто готов лично задушить любого, кто косо посмотрит в мою сторону.

Радомир стоял у двери, скрестив руки на груди. Он был единственным, кто сохранял абсолютное спокойствие — то самое, которое бывает у хищника перед прыжком.

— Марина, — его бас прорезал тишину. — Это Чернавка. Она не просто курьер. Она — личная тень Мачехи. У неё в рукаве может быть стилет, а в кармане — склянка с чумой. Ты уверена, что хочешь пустить её внутрь?

— Я уверена, что хочу сыграть по своим правилам, воевода. Если мы не пустим её, Мачеха решит, что мы боимся. Или что мы что-то скрываем. А мы должны показать ей, что у нас всё настолько прозрачно, что аж глаза режет. Мы — открытая компания.

Я подошла к окну. Сквозь мутное стекло было видно, как от кромки леса отделяется темная фигура. Она двигалась странно — вроде бы хромая, опираясь на клюку, но слишком быстро для немощной старухи.

— Она идет, — констатировала я. — Влас, лицо! Убери эту гримасу, ты не на эшафоте. Степан, спрячь кистень под лавку. Тихон, ставь чайник. И помните: если она предложит вам еду — у вас у всех, коллективно, непереносимость глютена, лактозы и яблок. Вопросы есть?

— А что такое глютен? — шепотом спросил Степан у Елисейки.

— Это то, от чего ты лопнешь, если съешь, — шикнул на него младший.

В дверь постучали. Не робко, как положено нищей страннице, а уверенно — три коротких, властных удара. Потом пауза, и еще один. Код. Свой-чужой.

Я кивнула Радомиру. Тот шагнул в тень, становясь почти невидимым на фоне темных бревен стены. Я же нацепила на лицо свою лучшую улыбку из арсенала «Встреча с проблемным VIP-клиентом» и распахнула дверь.

На пороге стояла сгорбленная фигура в пыльном плаще. Капюшон был надвинут на самые глаза, из-под него выбивались седые, спутанные пряди. В руках она держала сучковатую палку, а за спиной висел тощий мешок.

— Ох, милая… — голос её скрипел, как несмазанная телега. — Подай воды путнице. Три дня иду, ноги сбила, во рту пересохло… Пустите погреться, люди добрые.

Классика жанра. Станиславский бы заплакал, но я лишь шире улыбнулась.

— Конечно, бабушка! Как же не пустить? Мы тут как раз расширяем клиентскую базу. Проходите, присаживайтесь. У нас сегодня акция: первый час у камина — за счет заведения.

Чернавка — а это была, несомненно, она — на секунду замерла, явно не ожидая услышать про «акции» и «клиентскую базу». Но роль свою не бросила. Она прошаркала в зал, старательно припадая на левую ногу.

Я наблюдала за ней, как ястреб. Обувь у «нищенки» была добротная, из мягкой кожи, хоть и испачканная грязью для вида. Руки, сжимающие посох, не имели старческих узлов — кожа была гладкой, лишь слегка припудренной золой. Но главное — запах. От неё пахло не старостью и дорогой, а дорогими благовониями, которые пытались перебить запахом чеснока. Сандал и мирра. Аромат дворцовых коридоров.

— Садитесь сюда, к огню, — я указала на лавку, которую мы предварительно застелили самым простым льном. — Тихон, чаю нашей гостье. Травяного, успокаивающего.

Чернавка уселась, кряхтя для убедительности. Её острые глазки бегали по залу, фиксируя всё: чистые столы, новые шторы, сытые лица богатырей. Я видела, как в её голове происходит сбой системы. Ей докладывали о разрухе и запустении, а она попала в филиал пятизвездочного отеля.

— Благодарствую, красавица… — прошамкала она, принимая кружку из рук Тихона. Тот держался молодцом, только руки слегка дрожали. — Ох, и уютно у вас. И воины какие справные. Неужто сама хозяйствуешь?

— Сама, бабушка. Оптимизация процессов и грамотный менеджмент творят чудеса.

Чернавка отхлебнула чай, поморщилась (видимо, привыкла к вину), и полезла в свой мешок.

— Добрая ты, девица. Не побрезговала старухой. За это я тебя отблагодарю. Нет у меня злата-серебра, но есть гостинец. Редкий, заморский.

Она медленно, с театральной паузой, вытащила из мешка яблоко.

В зале стало тихо. Даже огонь в камине, казалось, притих.

Яблоко было идеальным. Слишком идеальным. Оно не было черным, как показывало Зеркало в своей магической проекции. Оно было алым, глянцевым, словно его только что отполировали воском. На боку играл золотистый блик. Оно было крупным, тяжелым и пахло так сладко, что у меня свело скулы. Запах детства, лета и… чего-то химического.

— Бери, деточка, — Чернавка протянула фрукт мне. Её рука, якобы дрожащая, на самом деле была твердой как камень. — Съешь, нальешься силой, румянцем. Молодость продлишь.

Я не протянула руку. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на этот «дар» как на отчет с красными показателями убытков.

— Какое красивое, — протянула я, не делая попытки взять его. — Просто картинка. Импортное?

— А? — Чернавка моргнула. — Из сада… из сада моего покойного батюшки. Последнее осталось. Для тебя берегла.

— Из сада батюшки, говорите? — я подошла к столу и постучала пальцем по столешнице. — Положите сюда, пожалуйста. Согласно санитарным нормам нашего заведения, все продукты извне должны проходить первичный осмотр.

Чернавка растерялась, но яблоко положила. Оно глухо стукнуло о дерево.

— Вы знаете, бабушка, я ведь в прошлой жизни, — я сделала многозначительную паузу, — очень любила работать с документами. Скажите, а сертификат соответствия у вас есть?

— Чего? — старуха выпрямилась, забыв про горб.

— Сертификат. Бумага, подтверждающая, что в данном фрукте не содержится пестицидов, нитратов, ГМО и проклятий третьей категории. А также, что при его выращивании не использовался труд несовершеннолетних леших. У нас с этим строго. Эко-курорт, сами понимаете. Репутация — наш главный актив.

Богатыри начали переглядываться. Влас прикусил губу, чтобы не заржать. Чернавка же начала краснеть. Пятна гнева проступили сквозь слой «старческого» грима.

— Ты что, девка, смеешься надо мной? — её голос перестал скрипеть, в нем прорезались властные нотки. — Я тебе от чистого сердца дар несу, а ты мне про бумаги какие-то толкуешь? Ешь, говорю! Обидишь старуху — счастья не видать!

— Обидеть старуху — это грех, согласна, — я обошла стол, оказываясь между ней и выходом. — Но принять несертифицированный товар — это нарушение устава. А устав для меня святое.

Я наклонилась над яблоком, не касаясь его.

— Выглядит оно… подозрительно глянцевым. Воском натирали? Или магией полировали? Знаете, у нас в тереме есть правило: поставщик обязан лично продегустировать свою продукцию в присутствии заказчика. Контрольная закупка, так сказать.

— Я… я сыта! — рявкнула Чернавка, вскакивая. Её «нищенский» плащ распахнулся, и под ним мелькнул подол дорогого шерстяного платья и пояс с кинжалом. — Не хочешь — не бери! Пойду я!

Она схватила яблоко, но путь ей преградила широкая тень.

Радомир вышел из угла. Он не доставал меч. Ему это было не нужно. Он просто стоял — два метра мышц, шрамов и мрачной решимости.

— Куда же ты, бабушка? — спросил он ласково, но от этой ласки у меня по спине пробежал холодок. — А чай допить? А гостинец? Хозяйка ведь не отказалась. Она просто попросила… проверить качество.

Чернавка затравленно оглянулась. Сзади — Радомир. Слева — Влас с топором, который он «случайно» достал из-под лавки и теперь задумчиво протирал тряпочкой. Справа — я.

— Вы… вы не смеете! — зашипела она, сбрасывая маску. Лицо её исказилось, глаза сузились. — Я посланница Царицы! Тронете меня — она этот лес с землей сровняет!

— О, так вы официальное лицо? — я притворно удивилась. — А чего же тогда без верительных грамот? Под видом бомжа? Это, знаете ли, нарушение дипломатического протокола.

Я взяла со стола нож — обычный, столовый — и указала им на яблоко в её руке.

— Ешь.

— Что? — она побледнела.

— Ешь яблоко, — повторила я жестко. Мой голос звенел, как натянутая струна. — Докажи, что оно чистое. Если съешь и не упадешь замертво — я лично перед тобой извинюсь, дам денег и отправлю к Царице с поклоном. А если откажешься…

Я кивнула Радомиру. Тот сделал шаг вперед. Пол скрипнул.

— Тогда мы будем считать это попыткой террористического акта с применением биологического оружия. И поступим по законам военного времени. Радомир у нас в допросах… творческий человек.

Чернавка дрожала. Она знала, что внутри. Яд забвения. Не смерть, но стирание личности. Превращение в овощ. Пустая оболочка без памяти и имени.

— Я не могу… — прошептала она. — Оно… оно заговорено. Только для Царевны.

— Ошибочка в техзадании, — я улыбнулась, но глаза мои оставались ледяными. — Я больше не Царевна. Я — генеральный директор. А для директоров у Мачехи яда не хватит. Ешь!

Радомир положил тяжелую руку ей на плечо.

— Хозяйка дала распоряжение, — прогудел он ей в ухо. — Выполняй. Или я помогу.

Чернавка поняла, что выхода нет. Бежать некуда. Сражаться с семью богатырями — самоубийство. Мачеха не простит провала. А так… может быть, есть шанс? Может быть, противоядие существует?

Она с ненавистью посмотрела на меня, подняла яблоко к губам и с хрустом откусила кусок.

Мы все замерли.

Секунда. Две. Три.

Чернавка проглотила. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на меня с торжеством.

— Ну вот! Видишь?! Ничего не… не…

Её зрачки внезапно расширились, затопив радужку чернотой. Лицо расслабилось, потеряв все морщины гнева и страха. Рука разжалась, и надкушенное яблоко покатилось по полу, весело подпрыгивая.

— Ничего… — повторила она, но голос стал плоским, лишенным интонаций. — Ничего… Где я? Кто вы?

Она огляделась с искренним детским удивлением. Магия сработала мгновенно. Стирание личности. Форматирование жесткого диска. Перед нами стояла женщина без прошлого, без имени, без задания.

— Ох ты ж… — выдохнул Тихон. — Это ж надо… Сама себя стерла.

Я подошла к ней. Чернавка смотрела на меня пустыми, чистыми глазами.

— Тебя зовут… — я на секунду задумалась. — Тебя зовут Аня. Ты заблудилась в лесу. Сейчас ребята посадят тебя на телегу, дадут хлеба и воды, и лошадка вывезет тебя к людям. Иди и живи новой жизнью. Честной.

— Аня… — повторила она, пробуя имя на вкус. — Спасибо. Я… я пойду?

— Иди, — кивнула я.

Радомир жестом велел Власу проводить «Аню» к её повозке, которую она оставила за воротами.

Я подняла с пола яблоко. Поднесла его к свету. Место укуса почернело, словно гниль разъедала его изнутри.

— Степан, — позвала я. — Возьми лопату. Закопай это. Глубоко. И место солью посыпь. Это токсичные отходы.

Потом я подошла к столу, взяла кусок пергамента и уголек.

— Что ты пишешь? — Радомир подошел ко мне. Напряжение покинуло его плечи, сменившись каким-то диким, восторженным блеском в глазах.

— Рекламацию, — я быстро набросала несколько строк. — Письмо поставщику о возврате бракованного товара.

«Уважаемая Светлана Борисовна!
Ваша промо-акция провалилась. Товар не соответствует заявленному качеству. Курьер уволен по причине профнепригодности и полной потери квалификации (и памяти).
Настоятельно рекомендую не присылать больше подарков. Мы предпочитаем выбирать поставщиков сами. И да, наш аудит показал, что у вас серьезные проблемы с безопасностью.
Ждите ответного визита.
Генеральный директор Кристального Спа.»

Я свернула пергамент и запечатала его воском со свечи, прижав к нему перстень с гербом отца, который всё еще носила на пальце.

— Влас! — крикнула я в окно. — Прицепи это к плащу той женщины. Пусть Мачеха почитает на досуге.

Когда телега с бывшей Чернавкой скрылась в тумане, мы с Радомиром остались стоять на крыльце. Утренний туман начал стремительно редеть, словно сама магия Мачехи, получив отпор, отступала, поджимая хвост. Солнце, настоящее, яркое, прорвалось сквозь кроны деревьев.

— Ты страшная женщина, Марина, — сказал Радомир, глядя на меня. — Ты уничтожила её, даже не коснувшись.

— Я просто дала ей выбор, — я пожала плечами, хотя внутри меня всё еще била мелкая дрожь от адреналина. — Она выбрала рискнуть. В бизнесе за риски платят. Иногда — собой.

Я посмотрела на горизонт. Там, где раньше мерцала далекая золотая искра, теперь разгоралось настоящее сияние. Оно приближалось. Туман рассеялся, и дорога стала свободной.

— Смотри, — я указала рукой. — Мачеха потеряла контроль над периметром. Барьеры пали.

— Елисей, — констатировал Радомир. Его рука привычно легла на эфес. — Теперь он доберется сюда к вечеру. Или к утру.

— Пусть едет, — я глубоко вздохнула, вдыхая воздух победы. Он был сладким, намного слаще того отравленного яблока. — Первый раунд за нами, воевода. Мы выстояли. Мы отбили рейдерский захват.