Философия XXI века. Том I. Коммуникативный разум: От языка к оправданию

Отказ от категории вреда

Традиционная критика евгеники строится вокруг понятий «риск», «боль» или «ущерб». Хабермас выводит дискуссию за пределы утилитаристской калькуляции блага, и в этом заключается его радикальный разрыв с предшествующей биоэтической традицией. В рамках данной парадигмы вопрос ставится иначе: может ли спроектированный индивид вообще быть полноценным участником морального дискурса? Проблема заключается не в том, что ребенку причинят зло — его жизнь может быть объективно более здоровой, долгой и счастливой, чем жизнь «естественно рожденного» человека. Проблема в том, как именно эта жизнь будет конституирована изнутри, в перспективе самого живущего ее субъекта. Автономия, понятая не как способность выбирать между альтернативами, а как способность быть автором собственной жизни, требует наличия дистанции между субъектом и теми условиями, которые определяют его существование. Генетическое программирование эту дистанцию уничтожает. Именно поэтому Хабермас сознательно обходит аргумент о не-идентичности Парфита: для него вопрос не в том, причинен ли вред конкретному индивиду по сравнению с его несуществованием, а в том, может ли индивид, чья телесная конституция является продуктом чужого замысла, состояться как автономная моральная личность.

Контингентная данность как условие свободы

Для Хабермаса человеческая свобода произрастает из способности субъекта занять рефлексивную позицию по отношению к собственной природе. Чтобы стать автором своей жизни — субъектом, формирующим собственную моральную идентичность, — человек должен иметь перед собой нечто данное контингентно: задатки, полученные от слепой игры природы или случайности рождения. Именно этот статус случайной, никем не спланированной данности позволяет индивиду совершать свободное моральное действие выбора. Он может принять свои особенности и интегрировать их в свой жизненный проект. Он может переосмыслить их ценность или вступить с ними в борьбу. Во всех этих сценариях сохраняется фундаментальная асимметрия: биологические предпосылки существования предшествуют субъекту не как чей-то замысел, а как безличный факт, который можно интерпретировать, но которому нельзя вменить ответственность. Мы можем сказать себе: «Такова моя природа, но я решаю, кем мне стать вопреки ей или благодаря ей». Эта асимметрия во времени — родители существуют до ребенка, но ребенок застает свою биологию уже как независимый, никем не авторизованный факт — создает необходимое пространство для свободного самоопределения.

Инкорпорация чужого замысла

Либеральная евгеника необратимо меняет этот экзистенциальный статус телесности. Когда геном программируется родителями, биология перестает быть нейтральной средой становления личности — тем, что Хабермас называет «контингентным основанием», которое можно принять как данность. Она становится воплощением конкретной чужой воли. Физические и когнитивные характеристики ребенка перестают быть случайностью, которую можно отрефлексировать, отвергнуть или переосмыслить, и превращаются в преднамеренное сообщение, инкорпорированное непосредственно в телесность.

В тело субъекта встраивается интенциональность другого человека — не в метафорическом, а в самом буквальном смысле: каждое проявление генетически модифицированной черты несет на себе отпечаток родительского решения. Это порождает то, что Хабермас называет «неизбывной моральной задолженностью». Ребенок оказывается перед лицом родительского проекта, материализованного в его собственных клетках. Он вынужден вести диалог не только со своими родителями как внешними другими людьми, чьи ожидания можно оспорить словами или поступками, но и с их волей, которая стала неотделимой от его собственного «Я». Ситуация усугубляется тем, что это сообщение не может быть проигнорировано или отвергнуто: нельзя дистанцироваться от того, что конституирует саму ткань твоей субъективности.

Утрата позиции первого автора

Главное структурное изменение касается статуса субъективности как таковой. Свободный субъект в хабермасовском понимании всегда является первым автором самого себя по отношению к своей физической природе: он находит свое тело как открытый горизонт возможностей, как набор инструментов, назначение которым дает он сам — в процессе социализации, коммуникации и рефлексивного самоопределения. У генетически модифицированного индивида возможность занять позицию первичного автора по отношению к собственной природе оказывается закрытой еще до начала сознательной жизни. Его идентичность изначально несет на себе отпечаток чужих целей — целей, которые он не выбирал и которые не могут быть предметом пересмотра, потому что они не противостоят ему как внешние обстоятельства, а образуют саму субстанцию его бытия.

Он не может дистанцироваться от своих сконструированных характеристик, потому что они конституируют саму ткань его субъективности. Если традиционный конфликт поколений предполагает возможность бунта против воспитания, ценностей, ожиданий — бунта, который всегда может быть помыслен и осуществлен, — то бунтовать против собственного генома невозможно. Это означало бы бунтовать против самих условий своего бытия, против того, что делает тебя тобой. Свобода превращается здесь в фундаментальный парадокс: она максимизируется для родителей как право распоряжаться биологией потомка и фатальным образом минимизируется для ребенка, чье будущее лишается пространства неопределенности. Там, где раньше была открытость судьбы — непредсказуемая, рискованная, но именно в силу этого допускающая авторство, — теперь вписан закрытый код чужого намерения. Либерализм, призванный защищать автономию каждого отдельного лица, парадоксальным образом санкционирует создание существ, чья автономия фундаментально скомпрометирована самим актом их появления на свет.

Хабермас завершает этот центральный аргумент выводом, который одновременно является и кульминацией его биоэтической мысли, и мостом к следующему разделу его теории — делиберативной демократии. Если общество, основанное на принципах коммуникативного разума, желает сохранить условия возможности автономного морального субъекта, оно должно наложить запрет на те формы генетического вмешательства, которые превращают будущего человека из потенциального участника дискурса в продукт чужого дизайна. Граница между терапией и улучшением, которую защитники либеральной евгеники считают произвольной, обретает у Хабермаса строгое философское обоснование. Терапия направлена на восстановление естественных функций организма: она возвращает субъекту способность распоряжаться собой вопреки биологическому дефекту, тем самым сохраняя статус тела как нейтрального инструмента самоопределения. Улучшение же превращает само тело из средства в цель чужого проекта, уничтожая ту самую контингентную дистанцию, которая необходима для рефлексивного отношения к себе. Именно в этом пункте, а не в апелляции к святости природы или религиозным запретам, Хабермас находит основание для нормативного разграничения допустимых и недопустимых биотехнологических вмешательств.

1.3.5. Выращенное против сделанного: категориальное различие

Изложив центральный аргумент против либеральной евгеники, Хабермас неизбежно сталкивается с главным контраргументом своих оппонентов. Он прямо вытекает из их первого тезиса, реконструированного нами ранее: если генетическое программирование отличается от традиционного воспитания лишь технически — степенью эффективности и ранним сроком воздействия, — то хабермасовская критика бьет мимо цели. В конце концов, родители, отдающие ребенка в музыкальную школу или навязывающие ему определенные религиозные убеждения, тоже формируют его идентичность, тоже ограничивают его будущие выборы и тоже действуют, исходя из собственных представлений о благе. Чем генетическая модификация принципиально отличается от этих повсеместно принятых практик? Ответ Хабермаса на этот вопрос является решающим для всей его биоэтической аргументации и вводит категориальное различие, которое часто упускают из виду даже сочувствующие ему критики. Это различие между «выращенным» и «сделанным», между социализацией как коммуникативным процессом и генетическим программированием как техническим актом.