Обнажая тьму

И вдруг понимаю: он уже внутри.

Он не просто голос в трубке и знак на стене. Он стал чем-то большим. Следом, отпечатком, тенью, которая движется рядом. И теперь каждый шаг, который я делаю — мой, но тропинка под ногами проложена им.

И я не знаю — это все еще расследование или уже чей-то спектакль?

Пятая глава

Обычно в это время в участке гулко и холодно, как в церкви до прихода первого прихожанина. Свет включен частично, компьютеры дремлют, и по коридорам гуляет редкий стук каблуков тех, кто пришел слишком рано или не уходил вовсе. Сегодня я среди первых. В этом есть своя прелесть — быть здесь до всех, в ощущении, будто город еще не проснулся и ты можешь дышать и думать, пока он молчит.

Штерн уже на месте. Его кабинет полуприкрыт, как всегда, и я не успеваю пройти мимо, прежде чем он поднимает голову от бумаг.

— Детектив. Не рановато? — спрашивает начальник, всматриваясь в меня поверх очков.

Я чуть пожимаю плечами, подходя ближе. Голос выходит ниже обычного, не потому что успела устать, а потому что мысли еще не проснулись полностью.

— Есть зацепки. Хочу попробовать пройти по следу, как по крошкам, что остались после Грейс. Не прямые улики, а то, что выбрасывают, когда думают, что никто не собирает. Хочу проверить все имена, даже случайные.

Он изучает меня с минуту, будто решает, не свалюсь ли я в обморок через пять минут, потом кивает.

— Работай. Только не перегори. И докладывай, если что-то серьезное.

Я благодарно киваю и иду на кухню, чтобы найти себе дозу утреннего спасения. В самый дальний шкаф кто-то засунул кружку размером с мой череп, и я не колеблюсь: заливаю ее крепким, почти черным кофе, который здесь называют «для тех, кто был на смене трое суток». Автомат выдает батончик с орехами: не самый лучший завтрак, но и не худший.

Рабочее место ждет меня в уютной полутьме. Я опускаюсь в кресло, оборачиваюсь к монитору, и мир вокруг сужается до экрана, до клавиш под пальцами, до запаха кофе и ощущения, что, может быть, сегодня мы и вправду сдвинемся с мертвой точки.

Пока все спокойно. Пока в участке все еще звучит тишина, но в этой тишине уже чувствуется ритм работы. И в этом странное, но приятное утешение.

Впрочем, зацепка у меня действительно есть. Я возвращаюсь к имени, которое уже всплывало в одном из закрытых дел — сенатор Томас Уитлоу. Тогда оно выглядело как случайное совпадение. Сейчас уже нет.

Этот чиновник известен на весь Нью-Йорк, если не дальше. Высокий пост, крепкая репутация, официальный профиль на каждом крупном портале, регулярные интервью. Он курирует социальные программы, в том числе в здравоохранении. Слишком большой человек, чтобы лезть в серую зону. Или чтобы подозревать, что в его биографии вообще может быть серая зона. Но я начинаю смотреть глубже.

Его имя числится в попечительском совете фонда, поддерживающего клинику, где на самом деле родилась Эмма-Мэй. Официально его цель — благотворительность, помощь матерям-одиночкам, медицинские стипендии. На сайте фонда расположились улыбающиеся врачи, младенцы в розовых и голубых шапочках, графики роста финансирования. Ничего подозрительного.

Но я ведь знаю про другое совпадение: три года назад в другой клинике, куда, по данным дела, обращалась девушка, позднее пропавшая, Уитлоу проходил свидетелем. Он не был обвиняемым или подозреваемым. Он просто знал кого-то, кто знал кого-то, кто работал тогда на приеме социально-неблагополучных граждан. Связь как будто вымышленная, слишком тонкая, чтобы быть заметной. Но теперь, когда я вижу ее на фоне остальных, все начинает казаться немного более подозрительным.

Он также числится среди меценатов, поддерживающих частные учреждения, занимающиеся «экстренным усыновлением»: программами, где детей передают в семьи в течение недели, иногда без полного пакета медицинских или социальных заключений. Это законно, быстро и удобно. И почти не контролируется

И есть еще один пункт: Грейс Андерсон жертвовала средства на его политическую кампанию. Небольшие суммы, разбитые на несколько траншей, но с одного адреса, по одной схеме. Мейл подтвержден. Подпись — тоже.

Я сижу, листая документы, скриншоты, донорские реестры, имена кураторов фондов. Все это не доказательства, просто набор интересных, странно совпадающих деталей. Пока еще пазл не сложился, но узоры уже проступают на поверхности этого омута.

Я не готова идти к сенатору с пустыми руками. Он слишком большой игрок, чтобы разговаривать просто так. Слишком много у него связей, чтобы задавать вопросы без подготовки. А потому я достаю служебный планшет, делаю пометку и киваю себе самой:

— Надо проверить клинику.

Я решаю отправить патрульных в больницу. Им надо просто подойти к медикам, расспросить старших медсестер, порыться в регистрационных записях, если остались. Посмотреть, были ли другие случаи — дети, родившиеся в этом здании, но позже исчезнувшие. Кто-нибудь, кто оформлялся, но не дошел до официального списка граждан. Или наоборот: кто числился в базе, но никогда не появлялся в свидетельствах.

Мне нужна статистика. Мне нужно хоть что-то, кроме повторяющихся имен и моих предположений, что это все не просто так.

Патрульные возвращаются слишком быстро.

Я поднимаю глаза от монитора, иду навстречу. Мужчина в форме кивает сдержанно, как всегда, а девушка стоит чуть позади, но держится уверенно. С ними я чувствую себя спокойно: Мэтт Беннет — старый напарник, человек, который знал меня еще когда я сама была младше той девчонки, с которой он теперь работает в паре. Он не скажет «все чисто», если не убедится на сто процентов. Он никогда не блефует. Лана Пирс — его бывший новичок, недавно сдавшая экзамен. Острый взгляд, быстрое мышление. Команда, которой я доверяю.

— Рановато, — замечаю я, и в голосе слышится вопрос.
Мэтт хмыкает, без улыбки:
— Нас там как будто ждали.

Он молчит с полминуты, давая мне понять, что не все прошло гладко.

— Начали с ресепшен. Медсестра — приветливая, общительная, сразу согласилась помочь. Стала открывать год за годом родовые журналы, хотела посмотреть, есть ли имя Эммы или что-то похожее. Но буквально через пару минут появился врач. Судя по бейджу — главврач родильного отделения, — вклинивается Лана, — и сразу встал между нами и терминалом. Ни грубости, ни шума. Просто сказал, что без ордера нам ничего не покажут. И проводить нас любезно предложил.

— Прозрачно вежливый, — добавляет Мэтт. — В стиле «прекрасный день, офицер, до свидания».

Я киваю, меня не удивляет такая реакция. Все как обычно, мало кто хочет идти на контакт с полицией, особенно если у него есть свои грязные секреты. Так и эта клиника: приятный фасад, за которым хочется вскрыть стены и проверить каждый кирпич.

— Это еще не все, — продолжает Лана. — На выходе та самая медсестра нас догнала. По виду нервничала. Сказала, что официально ничего дать не может, раз такое распоряжение начальства. Но, если нам интересны странные истории, она вспомнила одну.

Я поворачиваюсь к полицейской всем телом:
— Говори.

— Девять лет назад клиника попала в ситуацию, которую быстро «прикрыли». За полгода у них исчезли восемь младенцев. Все — новорожденные. Разные семьи. Случаи не тянулись друг за другом, а случались с промежутками: сначала один, потом два, потом четыре почти подряд. Кто-то поднимал шум, но, по ее словам, все быстро замялось на каком-то «высоком уровне». После этого клиника сменила охрану, установила новые пропускные системы, и почти весь ночной персонал сменили. Уволили даже тех, кто просто работал с бумагами.