Я снова смотрю на материалы по делу. Те самые, что гоняла по кругу весь вчерашний день, будто надеялась, что при двадцать шестом взгляде появится нечто новое. Подсказка. Догадка. Хотя бы намек.
Но нет. Только сухие факты. Только аккуратный печатный шрифт, ровный почерк и фотографии, которые уже не пробуждают эмоций, лишь одно только настойчивое ощущение, что я упускаю нечто важное.
Я действительно привела в полицию Джареда Санчеса — это так. Это мое достижение или поражение. Мой источник в картеле, мой выбор для сотрудничества. Но другие две жертвы… я не знала их. Не пересекалась ни в делах, ни в личном поле. Никогда не связывалась.
Так почему они? Впрочем, мне они не были посвящены, но все же были связана со мной одним этим только символом. Понять бы еще, что он значит.
Мой взгляд скользит в сторону, туда, где хаос захламленного столика уже принял форму живого существа. Среди бумаг и ненужных мелочей — папка по Смотрящему.
Именно она цепляет меня, будто намеренно. Папка лежит неровно, наискосок, словно только что упала. Или сама сдвинулась ближе.
Я замираю.
Тело реагирует быстрее разума. Меня передергивает, как от внутреннего тока. Сердце делает лишний удар. Пальцы сжимаются. Паника приходит мгновенно — как холодный всплеск в лицо, как четкое напоминание, что я не забыла.
Но и уходит это болезненное ощущение быстро.
Я еще здесь. Я выжила. Я закрыла то дело. Значит, справлюсь и с этим. У меня есть голова, руки, двойной эспрессо и часов шесть до запланированного выхода в участок. Этого более чем достаточно.
Пока жива — можно работать. Пока здорова — можно думать. Пока не упала — можно поднять других.
В тишине квартиры срабатывает автоответчик. Старенькая модель телефона, которой я не собираюсь изменять.
Он щелкает и включает запись: любимый способ никогда не брать трубку и не чувствовать вины. Я с детства знала, что если хочешь тишины — заведи себе стационарник с автоответом. Парадоксально, но в Нью-Йорке таких моделей все еще полно — возможно, из-за ностальгии. Возможно, потому что некоторым взрослым проще нажать кнопку, чем слушать свой собственный голос в мобильном.
— Привет, милая! — голос мамы звучит одновременно бодро и натужно. Она делает вид, что все всегда хорошо, потому что не умеет иначе. — У нас с Мэттом все в порядке. Мы наконец-то поменяли машину, представляешь? Сестра твоя, ну, ты же знаешь наверное уже, она пошла на стажировку. Юридическая фирма, приличное место. Может, хоть у нее будет все нормально.
Я не отвечаю, не двигаюсь, даже не моргаю. Может, хоть у нее будет все нормально…
Папка по Смотрящему все еще лежит рядом. Материалы по текущему делу — передо мной. Где-то посередине между ними — моя вина или моя иллюзия контроля.
Слышу, как монолог мамы заканчивается словами «…ну, ты там держись, ладно?» и писком уходит в тишину.
Мой кофе давно остыл. Я делаю два быстрых глотка, не чувствуя вкуса, и вглядываюсь в бумагу. Важно сосредоточиться, только это сейчас имеет значение.
День тянется бессмысленно.
Я вчитываюсь в бумаги, как будто в них может быть нечто, что я просто упускаю из виду, но строчки все также молчат. Фотографии не дают новых деталей. Распечатки вызывают раздражение. К полудню я успеваю трижды перебрать имеющиеся досье, дважды потерять мысль, один раз пролить воду и съесть половинку вчерашнего круассана, уже чуть резинового.
Информация остается неподатливой.
Я ищу связи между жертвами и не нахожу. Сравниваю места, привычки, знакомства — ноль продвижения. Как будто их объединило нечто вне логики. Или кто-то, кто знает меня лучше, чем я готова признать.
Телефон звонит в почти в час дня.
Не домашний — мобильный, рабочий. Единственная причина, по которой я еще не выкинула его в Гудзон.
На экране: «Рэйчел».
— У нас новый труп, — говорит она без вступлений. Этим она мне всегда и нравилась, такая же, как и я, увлеченная работой, неготовая тратить драгоценное время на всякую ерунду. Голос ровный, но с ноткой, от которой внутри все чуть сжимается от нехорошего предчувствия. — Он снова постарался для тебя, Ара.
— Ты уверена?
— Более чем. Подготовься. Это не из приятных. Я уже на месте, пришлю адрес.
Связь обрывается.
Все внутри сразу становится слишком четким и конкретным. Как будто день, который был расфокусированной серой массой, внезапно прорезается острой гранью. Все равно размышлять и тянуть время теперь некогда.
Я вскакиваю со своего импровизированного рабочего места.
Рука сама тянется к креслу, к джинсам, которые я бросила туда сразу после покупки на прошлой неделе.
Резким движением обрываю бирку, слышу легкий треск картона и пластика. Натягиваю. Серую домашнюю футболку заправляю внутрь, движения резкие, сосредоточенные.
Хвост на затылке. Черный кожаный плащ — старый, мягкий, будто уже сам знает, как обволакивать плечи. Кожаные ботинки — удобные, проверенные.
Материалы по делу смахиваю со стола в сумку, не разбирая. Захватываю новую бутылку минералки, по пути отпивая прямо на ходу. Холодная, резкая, как плевок в лицо — именно то, что нужно.
На выходе ногой захлопываю дверь, замок щелкает за спиной.
Я уже не дома. Я — в деле.
Но как бы я ни была погружена в него, к такому не готовишься.
К этому невозможно подготовиться.
Ни к одному телу. Ни к одному лицу, навсегда оставшемуся один на один с пустотой.
Но тяжелее всего — когда это касается детей. Даже косвенно.
Рэйчел встречает меня у входа. Кивок, и мы уже проходим внутрь.
Квартира одна из тех, что редко видишь своими глазами, разве что на обложке интерьерного журнала. Светлая, просторная, с высокими окнами, французским текстилем и мягкими цветами в отделке. Здесь все про вкус, про комфорт. И про деньги, конечно же, про очень-очень большие деньги.
И в этом безупречном уюте теперь повсюду чужие следы. На мраморном столике полицейская папка, на полу у кухни — следы от чьих-то ботинок, слишком грубых для этой квартиры. Пара чемоданчиков криминалистов у входа.
Еще немного выбивается из интерьера здесь — игрушки. Бесконечные игрушки, которые встречаются на каждом квадратном метре. Детские книжки на журнальном столике, мягкий заяц на подоконнике, кукольный домик в углу. Но все расставлено по местам, ничего не валяется. Здесь раньше был порядок, и, кажется, любовь.
Раньше здесь было как-то иначе, а теперь мертвое тело лежит на диване в гостиной. Простыня накрывает фигуру, но ничего не скрывает по-настоящему. Из-под ткани выбивается изящная рука с тонким браслетом и идеальным маникюром. Светлый локон, слишком живой, чтобы быть частью мертвого. И поза — будто она просто прилегла отдохнуть.
Слишком тихо. Слишком красиво.
Я не спрашиваю — только смотрю.
Рэйчел, как всегда рядом, чуть впереди. Указывает взглядом на дальнюю дверь. Оказывается, там в детской, ждет дочь жертвы с домработницей.
— Она была здесь? — спрашиваю почти шепотом.
Рэйчел не говорит, только кивает.
Во рту пересыхает, я сдержанной сглатываю, по привычке:
— Я поговорю с ней. Позже.
Рэйчел снова молча кивает. Ее лицо гладкое, нейтральное, эмоций оно никогда не выражает. Но я знаю наверняка — ей тоже тяжело.
Я делаю шаг назад. Мне нужно успокоиться, нужно быть той, кого они хотят видеть. Той, кто действительно может помочь.
Взгляд снова падает на руку, потом на белый локон, идеально чистую подушку. Все не к месту. Как и смерть в этой квартире, где все кричит о жизни.
Я отрываю взгляд от простыни и заставляю себя вернуться в дело. Дышу медленно, как учили врачи и особенно мой психиатр. Думаю последовательно. Потому что кто-то должен.
— Что известно? — голос уже стал ровнее, не такой сдавленный, как минуту назад.
Рэйчел сразу отвечает. Она всегда держит информацию под рукой, но голове, не на бумагах:
— Жертва — Лора Мелтон, тридцать пять лет. Бизнесвумен, владела косметической компанией. Специализировались на уходе за кожей, омолаживающих процедурах, чуть больше года назад запустили линейку уходовой косметики. Компания шла уверенно, без скандалов, без долгов.
— Дочь?
— Восемь лет. Имя — Эмма. Обычная школа, без частного статуса. Она была в своей комнате. Не проснулась, ничего не видела, ничего не слышала, — Рэйчел чуть понижает голос. — Домработница пришла утром, как обычно. Нашла тело, вызвала полицию, и осталась с девочкой, чтобы не дать ей столкнуться с… этим. Она же разбудила Эмму, оставила ее в комнате, держала подальше. Мы уже с ней поговорили, она вменяема, понятна, проверена.
Я киваю. Вся процедура знакома, слишком привычна, вопросы — стандартные.
Как будто можно найти утешение в процедурности.
— Мужа нет, — продолжает Рэйчел. — И вообще — никого. Родителей нет, братьев-сестер нет. Сейчас опрашиваем соседей, сотрудников, друзей — если они есть. Пока пусто. Но это все — не главное. Главное… — она делает паузу, чуть слишком долгую. — Главное ждет тебя на кухне.
Я морщусь:
— Что может быть важнее того, что здесь уже есть?
Рэйчел не отвечает. Только чуть поворачивается, делая шаг в сторону кухни и приглашая меня туда.
Я остаюсь на секунду, просто чтобы лишний раз вдохнуть и сосредоточиться. Тело остается на диване. Девочка все еще в спальне. Убийца наверняка где-то рядом, уже сделал второй шаг в мою зону.
Если это снова обо мне, как утверждала Рэйчел, то теперь счет уравнять будет сложнее — слишком жестокое преступление, слишком неподходящая жертва, чтобы можно было ее как-то оправдать.
Я иду на кухню, как во сне. Медленно, вразнобой, будто ноги мои принадлежат кому-то другому. Подсознание уже кричит, что я увижу там — еще до того, как глаза поймают детали. И все же иду, потому что назад уже нельзя, отступать поздно.
Свет в кухне заливает все вокруг: дневной, слепяще-яркий, почти стерильный. Все кажется чистым, продуманным, дизайнерским — до той секунды, пока взгляд не поднимается выше стола.
На стене, прямо напротив огромного окна, розовым маркером выведена его подпись. Маленький круг, перечеркнутый вертикальной линией, а под ним — ломаная, будто обрывистая короткая молния.
Я замираю как на жуткой грани дежавю. Как если бы кто-то вскрыл старую, не до конца затянувшуюся рану. Опять этот символ, но теперь он появился слишком скоро. Убийца не делает даже пауз, он не просто на шаг впереди, он еще идет слишком быстро.
У стены валяется сам маркер, крышка слетела. Он еще не до конца высох, значит, убийца оставил его совсем недавно. Почерк — тот же. Уверенный. Медленный. Почти нарочитый.
Я отвожу взгляд и вижу холодильник.
На нем, под круглым магнитом с логотипом какой-то приятной пекарни, один-единственный лист бумаги.
Обычная офисная распечатка, шрифт крупный, жирный, а поверх него все тем же маркером две фразы:
«Я знаю, что ты поймешь, Ара. Мы смотрим с тобой в одну сторону».
В груди неприятно сжимается, как будто меня вежливо и безнадежно позвали обратно в ад — туда, откуда я выбралась живой. И все, что я когда-то сделала, снова стало поводом для нового риска.
Я уже знаю, что ничего больше тут не найду. Ни отпечатков, ни следов, ни случайной пылинки. Ни одной царапины на полированной поверхности кухонной реальности.
Он подошел слишком близко и при этом все еще держит дистанцию, будто играет в шахматы, где я даже не вижу доски.
Голова начинает ныть где-то у виска. Сначала едва заметно, потом — с устойчивой навязчивостью. Терпимо, но ощутимо. Как будто кто-то стучится изнутри, не громко, но методично.
Я медленно опускаюсь на пол, опираясь спиной о дверцу холодильника. Металл прохладный, гладкий, и, пожалуй, впервые за весь день — нейтральный. Ничего не хочет от меня, ничего не ждет.
Так меня и находит Рэйчел.
Она не задает вопросов, не делает резких движений, просто смотрит с высоты своего роста и тихо говорит:
— Иди домой, Ара. Мы все пришлем. У тебя будет время, ты разберешь все спокойно. Ладно?
Я не спорю. Я не из тех, кто легко сдается, но и не из тех, кто прячет бессилие за показной яростью. Сейчас я просто не управляю этим. Почти ничем.
Но кое-что все еще могу. Хоть что-то.
Я вытаскиваю телефон, легко касаюсь экрана, набирая сообщение:
«Кай, я приеду. Сейчас».
Не потому что мне что-то от него нужно, а потому что могу. Еще могу контролировать хоть что-то в своей жизни.
Кай открывает дверь не сразу, будто проверяя, кто там, или просто ленится. Когда открывает, я уже почти разворачиваюсь, чтобы уйти.
На нем только спортивные брюки. Тело влажное, свежее после душа, пахнет чем-то мятным и прохладным. Волосы еще мокрые, тянутся тонкими прядями к ключицам. В одной руке — пластиковое ведерко с шоколадным мороженым, во второй — ложка.
— О, — говорит он, растягивая слова и попутно облизывая ложку. — Ты быстро.
Потом добавляет, отступая внутрь:
— Заходи. Угощение не допрос, но тоже освежает. Будешь?
Я захожу, разуваюсь машинально, иду следом, ничего не говоря.
Кухня у него на удивление аккуратная, тут всегда приятно находиться. Я беру из ящика ложку, без лишних слов сажусь напротив входи. Кай протягивает мне ведерко — я копаюсь в поисках кусочков шоколада, как будто это способ пробраться внутрь себя.
Он присаживается сбоку, садится почти прижимаясь ко мне, все еще лениво и будто рассеянно, как будто ему все равно.
— Ну, как успехи у нашей лучшей в городе? — кивает на меня. — Допросила, вычислила, поймала?
— Тело, — говорю я, между ложками, наполненными десертом. — Еще одно.
Он молчит, потом все-таки уточняет:
— Кто-то из картеля?
Я качаю головой:
— Просто женщина. Мать. Тридцать пять лет. У нее осталась маленькая дочь.
Слова звучат глухо, как сквозь вату. Я снова жадно зачерпываю мороженое. Холод бьет в небо.
Кай сдвигает бровь:
— А как же Санчес? Информатор, которого грохнули под носом у всех?
Я просто пожимаю плечами:
— Пока не знаю.
И снова — в мороженое. Этот вкус — единственное, что сейчас не врет.
Кай наблюдает за мной с видом, будто пытается понять, в каком я состоянии — и стоит ли делать то, что он почти собрался сделать. Но не делает, не сейчас, хотя я и не знаю, что он планировал.
И мы просто молчим. Две ложки. Одно ведерко мороженого.
И слишком много пустоты между строк.
Когда молчание становится слишком назойливым, наполняющимся моими громкими мыслями, я опускаю ложку на столешницу. Раздается металлический звон, короткий, глухой, как выдох. От тающего мороженого остается темный след: заметная капля, неровная, расплывчатая, как отпечаток чего-то неназванного. Кай не одобрит, но плевать.
Я поворачиваюсь к нему:
— Поцелуй меня.
Кай поднимает взгляд, не удивленный, но выжидающий. Уголки губ чуть приподнимаются:
— Ага. Значит, я тебе нужен только ради одного?
— Поцелуй меня, — повторяю, тише, но без колебаний.
Он откладывает ведерко в сторону, ложка остается торчать под углом, как флаг перемирия. Потом встает, неспешно, спокойно, как будто не сомневался, что все придет к этому.
Приближается ко мне, подает руку. Я беру ее — пальцы в его ладони тонут, как будто в чем-то теплом и прочном. Он помогает мне встать, движение легкое, но намеренное. Его рука скользит к плечам, снимает плащ, аккуратно, почти с нежностью, и кладет его на спинку стула.
А потом он целует меня.
Без слов, без торопливости, как будто у нас впереди бесконечная ночь, бесконечная жизнь, которой на самом деле нет.
Я расстегиваю свои джинсы сама, нарочито медленно. Не для того, чтобы соблазнять, а чтобы просто позволить себе быть неспешной. Позволить происходить моменту. Кай лишь помогает — стягивает ткань с бедер, пальцы скользят по коже, и он снова смеется, легко, почти ласково.
— Обычно девушки хотя бы пытаются подготовиться, — говорит он, наклоняясь ближе. — Надевают кружево, что-то заманчивое. А ты пошла дальше. Пришла вообще без белья.
Я едва улыбаюсь только уголками губ. Поворачиваюсь к нему, касаюсь его лица, позволяю взгляду задержаться на его губах:
— Если тебе что-то не нравится, я могу уйти.
Он смотрит на меня чуть дольше, чем надо бы, но ничего не говорит. Просто подхватывает под бедра, будто я ничего не вешу, и сажает на стол. Камень столешницы холодный, но я этого почти не чувствую. Он тянет за пояс своих штанов, сбрасывает их — быстро, будто бы между нами не должно быть ничего лишнего.
Я не шевелюсь, просто сижу и дышу глубже, чем обычно.
И позволяю себе на секунду отключиться: никаких мыслей, никаких следов, тел, рапортов.
Только тепло. Контакт. Он.
И я. Живая я.
Он не спрашивает, останусь ли я. Не делает вид, что хочет большего. Не предлагает мне оставить зубную щетку или выбрать сторону кровати. Не спрашивает, все ли со мной в порядке, и это меня только радует.
Просто сидит рядом, дышит ровно, доедает уже растаявшее мороженое ложкой из ведерка, как будто между нами не случилось ничего особенного.
Я тоже ничего не говорю. И не потому, что нечего сказать, а потому что любое слово будет лишним.
Когда поднимаюсь, он бросает взгляд — короткий, скользящий по телу без попытки удержать.
Я одеваюсь и почти сразу набрасываю плащ, не торопясь. Прячу волосы все в тот же высокий хвост.
Уже поворачиваюсь к двери, но решаюсь озвучить свои действия вслух, просто чтобы обозначить границу:
— Я домой.
Он кивает, но даже не встает со стула. Я подаю ему его штаны, валяющиеся у моих ног и выхожу из квартиры.
Это мой выбор — вернуться в привычную тишину. В пространство, где все мое под рукой, даже одиночество.
Где бессонница не враг, а постоянный собеседник. Где можно лежать, не закрывая глаз, и снова и снова перематывать все в голове — от тела на диване до надписи на холодильнике.
Раньше я не могла слишком долго находиться дома, меня постоянно тянуло на работу, в поле, в самую гущу событий. Но теперь дом стал единственным местом штиля посреди бурлящего океана. И хотя я не готова была признать это вслух, штиля мне сейчас хотелось больше всего на свете.
Третья глава
Иногда голос проникает в сон так мягко, что ты не успеваешь понять, просыпаешься ли на самом деле или просто переходишь на следующий уровень сновидения. Он не рвет тишину, не зовет тебя отчаянно по имени, не режет слух тревогой. Он просто возникает в пространстве, как будто всегда в нем и находился.
Такой голос разбудил меня.
Глубокий, мужской, спокойный до холодка. Приятный почти до нелепости, с этой почти театральной плавностью, но не игрой, а чем-то врожденным и отточенным до совершенства.
В нем не было ярких эмоций, только выверенная интонация, как в добре, за которым угадывается тень.
— Доброе утро, Ара, — он говорил медленно, с едва заметным нажимом на мое имя. — Ты ведь уже ждала моего звонка?
Я не сразу поняла, откуда исходит звук. Комната была темной, как будто ночь отказалась уходить. На секунду показалось, что я не одна, и сердце, вздрогнув, ударило так резко, что заглушило рассудок.
Потом дошло: автоответчик. Тот самый, устаревший, что я забыла выключить. Тот, который обычно никогда не работает. Не должен работать, но последнее время звучит слишком часто.
Я села, не включая свет. Ноги касаются пола, холодного и реального.
Внутри еще не страх, что-то другое. Как будто предвкушение и едва уловимое ощущение, будто кто-то все это время стоял где-то рядом и просто ждал, пока я проснусь.
— Ты ведь слушаешь, да? — продолжил голос. — Мне казалось, ты будешь злее. Но, может, это тоже о тебе кое-что говорит.
Я подошла к столу, медленно, почти осторожно, и сняла трубку.
Пальцы дрожали от странного напряжения, которое не поддавалось объяснению. Как будто тело знало, что делать, еще до того, как я приняла решение.
— Кто ты? — спросила я. Голос вышел ровным, слишком ровным.
— Ты же знаешь. Просто не хочешь себе признаться, — повисла отчетливая пауза. — Или хочешь, но не можешь. Это нормально. Это естественно.
Он говорил, как будто мы знакомы. Близко, давно, почти интимно, без пошлости, но с этим неуловимым оттенком доверия, который невозможно подделать.
Именно он меня выбрал. Не случайно, не потому что я была назначена на дело. Скорее, я была назначена лишь потому что он хотел, чтобы это была я.
— Почему она? — я не отрываюсь от стены, к которой прижалась спиной, как будто она может защитить. — Почему мать? Что сделала она?
На том конце — тишина, но не пустота. Он дышит, слушает, подбирает слова, как хирург — скальпель нужного размера.
— Ты ведь все равно бы задала этот вопрос, — наконец говорит он. — Не потому, что тебе интересно, потому что ты должна.
— Отвечай.
— Она не была матерью. Только образом. Я избавляю ото лжи. От иллюзий. От боли, которая продолжается годами и передается по наследству.
— Ты убил ее за что-то, что она сделала? Или за то, кем она не была?
— Это одно и то же.
У меня пересохло во рту. Слишком много мыслей, они шумят, мешают слышать интонации, спрятанные между строк. А именно там самое важное.
— Ты хочешь, чтобы я тебя поняла? Или чтобы я тебя поймала?
Легкий смешок. Не насмешка — одобрение.
— Тебе всегда нужно все разделить. Свет — тьма. Жертва — палач.
Он замолкает на пару секунд, и я чувствую, как в паузе слышится движение. Почти отчетливые мысли, его внутренний выбор. И в конце концов он произносит:
— Проверьте ДНК девочки.
У меня щелкает где-то внутри, я замираю:
— Что с ней?
— Ничего. Именно в этом и дело, — он произносит следующее медленно, как будто смакуя, — девочка не ее дочь. Никогда не была. Ее выкрали из больницы в день рождения. Ты знаешь, как это бывает.
Мурашки пробегают по коже. Он знает, что я начну проверять. Он знает, что у меня есть ресурсы, связи, воля.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что ты подходишь. Потому что ты смотришь, как я, Ара. И потому что, если кто-то может понять — то ты.
На секунду мне становится не по себе. Как будто кто-то встал вплотную, наклонился, прошептал в самое ухо.
Я знаю этот голос. Не конкретно его, но узнаю в тембре, в дыхании. В мысли, вложенной между словами. Он похож...
На кого?
Он перебивает тишину, словно прочитав мои мысли:
— Он бы меня понял, кстати. Твой брат.
Меня ударяет, как током. Холодно, четко, по всему телу: от ключиц до кончиков пальцев:
— Ты не знаешь его.
— А ты — знаешь?
Он почти ласков и почти жесток, уверенно балансирует на грани этих чувств.
— Мы еще поговорим. — говорит он и резко вешает трубку.
Только тогда я замечаю, что мои пальцы онемели от напряжения, а на ногтях белые дуги от того, как сильно я сжала трубку.
Я проверяю автоответчик: записи нет, история вызовов пуста. Официально никакого звонка не было. Но он был, и я чувствую: будет снова.
Я приезжаю в участок раньше, чем хотела. Спать все равно не получалось, а сидеть дома, вглядываясь в глухую тишину телефона, казалось пыткой. Поэтому я здесь: с чашкой кофе, в той самой серой рубашке, которую не переношу, но все равно надеваю, когда нужно выглядеть «в порядке».
Рэйчел ловит меня у кофе-машины, сталкиваясь со мной почти лбом в лоб.
— Ты жива, — произносит она тихо и напряженно.
— Ага, — я отпиваю слишком горячий глоток. — Знаешь, он позвонил.
— Что?! — Рэйчел срабатывает, как дрессированный пес, почуявший искомое: замирает и, не спрашивая, уходит быстрым шагом, чтобы подать сигнал о находке.
Я даже не успеваю ничего объяснить, но, впрочем, это и не нужно.
Через семь минут я сижу в кабинете начальника, и все трое — Штерн, Рэйчел и Джереми — смотрят на меня так, будто у меня на лбу проступила гравировка «носитель тайного знания».
— Ты что, черт возьми, творишь, Найт?! — голос Штерна гулко разносится по кабинету. Он не кричит, но давит, ломает тоном и взывает к совести. Так говорят, когда не хотят слушать оправданий, заведомо обвинив собеседника во всех грехах.
Я стою у окна, скрестив руки:
— Он бы дозвонился в любом случае.
— Ты не имела права брать трубку.
— Если бы не взяла — вы бы не узнали, что он звонил вообще.
— Это не повод! — голос Штерна всегда звучит резко, но сейчас — особенно, будто я оскорбила лично его. — Убийца выходит на связь, а ты устраиваешь с ним домашний уютный диалог без единой попытки зафиксировать звонок!
