Рэйчел сидит рядом, руки на коленях, сжатые. Она будто и на моей стороне, и готова в любой момент перейти на сторону начальника.
Джереми стоит у стены напротив, молчит, но напряжен до скрипа зубов. Косится на меня, я чувствую взгляд, острый, колющий. Ему уже давно не нравится то, как я себя веду и кем я стала после Смотрящего.
— Все, — отрезает Штерн. — С этого момента прослушка. На все: рабочий, личный, даже на служебный планшет. Все каналы, все входящие и исходящие. Хочешь работать — работай по правилам.
— Делайте, — я просто согласно киваю. Он смотрит, как будто ждал сопротивления. А я ничего не чувствую. Ни гнева, ни страха, ни злости. Внутри — ровно. Холодно. — Только он не попадется.
— Почему это? — вопрос звучит уже скорее раздраженно.
— Потому что он не идиот.
Повисает пауза, и вот тут я делаю шаг вперед, в центр внимания, и меняю само настроение этой беседы.
— Звонок не был бессмысленным, — говорю спокойно. — Он дал наводку на жертву, на девочку.
Штерн щурится:
— Какую еще наводку?
Рэйчел и Джереми тоже не понимают о чем речь.
— Сказал проверить ДНК девочки. Из дела вчерашнего убийства одинокой матери.
— И?
— И я думаю, он оставил нам крючок.
— На что ты намекаешь?
— Что девочка может оказаться не той, за кого ее считают. Возможно, она — пропавший ребенок.
— Есть основания?
— Есть убийца, который все заранее просчитывает. Он не бьет наобум. И он знал, что мы начнем копать. Если проверить ДНК — можно узнать не только, кто девочка, но и почему убили ее мать.
Штерн выдыхает резко, как человек, которому сорвали пятничный вечер и берет в руки телефон:
— Это Штерн. Срочный запрос на ДНК-сверку по ребенку из дела Б-17. Все базы — федеральные, межгосударственные, архив пропавших. Нет, не в понедельник. Сегодня. Пусть хотя бы часть сверки запустят до ночи. Да, понимаю, пятница. Меняйте график.
Он бросает трубку.
— Все. Возьмут образец в срочном порядке. Если ты ошиблась, Ара — это будет на твоей совести.
— Если не ошиблась — тоже, — говорю я тихо.
Он ничего не отвечает.
Весь оставшийся день я сижу за своим столом. Экран светится пустой карточкой дела, не заполненной до конца. Строки нашего с убийцей диалога плывут, я не перечитываю. Я слышу, как щелкают клавиши у других, как кто-то чиркает ручкой, как Джереми разговаривает по внутренней связи, но не поднимаю головы.
Чувствую на себе взгляды: не прямые, скорее скользящие. Те, что вроде как случайные, но каждый — со смыслом. Они не верят или верят слишком сильно. Или боятся. А я просто продолжаю работать. Делаю вид, по крайней мере.
Время тянется, как пережженная резина.
Когда часы переваливают за девять, в коридоре уже тише. Большинство коллег ушло домой. Открываются двери, и из-за перегородки выглядывает стажер, торопливо зовет:
— Ара, вас Штерн к себе.
В кабинете снова пахнет крепким кофе и чужой усталостью. Штерн не встает, просто указывает глазами на стул.
— Садись.
Я сажусь.
Он протягивает мне очень тонкую папку, на ней только номер запроса и печать лаборатории.
— Совпадение. Девочка — пропавшая девять лет назад из роддома в Нью-Джерси. У нас есть ее ДНК с той стороны, родители сдали образцы тогда, по протоколу.
Я пролистываю документы. Вижу фотографии, дату рождения, копию заявления об исчезновении, имена родителей, контакты, старые, может, уже неактуальные. Полиция тогда обыскала все, но девочку не нашли. И вот — она здесь, в этом огромном городе. Жила под чужим именем, с чужой женщиной до вчерашнего утра.
— Где она сейчас?
— У соцработников. В приюте, временно, пока не найдут биологических родителей.
Я перевожу взгляд на Штерна:
— Я хочу с ней поговорить.
Он оценивающе прищуривается:
— Это не допрос.
— Я знаю. Я не буду ее пугать. Но если она что-то видела, что-то слышала. Может, убийца знал ее настоящую семью. Может, он наблюдал за ними давно. Она могла быть целью. Или свидетельницей. Или... — я замолкаю, потому что вариантов слишком много, а слов — мало.
Штерн молчит, потом коротко кивает:
— Завтра утром. Я договорюсь. Но без давления, без откровений.
— Разумеется.
И только когда выхожу в коридор, понимаю, что руки у меня дрожат. Не от страха. От тяжести. Потому что теперь все стало не просто личным, а связанным с собственным детством. А значит еще более болезненным и сложным.
В участке тишина, только редкие голоса ночной смены и шелест бумаг за перегородкой. Я возвращаюсь к своему столу, неся папку, как будто она весит килограммы, сажусь, щелкаю мышкой, открываю досье отца девочки, затем матери. Решаю не ждать утра, а сама пишу короткое сообщение соцработникам: официальное, ровное, с формулировкой «по срочной необходимости». Через пару минут приходит ответ: «Если успеете до 23:00 — приходите. Девочка еще не спит. Но ненадолго».
Я смотрю на часы: успеваю.
Начинаю собирать материалы, только то, что может пригодиться. Фото из роддома, старое дело о похищении, распечатку анализа ДНК. Аккуратно складываю в папку. Руки двигаются машинально, а мысли — нет.
Она восемь лет жила с женщиной, которую считала матерью, а теперь осталась одна. В чужом здании, с чужими взрослыми, которые улыбаются слишком часто и говорят слишком мягко, как будто это спасает.
Я помню, каково это, когда никто не приходит. Когда каждый вопрос про родителей заканчивается паузой, в которой слышишь только себя. Когда ты делаешь вид, что тебе все равно, потому что иначе расплачешься.
Меня спас мой брат. Он никогда не говорил «я вместо них», но был. Просто был рядом.
Я не знаю, кто будет рядом с этой девочкой. Но если сейчас я сделаю что-то не так — она это запомнит.
Выхожу в коридор. Навстречу идет Рэйчел с чашкой кофе в руках. Она останавливается, оглядывает меня:
— Ты к ней?
— Да.
— Одна?
— Так будет лучше.
Она чуть хмурится, но не спорит:
— Будь осторожна.
Я киваю, иду к лифту. В груди — нехватка воздуха не от страха, а от того, как легко все рушится. Восемь лет. Одна ночь. Один звонок.
И все заново, все мое прошлое возникает перед глазами.
Приют самый обычный. Серые стены, тусклые лампы. Пахнет вареным мясом и детским шампунем. Охранник у входа зевает, кивает мне, не вставая. В коридоре встречает соцработник — женщина лет сорока, в простом кардигане и с усталыми глазами.
— Она не спит, — она говорит сразу, без приветствий. — Просто лежит. Иногда разговаривает с собой. Очень спокойная девочка. Пугающе спокойная, если честно.
Я только киваю. Дверь приоткрыта — толкаю ее, захожу.
Девочка сидит на кровати, босиком, в пижаме с какими-то мультяшными животными. Светлая, худая, волосы стянуты в небрежный хвост. Она смотрит на меня спокойно, не удивляясь и не настораживаясь. Только изучающе, будто пытается вспомнить, где мы встречались.
Я присаживаюсь на корточки у края кровати:
— Привет. Я Ара. Можно я с тобой немного поговорю?
Она кивает, потом, после паузы, вдруг уточняет:
— Ты не из тех, кто будет говорить, что все будет хорошо?
Я чуть улыбаюсь:
— Нет. Я не умею так врать.
Девочка будто бы одобряет это. Поворачивается, берет со столика лист бумаги и протягивает мне.
На нем рисунок, совсем детский, неровный, сделанный цветными карандашами. В центре — перечеркнутый круг. Под ним — много маленьких кривых разноцветных молний. Я уже слишком знаю этот символ.
Моя рука замирает:
— Это ты нарисовала?
— Это снилось, кажется, — говорит девочка просто, будто объясняет, почему солнце круглое. — Часто.
— Ты рассказала об этом маме?
Она пожимает плечами, смотрит куда-то в сторону.
— Она говорила, что это — ерунда. Что я много фантазирую. И что настоящие сны не бывают страшными.
Я медленно сажусь на край кровати:
— А ты как думаешь?
— Думаю, она не любила меня. Просто боялась остаться одной. Так говорила ее подруга.
Я смотрю на девочку, и вдруг вспоминаю, как в шесть лет стояла в коридоре приемника, ждала, пока «взрослые все решат». Как воспитательница говорила кому-то за дверью: «У нее странные глаза. Ни разу не заплакала. Даже когда забрали брата».
И как внутри все дрожало от ужаса, но снаружи — только тишина.
— Как тебя звали дома?
— Мэй. Но это не мое имя. Она говорила, что придумала его, когда увидела меня первый раз. Сказала — в мае же родилась, пусть будет Мэй. Я в апреле родилась. Нашла бумагу в ящике. Там было написано.
— А как ее звали? — тихо спрашиваю я. — Ту, кого ты звала мамой?
— Грейс. Грейс Андерсон. Не хотела, чтобы я звала ее иначе. «Мама» — звучит глупо, говорила она.
Я едва не моргаю. Только теперь складывается: Грейс Андерсон — имя последней жертвы. Убийца не соврал, он знал.
Девочка снова смотрит на меня, на этот раз будто сквозь:
— Он спас меня, да?
Я не знаю, что ответить. Не могу и не хочу врать, но и правду озвучивать нельзя. Губы двигаются, но во рту неприятный привкус лжи и осознания. Потому что я понимаю: она не говорит «убийца». Она говорит — «он», как о ком-то знакомом. Как о ком-то, кого видела во сне. А, может, не только во сне.
Я встаю.
— Все будет... — начинаю фразу с запинкой.
Но девочка смотрит с легкой усмешкой, и я замолкаю. Потому что врать я и правда не умею.
Машина едет сама. Не в буквальном смысле, конечно, но я не помню, как выехала со стоянки. Не помню, как свернула на трассу. Руки на руле держу машинально, взгляд направлен вперед, но не всматриваясь в детали. Как будто дорога и я — это одно и то же. Как будто мы уже знаем, куда ведет этот маршрут и из чего он состоит.
Радио молчит. Телефон в кармане тяжелый, как ошибочно выпущенная пуля. Я не включаю ни то, ни другое. Слов слишком много. Но молчания хочется больше.
«Он спас меня, да?»
Я слышу это снова и снова. В голосе девочки не было ни восторга, ни страха. Просто — уверенность. Как будто ей не нужно подтверждение. Как будто она уже приняла, что зло — это не всегда тот, кто убивает. И что добро — это не всегда тот, кто спасает.
Я вспомнила себя. Ту, маленькую, с тонкими руками и в слишком большом свитере, которую никто не забирал. Не потому, что забыли — потому что не хотели. Приемная семья появилась не сразу. До этого были коридоры, светящиеся лампы, молчаливые женщины в халатах и запах антисептика, который я потом годами ненавидела.
Мне тоже когда-то никто не сказал: «Ты теперь в безопасности». Просто в какой-то момент одно страшное закончилось и началась другая форма тишины.
Я не знаю, что значит быть спасенной, я умею только выживать.
Фары машин снуют мимо. Чужие лица мелькают за окнами машин, кто-то зевает, кто-то разговаривает, кто-то держит руку на плече пассажира. Нормальная жизнь продолжается где-то за пределами моей жизни.
А у меня — новая точка в деле. Новый символ, нарисованный детской рукой. Новый шрам, который не видно снаружи. И одна фраза, которую я слышу теперь в голове голосом того, кто звонит мне по ночам:
«Ты все поймешь».
Может быть.
Но мне уже не хочется понимать. Хочется просто выдохнуть хотя бы на секунду. Один раз расслабиться без ощущения, что кто-то следит, кто-то дышит мне в затылок, кто-то перебирает чужие сны и чужие детства, чтобы решать, кому жить, а кому — нет.
Я включаю поворотник, машина поворачивает в мой квартал, двигаясь домой.
И впервые за долгое время я думаю: а что, если он прав? Что, если я смогу понять его?
Четвертая глава
Я захожу в квартиру, не включая свет. Старая привычка — проверить, все ли на своих местах, прежде чем позволить себе расслабиться и выдать свое присутствие в квартире. Но сейчас дело не только в привычке, просто темнота меньше давит, чем пустота.
Обувь скидываю, не глядя, оставляя рядом с порогом. Куртка скользит с плеч и повисает на крючке так, будто кто-то другой ее повесил здесь и забыл. В кухне тихо. В спальне тоже. Даже холодильник молчит, как будто затаился, чувствуя, что мне нужно это беззвучие. И все равно оно, такое необходимое, давит на мысли.
На кухонном столе мигает крошечный красный огонек — автоответчик. Я смотрю на него, как на чужую вещь. Кажется, не трогала его вечность. Ни одна часть меня не рассчитывает услышать что-то важное. Но пальцы уже тянутся к кнопкам, не спрашивая разрешения у мозга.
— Может, он звонил. Может, все-таки решил связаться повторно. Это важно для дела, — говорю себе вполголоса, будто произношу заклинание для оправдания.
Звучит механический щелчок, потом долгая пауза и после нее — неприятный писк.
Сообщений нет. Ожидаемо пусто.
И все равно что-то внутри колет от разочарования, как будто я все-таки надеялась услышать сообщение, хотя сама до конца в этом и не призналась. Надеялась хоть на слово, на тень звука, на дыхание. На то, что он захочет еще раз связаться со мной.
Это — ради дела. Только ради него.
Я повторяю себе это снова и снова, пока сама не начинаю в это верить и забываю о том, как сильно мне хотелось бы разобраться в мотивах такой борьбы со злом. В мотивах и способах…
Я сажусь за стол, чуть отодвигая чашку, в которой еще утром был кофе, но теперь осталась только грязная тень на дне. Открываю папку с новыми собранными материалами, документы шуршат, как сухие листья: чужие имена, чужие жизни, чужая ложь. Биография Грейс Андерсон вылизана, как витрина дорогого бутика. Безукоризненное резюме, стабильные выплаты сотрудникам, активное участие в благотворительности. Только нестыковки все-таки торчат из этого идеального образа, если знать, куда смотреть.
Я листаю медицинские отчеты, справки, подписи соцработников на проектных документах, благодарности от политиков. Среди них попадается знакомая фамилия. Где-то я ее уже точно видела. Я копаюсь глубже в своей памяти и вспоминаю: это имя всплывало в старом архивном деле, которое мы так и не раскрыли. Тогда пропала девочка, почти совершеннолетняя — исчезла после встречи с этим самым чиновником. Дело тогда захлопнулось, как гроб.
Я кладу фотографию Грейс рядом с ее налоговой историей и выписками из медцентров. Все аккуратно, стерильно, слишком гладко, чтобы быть правдой. Она не была просто женщиной, решившей стать матерью. Она точно знала, что делает, была частью чего-то системного. Частью торговли людьми. И, что еще ужаснее, детьми.
Голова начинает нудно гудеть — как всегда, когда я слишком долго держу все в себе. Я откидываюсь на спинку стула, провожу пальцами по лбу и вдруг вспоминаю голос брата. Сухой, усталый, но с той странной усмешкой, которая всегда предшествовала чему-то тяжелому:
— Некоторые двери полиция не открывает. Даже если из-за них пахнет мертвечиной.
Он знал. Он уходил на глубину, в которую я пока только заглядываю. И, может быть, именно там он и остался.
Он тогда еще был подростком, только-только подобравшимся к совершеннолетию, но уже тогда утратил веру в справедливость…
Я собираюсь вернуться к записям, но не возвращаюсь. Мозг будто проваливается в вату. Голова опускается, щекой я утыкаюсь в край папки. Руки соскальзывают с бумаг. Пустая кухня, теплый свет лампы, приглушенный гул города за окнами — все это укачивает, как детская колыбельная.
Сон приходит без предупреждения, без образов, без боли, без следов реальности. Просто темнота, мягкая, как плед. И я ухожу в нее с облегчением, будто ненадолго выныриваю из чужой жизни. Потому что каждый сон, в котором нет страха, — это подарок. И я не знаю, когда проснусь, но впервые за много дней мне все равно.
Утро пятницы наступает мягко и ненавязчиво. Кажется, это одно из самых моих приятных пробуждений за последнее время. Город просыпается вместе со мной, но еще неохотно. Я выгладываю в окно, и замираю на несколько мгновений, рассматривая влажный асфальт, следы от шин, мусор, подхваченный ветром, который играет с ним, как с чужими письмами. В участке я не спешу, вместо суеты направляюсь туда, где, как ни странно, по-прежнему можно найти правду между строк.
Архивный отдел всегда пахнет плесенью и старой бумагой. Женщина за стойкой узнает меня — мы с ней пару раз сталкивались, когда я вытаскивала материалы по исчезновениям начала двухтысячных. Она кивает молча, и я прохожу к терминалу, запрашивая все дела, где хотя бы упоминалась Грейс Андерсон, ее клиника или сотрудники.
Вначале все как по учебнику. Биографии все также вылизаны, там ничего нового. Карьеры — последовательные, отчеты — образцовые. Медицинская страховка, прописка, даже счета: у каждого, чье имя я нахожу, скучная, безупречная жизнь, соответствующая заявленному уровню. Но именно это и странно. Слишком много стерильного. Как будто существование жертвы и окружающих ее людей построено по шаблону, чтобы не за что было зацепиться.
Я копаю глубже. Вытаскиваю реестры фондов, в которых она когда-то числилась волонтером. Медицинские центры, куда она якобы ездила с проверками, но, по факту, эти поездки никак не отражены в ее рабочих отчетах. Больше того: она посещала один и тот же частный госпиталь минимум трижды за последние восемь лет. Госпиталь, официально занимающийся анонимными родами и «медицинским сопровождением сложных случаев».
В бухгалтерской базе всплывают странные транзакции. Небольшие, разбросанные, как будто случайные, но их отправители повторяются. Частные лица, не связанные с основной деятельностью Грейс. Одно из имен — опять тот самый чиновник, что уже попадался в старом деле о пропавшей девушке. Второе — женщина, владеющая сетью частных клиник за городом. Третье…
Я записываю все в блокнот. Эти имена не всплывают на поверхности, но они все-таки выныривают время от времени и цепляют мое внимание.
В какой-то момент я замечаю: руки дрожат, как будто тело чувствует напряжение раньше сознания. Весь этот список имен не про убийство, он про систему. Сложную, глубокую, будто трещины в асфальте, которые ведут вниз, к канализации, полной костей.
Меня никто не дергает, никто не ждет в участке, и в этом есть что-то правильное. Потому что теперь я хочу добраться до конца прежде, найти разгадку раньше, чем он снова позвонит. Прежде чем он скажет, кого «спасать» следующим.
В участке привычно, почти успокаивающе пахнет уставшими людьми, кофе и гарью от старого кондиционера. Уже поздно, вечер — время, когда большинство разъезжается, оставляя здание почти пустым, под контролем незаметной ночной смены. Я откладываю материалы на своем столе, захватив только самые конкретные документы, подхожу к двери и на секунду замираю: внутри что-то сомневается. Но потом все-таки стучу.
Через несколько минут мы с ребятами сидим в кабинете Штерна. Начальник устало откидывается на спинку кресла, руки сцеплены в замок. Джереми с непроницаемым лицом, но пальцы у него постукивают по колену, нервно, но четко, будто метроном. Рэйчел молчит, но держится рядом, как всегда, когда хочет не дать мне уйти слишком далеко.
Я раскладываю на столе распечатки. Копии архивных дел, список имен, фотокопии постановлений, которые когда-то так и не привели к арестам.
— Это не просто совпадения, — говорю я. — Слишком много дел. Пропажи новорожденных, младенцев. Большинство из больниц, роддомов. Почти ни одно не раскрыто.
— И почти ни одно не стало громким, — добавляет Рэйчел. — Все либо «внутренние расследования», либо «технические ошибки учета».
Штерн перелистывает страницы медленно, с каменным лицом. В какой-то момент поднимает глаза:
— И ты думаешь, Грейс Андерсон была в этом замешана?
Я пожимаю плечами.
— Как минимум либо частично, либо точно была в курсе. У нее связи с клиниками, с частными фондами. Подозрительные транзакции. И девочка — та, что у нее жила — похищена из роддома. Все совпадает. Слишком на поверхности. Слишком гладко.
— Может, она просто не знала, — говорит Джереми. — Или ей сказали, что ребенок от матери, отказавшейся официально. Такое тоже бывает.
— Бывает, — киваю я. — Но он знал. Тот, кто ее убил — знал. И, может, поэтому девочка жива. Может, он действительно спас ее.
Повисает тишина. За окном сирена скорой проползает по улице, отдаленным воем.
— Ты хочешь сказать… — начинает Штерн, но я перебиваю:
— Я не оправдываю убийство. Но мы не можем закрыть глаза на то, что за ним может быть спрятано. Мы идем по следу, который он проложил. Значит, он ведет куда-то. И, черт возьми, если там дети — я хочу знать.
Рэйчел опускает взгляд, но кивает. Штерн молчит, тянется за телефоном. Джереми продолжает стучать пальцами: отчетливо, глухо. Словно отсчитывает, сколько еще можно держаться, прежде чем все это рухнет.
Когда я выхожу из участка, город уже погружается в вязкую, густую тьму, в которой даже уличные огни выглядят уставшими. Пятничный вечер — это иное время для большинства, момент расслабления, для кого-то обещание передышки, бокала вина, голосов на кухне, запахов еды и телевизора фоном. Но не для меня. Для меня это лишь переход из одного режима тишины в другой, чуть более персональный, чуть более незащищенный.
Я сажусь в машину и поворачиваю ключ в замке зажигания. Радио включается автоматически — фоновый шум, к которому я давно привыкла и который раньше был ничем, просто слоем между мной и внешним миром. Но сегодня этот слой вдруг становится проницаемым: голос ведущего — мужской, глубокий, чуть глуховатый, будто приглушенный — задевает что-то внутри, скребет по нервам, заставляет напрячься, как будто мышцы запоминают, где именно болело в прошлый раз. Это не он. Я точно знаю, что не он. Но тембр слишком похож, интонации слишком точны, и мне приходится усилием воли напомнить себе: это просто человек, читающий новости. Просто голос, вынырнувший из эфира. Просто совпадение.
Я делаю звук чуть тише, но не отключаю совсем, как будто надеюсь, что он все же заговорит, скажет что-то между строк, что-то, что услышу только я. И в то же время боюсь именно этого. Внутри поселилось странное напряжение, с которым невозможно ни бороться, ни договориться — оно просто есть. Оно сидит в груди, в руках, в горле. Оно становится дыханием.
Когда я приезжаю домой, в квартире встречает комфортная темнота, как будто кто-то заботливо погасил все огни заранее. Я не включаю свет сразу. Только телевизор: первой кнопкой, на автомате, как будто спасаюсь не от одиночества, а от собственного ума, от мыслей, кружащих вокруг одной мысли о том, что он есть, он существует. Он рядом, где-то в этом городе, и он говорит со мной. И все, что происходит сейчас — это не наша охота на него, а его игра со мной.
На экране мелькают лица, кадры, движущиеся картинки, и все кажется настолько бессмысленным, что хочется выключить звук. Но я оставляю все, как есть, пусть болтают, пусть кричат, пусть смеются. Я сижу и смотрю, не видя ничего. Прислушиваюсь — не к словам, не к сюжетам — к голосам и их звучанию.
И снова раздается щелчок. Я почти бессознательно нажимаю на автоответчик. Старая машинка на тумбочке рядом с креслом все еще включена. Все еще жду нового звонка.
Но там пусто, как и обычно.
Но каждый раз, когда я нажимаю кнопку, я лгу себе. Говорю: вдруг что-то упустила. Вдруг не заметила сигнала. Но на самом деле я надеюсь. Надеюсь, что он все же заговорил снова. Что не исчез. Что оставил мне что-то, хотя бы фразу, хотя бы паузу, в которой можно услышать дыхание.
Но ничего нет.
Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Город за окнами шумит, дышит, живет своей жизнью, а я сижу в собственной голове, в своем теле, и думаю только об одном — как он это сделал. Как он узнал. Как мы пошли туда, куда он, возможно, хотел нас привести с самого начала.
Он словно уже стал частью моей памяти, моего слуха, моей интуиции.
Теперь, когда я слышу мужской голос — на радио, в лифте, в магазине — я вздрагиваю, ищу знакомое, прислушиваюсь. Вглядываюсь в людей, даже если не вижу их лиц. Я не просто слушаю, я ловлю. Я охочусь, как он охотится.
