Первая глава
Он лежит рядом, разгоряченный, тяжело дышит, кожа блестит от пота, а в глазах все еще тлеет вожделение. Кай всегда такой: настойчивый, дерзкий, уверенный, будто все держит под контролем. Даже меня. Особенно меня.
Я отворачиваюсь к стене. Простыня сползает, обнажая плечо, но мне все равно. Холодный воздух ласкает разгоряченную кожу, и все во мне хочет замереть, остановиться хоть на мгновение, чтобы не чувствовать это пресыщение, эту опустошающую близость, обычно ничего не дающую: ни искры, ни покоя. Только быстрое удовольствие, в котором я постоянно пытаюсь найти что-то большее.
— Ты снова ускользаешь, — лениво говорит он, проводя пальцами по моей пояснице.
Я не отвечаю. Плавно встаю, тянусь за рубашкой, оставленной у кровати, и слышу, как он шумно выдыхает. Наверное, устал от моего молчания. Впрочем, я тоже.
— Может, на этот раз останешься? — Кай спрашивает меня почти нежно, но я прекрасно знаю, что это притворство. Он не может быть нежным, просто не умеет.
— А зачем? — отвечаю, не оборачиваясь. Мои пальцы дрожат, когда застегиваю пуговицы, и в итоге я одеваюсь слишком медленно, почти ритуально. — Все, что нужно, мы уже сделали.
— Иногда мне кажется, что ты из стали, Ара.
— Ну, тебе кажется.
Он замолкает, как всегда не переходя грань этого момента — между раздражением и возбуждением. Мы слишком похожи: амбициозные, острые, привыкли пробивать дорогу кулаками и холодным взглядом. Только он все еще верит, что внутри нас что-то осталось, поэтому не хочет ломать эти отношения. А я давно не уверена в том, что по-настоящему жива.
Телефон вибрирует на тумбочке. Я поднимаю его, не спеша. Рэйчел, старший детектив, отдел убийств. Странно, я ведь на больничном. Они обещали месяц. Обещали…
— Что? — отвечаю коротко, на длинные приветствия нет сил.
— Убит Джаред Санчес.
Имя гудит в ушах, как выстрел.
— Ты уверена?
— Он. Сюрприз в кармане: клочок бумаги с твоим именем.
Мир как будто сжимается до одной точки. Потолок, простыня, запах чужого тела — все блекнет. Остается только голос в трубке и биение собственного сердца, как глухой барабан.
— Жду тебя через тридцать минут. И, Ара… — пауза звучит слишком отчетливо. — Это не совпадение. Адрес выслала.
Кладу телефон обратно, поднимаю с пола трусики.
— Неужели работа? — спрашивает Кай, садясь, тело его все еще тянется ко мне.
— Да.
Я отворачиваюсь, но комната будто плывет на секунду. В глазах темнеет — резко, как будто кто-то выключил свет. Чувствую короткий неприятный импульс — он отдает в глаз и глубже, в сам мозг. Словно системы организма стабилизируются. Но это не страшно, так бывает. Особенно после перенапряжения. Тем более после секса.
Я делаю вдох, глубокий, сосредоточенный. Стараюсь не показать, как бешено заколотилось сердце. В груди все сжалось, будто не хватает воздуха, но я уже знаю, как это назвать. Паническая атака. Остаточное явление после ранения.
Я справляюсь. Всегда справляюсь. Но каждую чертову минуту напоминаю себе, что моя голова больше не совсем моя.
Сейчас, правда, все проходит легко. Одно только угрожающее мгновение, которое тут же отступает, возвращая мне меня.
— Почему вызвали тебя? Ты же на больничном? — возмущается мужчина, но я то знаю, что это не из-за чувства беспокойства за меня, а из-за желания контролировать все интересные дела самому.
Я надеваю черный кожаный плащ, тот самый, который ношу уже много лет — с потертыми краями, немного грубый, немного тяжелый, как воспоминания. Закрываю за собой дверь в квартиру Кая, спускаюсь вниз, и улица обрушивается на меня гулом Нью-Йорка: влажным, шумным, живым.
Я снова в деле. Только на этот раз кто-то играет лично со мной.
Переулок на Бруклин-авеню встречает запахом гари и канализации. Свет от фонарей выхватывает из темноты размытые силуэты полицейских, сигнальные ленты дрожат на ветру, как нервные пальцы. Я выхожу из машины, и воздух тут словно гуще — плотный, будто напитан чем-то тяжелым. Смертью или, как минимум, страхом.
— Ара, — Рэйчел кивает мне с угла, лицо хмурое. Она не здоровается — просто отходит в сторону, давая пройти. Значит, все действительно серьезно.
Тело Джареда накрыто черным мешком, но мне и не нужно видеть его лицо — я помню. У него была привычка громко чавкать, когда ел. И слишком мягкий голос для тех дел, в которых он варился. Информатор. Мелкий жулик, который вдруг решил, что может быть чем-то большим или лучшим.
— Как его нашли? — я присаживаюсь у мешка, ловлю взгляд судмедэксперта.
— Жильцы услышали выстрелы, но никто не вышел. Пять выстрелов, две пули в голову, три — контрольные по корпусу. Работали чисто. И...
Он не договаривает. Только подает мне зип-пакет с уликой.
Листок. Мятый, но уже расправленный руками коллег. Почерк крупный, чуть угловатый.
«Для Ары. Он был гнилью».
Сердце сбивается с ритма. В горле вяжет чего-то брезгливого и слишком личного.
— Шутка какая-то? — спрашиваю слишком хрипло.
Рэйчел молчит. Она не думает, что это шутка.
На секунду все сдвигается со своего места, шум переулка заглушается, дыхание сбивается. Чувствую скачок давления, резкое изменение пульса. Тело вспоминает, каково это — когда твое тело пробивает пуля, когда мир проваливается в черноту, а потом возвращается к тебе через боль и тишину.
Я впиваюсь пальцами в ближайшую стену. Просто стою, пока не отпустит, и мир вокруг не перестанет кружиться.
Считай. Дыши. Пять — четыре — три…
Проходит. Почти.
— Бумагу всунули в карман после. Уже после убийства, она торчала совсем на виду, — говорит кто-то из криминалистов за спиной.
— Камеры? — снова бросаю короткий вопрос Рэйчел.
— Только в дальнем углу. Уловили свет фар и тень, силуэт человека в капюшоне. Ни лица, ни номера машины. Все профессионально.
Конечно. Слишком профессионально для того, кто знал, где именно Джаред будет. Он ведь собирался на встречу с нами, с полицией. Во время лечения я перестала работать с ним напрямую, но информацию он все также приносил исправно, просто уже другим контактным лицам.
Я поднимаюсь. В углу лежит гильза. Чистая, без отпечатков, ее еще не успели упаковать, как улику. Но на стене, чуть выше уровня глаз — странный знак. Почти незаметный, очень спешно выцарапанный чем-то острым, но вполне конкретный и чужеродный, как будто ему тут не место.
— Что это? — спрашиваю Рэйчел.
Она качает головой:
— Пока не знаем. Но кое-что любопытное... Такой же символ был на мешке с телом, найденном три месяца назад в Бронксе. Тоже бывший дилер. Тоже ушел «на чистую». И, вроде, еще одно похожее дело было у Джереми.
Что-то сжимается в груди. Это может быть не просто убийство, а зачистка информаторов полиции.
И тела эти теперь посвящены мне.
Это угроза или предупреждение? Или что-то куда более извращенное? Попытка привлечь мое внимание?
В этот момент я чувствую, что меня уже втянули. Не потому, что Джаред был связан с нами. А потому, что убийца считает, что я теперь часть его игры. Может, уже не просто часть, а конкретная цель.
А если он прав?
— Ты вызвала подмогу? — говорит Рэйчел, сдержано кивая в сторону улицы.
— Нет, конечно, не люблю толпу на месте, — отвечаю сухо, на эмоции нет сил. — Я и так не уверена, что убийца не наблюдает тут за нами, зачем еще зрители.
Я выхожу из переулка. Туман над крышами, серо-белый, как дышащий призрак. Пахнет влажным асфальтом, старой кровью и бензином. В переулке пусто.
И тут я вижу его — «подмогу», про которую спросила Рэйчел.
Он идет медленно, как будто не торопится, но точно знает, куда направляется. В темно-синей куртке поверх футболки, с привычной наглой походкой человека, которому нечего бояться.
Кай.
— Ты чертовски быстро узнал о трупе, — говорю я вместо приветствия.
Он на секунду замирает, потом улыбается, как будто все это — просто совпадение:
— Шел мимо.
— Правда? Мимо трупа моего информатора? В заброшенном квартале, где даже патруль не ездит?
— Найт, не обижайся. Я соскучился, — он подходит ближе, в голосе — ленивое мурлыканье. — После того, как ты так мило сбежала, я подумал, что можно сразу навестить тебя. Может, захочешь вернуться в постель?
Я стою неподвижно. Ни один мускул на лице не дергается. А внутри — шум, как в ушах после взрыва.
— Ты хочешь сказать, что шел ко мне домой и случайно наткнулся на место преступления?
Он не отвечает сразу. Только смотрит — как в той комнате, где я лежала под ним и верила, что это просто ночь. Что мы просто играем в игру без последствий.
— Может, я знал, где ты будешь, — тихо говорит он. — Может, у меня тоже был запланирован разговор с Джаредом.
Я резко вдыхаю и сжимаю кулаки.
— Кай, ты ведь не...
— Нет, — перебивает он. — Я не убивал его.
Голос спокойный. Но слишком четкий, как будто он репетировал это перед зеркалом.
— Но может кто-то захочет, чтобы ты думала иначе, — добавляет он. — Может, чтобы ты пошла по ложному следу. Может, чтобы ты пришла ко мне — снова.
Он делает шаг ближе.
И я чувствую, что от него все еще пахнет моим телом. Моим потом. Моим страхом.
Это сводит с ума.
— И что мне теперь с тобой делать? — шепчу едва слышно, словно самой себе. — Послать подальше? Или снова трахнуть?
Он улыбается:
— Ты же знаешь, что эти два пункта не обязательно исключают друг друга.
Я делаю шаг назад. Потому что все во мне хочет остаться с ним и опять попробовать забыться. А нельзя. Да и не получится.
— Исчезни отсюда, Кай. Пока я не передумала. Иначе скажу твоему руководству, что наркоконтроль лезет, куда не следует.
Он послушно уходит, это ведь не его дело, его не вызывали на место. Уходит так спокойно, как будто вообще не собирался задерживаться или будто все уже сделал — и просто проверил мою реакцию.
И вот тогда я чувствую, как по спине бежит холод.
Потому что кто-то убивает, чтобы понравиться мне.
И он слишком хорошо знает, какие лица я запоминаю надолго.
Я не оборачиваюсь, пока не слышу, как полностью стихает звук его шагов по мокрому асфальту. Только тогда позволяю себе двигаться дальше — туда, где все должно обрести форму.
В скором времени я тоже покидаю место преступления, отправляюсь в офис, чтобы начать собирать этот странный пазл. С больничным я уже мысленно попрощалась, сразу стало очевидно, что преступление не первое и, наверняка, не последнее. И если все они связаны со мной, то меня теперь ждет не отдых и восстановление после очередной серии медицинских манипуляций, а долгие недели, если не месяцы, работы без выходных.
В офисе пахнет застарелым кофе и кондиционером. Флуоресцентный свет давит на глаза. Я стою, облокотившись на стол, и смотрю на имеющиеся фотографии.
Рядом с телом Джареда — аккуратно вырезанный символ. Маленький круг, перечеркнутый вертикальной чертой, и под ним — ломаная линия, как короткая молния.
— Все это становится похожим на почерк, — говорит Рэйчел, подвигая ко мне отчет судмеда по прошлому делу. — Убийство чистое. В первом случае, правда, одно точное движение, шея перерезана хирургически. Ни драки, ни шума. Орудие не нашли.
— Еще есть отличие, — кивает Джереми, еще один детектив в отделе убийств, с соседнего кресла. Он щелкает ручкой, нервничает. — В моем деле все сходится с этими двумя, кроме одного. Тогда жертва была адвокатом.
— А теперь — еще один наш информатор, — говорю я тихо.
Я бросаю взгляд на доску. Первое дело, полгода назад. Частный юрист, которого никто не особенно жалел. Потом — тишина.
Пару месяцев назад — труп в черном мешке, еще один информатор полиции, член наркокартеля. Тогда преступление сильно не заинтересовало никого, все списали на внутренние терки черных торговцев.
И вот — Джаред Санчес, бывший наводчик картеля. Продажный до костей, но стал сотрудничать. Я сама его завербовала.
— Он начал сливать информацию не так давно, — говорю вслух, будто собирая мысль по кусочкам. — Кто-то следил. Кто-то знал.
— Только своих мог сдать, — хмуро добавляет Рэйчел. — Значит, кто-то из них понял.
— Или кто-то из нас слил, — роняет Джереми.
Мы все замолкаем.
Я поворачиваюсь обратно к фото. Символ на стене вырезан аккуратно, насколько это возможно, почти нежно. Ничего больше вокруг, только эти довольно четкие линии. Как будто не просто убили, а подписали законченную картину.
— Это сообщение, — говорю я. — И оно не для картеля. Не для полиции.
— А для кого? — Рэйчел смотрит внимательно.
— Для меня, — отвечаю честно, как думаю сама. И чувствую, как холодно становится внутри.
— Ты думаешь, он оставил записку намеренно? — Джереми подается вперед, указывая на фото. — Или это спонтанная импровизация?
— Слишком чисто для импровизации, — отвечаю я и уже тянулась за планшетом, когда вспышка боли резко пронзает висок.
— Ара? — Голос Рэйчел прорезает туман.
— Все нормально, — шепчу я, но язык едва ворочается.
Мир дергается. На секунду все — фото, свет, даже дыхание Рэйчел — отдаляется, будто что-то меня выталкивает из тела и оставляет наблюдать со стороны. Я замираю, пытаясь ухватиться за поверхность стола, как за спасательный круг.
Пространство вокруг искажается до совсем неузнаваемых черт — как в кино, когда резко меняется фокус: люди говорят, двигаются, но до тебя доносится только гул. В висок почти по-настоящему вонзается что-то острое, будто кто-то ввинтил металлический стержень за глазом и медленно начал крутить.
Я почти всем весом навалилась на стол, ногти врезались в дерево.
Только не сейчас. Только не при них.
Мир двоится. На долю секунды мне кажется, что я снова в палате: теплый свет, стерильный воздух, и кто-то зовет по полному имени: не Ара, а Арабелла. То имя, которое звучит как насмешка теперь. Глупо, слишком изящно, чтобы принадлежать кому-то, кто на себе таскает такую память.
— Это снова...? — Джереми не заканчивает свой вопрос. Он прекрасно знает что со мной.
Я киваю и опускаю невидящий взгляд, выделяя себе ровно три секунды слабости. Только три.
— Все в порядке. Просто мигрень. Не выспалась.
Замечаю, как коллеги обмениваются взглядами. Ни слова, ни одного лишнего комментария — и в этом всегда была их особая сила. Ни жалости, ни нажима, только молчаливое присутствие. Они ждут, пока я вернусь в себя, а я — пока не перестанут дрожать руки.
— Слишком чисто, — продолжает Джереми мою мысль, глядя на фото с места убийства. — Ни одной зацепки, даже волоса.
— Значит, не импровизация, — тихо сказала Рэйчел, возвращаясь к снимку. — Он хотел, чтобы ты нашла это первой.
Я слышу все где-то на фоне, все еще пытаюсь совладать со своим телом, поэтому не отвечаю.
Это не просто мигрень, а тот самый выстрел. Снова.
Мир дрожит, плывет. Перед глазами не стол. Кровь. Стена в переулке. Снег на асфальте, серый, как прах. Шаги позади. И лицо, вынырнувшее из тьмы — бледное, искаженное, как у марионетки, которой сорвали нити. «Ты ведь всегда была ближе, чем остальные», — прошипел он тогда, и пуля вошла мне в голову, как будто я уже заранее знала, как она раскалывает мой череп.
— Ара? — голос Рэйчел выдернул меня обратно в настоящее.
Я снова возвращаюсь мыслями в участок. Сижу в своем кресле. Свет лампы полосит в глазах, зрение еще не восстановилось. Сердце грохочет, как в ту секунду, когда меня нашел отряд. Когда я еще жила — чудом, вопреки своим ощущениям и последующим прогнозам врачей.
— Ара, — поворачивается ко мне мужчина. — Нам не обязательно заканчивать сегодня.
— Обязательно, — с трудом ответила я. — Он говорит со мной, Джереми. И если я не отвечу, он заговорит с кем-то другим.
Я с усилием моргаю правым глазом. Левый реагирует с опозданием: с искусственным глазным имплантом веко не всегда успевало за телом. Глаз был почти идеален. Почти. Иногда я забывала о нем, даже в зеркале собственный взгляд казался обычным. Иногда — чувствовала слишком остро.
В груди все еще дрожит — тонко, как нитка на грани разрыва. Мне не впервой притворяться, что все хорошо. Я сделала это в тот день, когда проснулась с одной мыслью: я выжила. А потом сразу за ней пришла вторая: а если зря? Теперь притворство и этот вопрос преследуют меня всегда.
Полтора года назад я вела дело человека, которого СМИ прозвали Смотрящий. Он охотился за женщинами, разыгрывая перед камерами сцены смерти, как театральные пьесы. Каждое убийство было посвящением — с письмом к общественности, с личной меткой. Я шла по его следу десять месяцев. И когда, наконец, загнала его в ловушку, он успел выстрелить.
Пуля вошла в висок, задела кору, но не разрушила память. Я выжила. Меня спасли. Имплант появился, чтобы я могла вернуться, не потеряв собственную личность.
Но что-то внутри так и не восстановилось до конца.
— Все в порядке, — окончательно придя в себя, выдавливаю я. — Просто мигрень. Я в норме.
Рэйчел не верит мне. Джереми — тоже. Но все еще воздерживаются от комментариев. И за это я мысленно благодарю их.
— Ара, — сказал Джереми. — Если тебе нужно время...
— У нас его нет, — перебила я. — Он знает, кто я. И он хочет, чтобы я знала его. Чтобы я почувствовала. Это не просто подпись. Это приглашение. Адресовано мне.
Рэйчел поднимает глаза. Она не спорит — она чувствует то же самое.
— Значит, это дело станет личным, — тихо произносит она.
Я киваю.
— Уже стало.
Спустя много часов мы как будто не особо продвигаемся в этом деле. Отрабатываем необходимое, вроде движемся по задачам, но к пониманию не приближаемся,
Патрульные уже успели обойти свидетелей, поговорить с соседями, с теми, кто знал убитого. Кто-то сочувствовал. Кто-то радовался. Кто-то равнодушно пожал плечами. Ни одна из фраз не оставила следа. Только пустота и тишина, скучная статистика на бумаге без единой подсказки.
Я читаю рапорты, вглядываюсь в строчки, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Но все мимо. Все рассыпается. Каждое предположение — тупик.
— Иди домой, Ара, — говорит Рэйчел. — Все равно больше ничего не выжмем. Хватит на сегодня.
Я киваю, хотя внутри все сжимается. Хочется остаться. Хочется не сдаваться. Но тело говорит громче: боль в висках, в шее, в пояснице. Это явно мой предел сегодня.
Город глухой, как выдох. Еще не утро, но ночь уже отжила свое, оставив после себя пустоту, похожую на недопитую чашку — остывшую, никому не нужную. За последние сутки я совсем не успела поспать, нужно хотя бы попробовать наверстать упущенное.
Я выхожу из участка в мокрую тишину. Мелкий дождь липнет к лицу, не освежает — раздражает. Кожа натянута, как после ожога, мысли спутаны. Все это не кажется реальным. И слишком реальным одновременно.
Квартира встречает меня темнотой. Не уютной, как того хотелось бы, а пугающе пустой. Пахнет пылью и забытым вчера. Даже не включаю свет. Ключи звякают о полку, куртка соскальзывает на пол, ботинки остаются у порога. Я падаю на диван, не раздеваясь, просто роняю собственное тело с единственным желанием — лечь. Перестать держаться.
Но как только закрываю глаза, внутри что-то щелкает.
Сердце.
Бьется неестественно. Слишком быстро. Слишком резко. Как будто грудная клетка вот-вот треснет. Воздуха нет. Его просто нет. Дышать становится труднее.
Я сажусь. Не помогает. Все становится намного ближе ко мне. Слишком близко Стены, потолок, собственное тело — как будто давит со всех сторон.
«Ты в безопасности», — шепчу себе, но голос дрожит.
Пальцы холодеют. Грудь сжимает в тисках. Сердце колотится, будто я снова лежу в той подворотне. Тогда — простреленный череп, крики надо мной, кровь на ладонях. Сейчас — просто ночь. Просто квартира. Просто я.
Но тело не верит.
Я встаю. Хожу по комнате, как в клетке. Туда-сюда. Воздух. Мне нужен воздух. Открываю окно — и дрожу под потоком дождя, который заметно усилился к рассвету. Лицо мокрое, не получается понять, что это: дождевая вода или мои слезы.
Это не страх. Это не слабость. Это остаток чего-то, что я не смогла выжечь из себя. Словно кусок пули, который забыли достать из мозга и который теперь настойчиво напоминает о себе.
Паника отступает медленно. Я сижу на полу под окном, прислонившись к холодной стене, слушаю, как сердце сбивается с ритма и снова приходит в себя. Как будто я тоже возвращаюсь. По чуть-чуть. Очень медленно. Стараясь не спугнуть саму себя
Сон все равно приходит. Не потому что я готова к нему или совсем уж устала. А просто потому что больше нет сил не спать.
***
Также приглашаю вас в мой новый детектив «Бедная Лаура умерла дважды»: https://litnet.com/shrt/P7nE
Вторая глава
Я просыпаюсь в полной тишине, вокруг меня выключили вообще весь звук. Тишина зависает в воздухе, и я даже дышу осторожно, чтобы не потревожить кого-то, только не знаю кого. Себя, наверное.
За окном еще темно, и нет нужды смотреть на часы, чтобы понять: город спит, а я — снова нет. У меня снова сломанный сон. Либо проваливаюсь в забытье, как в омут, и не могу вынырнуть из сна сутками, либо вот так: вскакиваю до рассвета с ощущением, будто всю ночь кто-то незаметно дергал меня за нервы.
Сегодня — второй вариант. И, пожалуй, это даже к лучшему: у меня ведь есть веский повод встать пораньше. Есть дело, в которое можно провалиться с головой, в которое нужно провалиться.
Я опускаю ноги на пол и поднимаюсь. Все еще в той же рубашке, в которой пришла домой, мятой, с запахом чужого табака и моей усталости. Брюки тоже на мне. Ноги затекли. Я раздеваюсь уже по пути в ванную, оставляя одежду на полу возле спальни — комом, как сам вчерашний вечер. Недалеко валяется точно такой же ком одежды, оставленный там днем раньше.
В ванной я включаю воду на полную, и она, как и ожидалось, льется холодной. Это не наказание, просто необходимость, чтобы проснуться и хоть как-то настроиться. Дело не в настроении, просто пока тело остывает, разум медленно собирается в фокус, как если бы я физически заставляла себя думать. Я прислоняюсь лбом к кафелю, ощущая гладкую глянцевую поверхность под кожей, и позволяю себе еще несколько секунд стояния в потоке. Просто быть.
После душа накидываю серую футболку, длинную, аж до колен, как платье. Мягкая, до середины бедра. Ни белья, ни мыслей, сегодня мне нужен абсолютный домашний комфорт. А теперь требуется еще только кофе.
Кофемашина фыркает и гудит, будто раздражена, что ее разбудили слишком рано. Двойной эспрессо, минимум сантиментов. Пока ароматная жижа капает в чашку, я хватаю из холодильника бутылку холодной минералки и открываю ее о край раковины. Слышится приятный звон стекла о каменную поверхность, почти хруст сгибаемой металлической крышечки.
С кружкой кофе в одной руке и бутылкой в другой перехожу в гостиную. Там все на своих местах — или, точнее, не на местах. Низкий стол перед телевизором завален книгами, распечатками, папками. Вперемешку валяются стикеры, одна тонкая серебряная цепочка, резинка для волос, пустая чашка и фантик от протеинового батончика. Настоящее рабочее болото.
Я сгребаю все на одну половину, освобождая место. Что-то с глухим стуком падает на пол. Даже не смотрю, что именно, все равно вернусь к этому позже, а сейчас есть дела поважнее.
На свободную поверхность ставлю воду и кофе. Затем вытаскиваю из сумки материалы по новому делу, те, что еще вчера не отпускали меня даже по пути домой. Бумаги, фотографии, диктофон. Один взгляд — и внутри уже срабатывает что-то автоматическое.
Материалы по новому делу все еще пахнут полиграфией и чем-то медицинским. Снова вижу давно знакомое имя. Вижу лицо моего информатора — его я уже не забуду.
Пора работать.
