Точка возврата

Серега висел у меня на хвосте на сухих баках. Останься он ждать мое кресло в полярной ночи — сожрал бы остатки керосина и ушел на дно со мной. Хороший мальчик. Идеальный ведомый. Мертвая статистика устава этого не поймет.

— Не успел оценить риски развития ситуации, товарищ полковник, — говорю я уставным языком, глядя ровно ему в переносицу. — Приоритет отдал спасению материальной части согласно пункту 4.2 инструкции экипажу.

Зимин долго смотрит на меня. Взгляд старого кадровика, который похоронил больше народу, чем патологоанатом окружного госпиталя. Он видит мою ложь насквозь, рентгеном просвечивая черепную коробку, но молчит. Ему тоже есть что терять.

— Матчасть... — он усмехается углом рта, отчего глубокая складка у носа становится похожа на шрам от ножа. — Ладно. С этим понятно. Герой хренов. Живи пока. А теперь скажи мне другое. Что это? — Он достает из красной папки второй лист. Фотография со спутника. Черно-белая, зернистая, плохого разрешения. На ней мой силуэт — маленькая белая запятая в небе. И след от маневра уклонения. Ломаный зигзаг, невозможный для патрульного полета. — Вот этот пируэт. Координаты шестьдесят девять двадцать, долгота пятьдесят восемь десять. Ты заложил восемь единиц положительной перегрузки там, где шел чистый воздух. Радары НАТО были в ста километрах к весту. Оптических искажений атмосферы метеоспутник не зафиксировал. Тебе просто показалось, что в тебя летит ракета класса «воздух-воздух», да? Галлюцинация от гипоксии мозга?

Я смотрю на ломаную линию своего маршрута. Со стороны это выглядит красиво. Идеальный противоракетный вираж «ухудшение захвата». Но я помню то состояние. Тот холодный пот, выступивший на спине под комбинезоном за секунду до маневра. Запах озона во рту, хотя маски не было. И абсолютную, животную уверенность, что справа-сверху на нас падает смерть. Я тогда даже не думал. Просто дёрнул ручку. Тело среагировало быстрее мозга, как у зверя, который чувствует землетрясение за минуту до толчков. Я вышел из того виража с перегрузкой, от которой кровь отлила от глаз и на мгновение потемнело в визоре. А когда вернулся в горизонталь — небо было пустым. Ни ракеты, ни самолёта, ни даже птицы. Только спокойная, безмолвная чернота за бортом. Я тогда подумал, что схожу с ума. Но сейчас, глядя на этот снимок, я понимаю: я не ошибся. Что-то там было. Просто оно было невидимым для всех, кроме меня.

— Магнитная аномалия, — говорю я. — Блик от торосов дал засветку на теплопеленгатор. Рефракция света в условиях полярной ночи. Показалось.

— Воронцов, — Зимин подается вперед. От него несет дешевым одеколоном «Шипр», бессонницей и валидолом. — Я прикрываю твою задницу перед москвичами. Я пишу в предварительном отчете, что летчик первого класса совершил вынужденную посадку ввиду внезапного производственного брака. Взамен ты завтра в семь ноль-ноль идешь к психологу эскадрильи капитану Мезенцевой, сдаешь кровь на ферритин, магний и кортизол, и спишь восемь часов подряд. Без снотворного. Понял приказ?

— Так точно.

— Свободен. И приведи себя в порядок. Посмотри на себя в зеркало. У тебя руки трясутся так, будто ты медведя голыми руками душил, а потом пытался нитку в иголку вставить.

В коридоре штаба действительно холодно. Кондиционеры работают на реверс, пытаясь бороться с жаром серверных стоек криптографической связи. Я прислоняюсь лбом к металлической переборке. Металл обжигает кожу приятным, отрезвляющим морозом. Руки лежат вдоль швов. Пальцы мелко вибрируют. Амплитуда — миллиметр. Частота — герц десять. Неврологический шторм. Организм все еще уверен, что мы находимся в свободном падении, и пытается компенсировать нехватку опоры мышечными сокращениями. Я закрываю глаза на секунду и представляю, что я — не я. Что завтра не наступит. Что никто не придёт с приказом или вопросом. Но реальность возвращается вместе с гудением кондиционера и звуком чьих-то шагов за спиной. Я открываю глаза, выпрямляюсь и иду дальше.

Вечером приходит Игнатов. Человек-функция. Каменный мешок без окон. Пробка на стенах давит на уши глухотой. Лампочка над дверью гудит, выжигая сетчатку. Пот проступает на спине мгновенно, хотя здесь просто тепло. Сердце прыгает к горлу.

— Майор Воронцов, мы знаем про ваш диагноз, — начинает он без предисловий, постукивая дешевой пластиковой ручкой по ламинированному столу. На его бейдже нет имени, только штрихкод сотрудника администрации.

— Мы знаем ваш диагноз, майор.

— Какой именно? Аллергия на дураков в лампасах?

Он скалится. Мелкие, ровные зубы грызуна.

— Синдром выжившего. Обострение реактивного расстройства сна после инцидента с капитаном Орловым год назад. Вы тогда потеряли машину над тайгой в районе Братска. Катапультировались. Три дня ждали эвакуации при минус сорока. Ваш ведомый, старший лейтенант Сомов, погиб при пожаре на земле. Вы об этом помните?

Воздух в кабинете становится густым, как кисель. Лампа гудит громче, переходя на ультразвук. Запах озона сменяется запахом жженой хвои и авиационного керосина. Мозг услужливо подменяет реальность. Вместо стен с пробкой я вижу чёрные стволы сосен, освещенные фарами поискового Ми-8. Я вижу снег, который под ногами хрустит, как битое стекло, и слышу вой ветра, заглушающий собственное дыхание. Там было темно. Так темно, что я не видел собственных рук. Только звуки: треск горящего металла, далёкий лай собак и чей-то крик. Крик Сомова, который не успел катапультироваться. Я тогда шёл на его голос, как на маяк, проваливаясь в сугробы по пояс, но к тому времени, как я добрался, было уже поздно.

— Помню всё, кроме пожара, — мой голос звучит ровно. Горло пересохло. — Доктора говорят, мозг стер травмирующую часть визуального ряда. Защитная реакция высшей нервной деятельности.

— Мозг вас бережет, майор, — кивает Игнатов. Он открывает лежащую перед ним пластиковую папку. Внутри — мои энцефалограммы, кривые скачут, как кардиограмма загнанного зайца. — А нас беречь некому. Завтра утром инспекция будет проводить стресс-тест личного состава. Компьютерный симулятор воздушного боя серии «Адвайзори». До полного истощения центральной нервной системы. Биометрия полная. ЭЭГ, пульс, тремор, расширение зрачков. Если датчики зафиксируют у вас потерю концентрации или паническую атаку длительностью более трех секунд — отстранение от полетов. Автоматически. Приказ командующего округом. Без права обжалования.

Он придвигает ко мне бланк. Лист ознакомления. Синей шариковой ручкой уже вписаны моя фамилия и звание.

— Рекомендую принять седативные препараты сегодня ночью. Феназепам у медика есть. Графики должны быть ровными, как взлетная полоса. Нам не нужны инциденты на Северном флоте, пока решается вопрос о поставках новой партии двигателей пятого поколения. Вопросы есть?

Вопросов нет. Есть только понимание простой механики государственной машины. Система включила режим самосохранения. Ей не нужны герои. Ей нужны винтики с предсказуемым коэффициентом трения. Меня либо сделают идеальным роботом, подогнав химией показатели нормы, либо выбросят на свалку, признав профнепригодным. Третьего не дано.

Я беру протянутую ручку. Колпачок снимается с сухим щелчком. Чернила в стержне дешевые, синие, оставляют ворсинки бумаги на кончике. Расписываюсь в графе «С приказом ознакомлен». Чернила кажутся черными, как мазут, пролитый на снег.

Ночь я провожу в кубрике, лежа поверх одеяла. Сон не идет. Кровь гоняет феназепам по венам, тело тяжелое, свинцовое, но сознание ясное, острое, как осколок стекла. Я слышу, как за стенкой храпит техник из соседней комнаты, как где-то далеко завывает ветер, забиваясь в щели окон. Пахнет сыростью и машинным маслом — этот запах въелся в стены казармы за десятилетия. Я лежу, смотрю в потолок и считаю трещины. На двадцать седьмой трещине я перестаю считать и начинаю думать о завтрашнем дне. О том, что если провалю тест, меня спишут. Посадят за стол. Будут давать бумажки и отправлять на пенсию в сорок три года с формулировкой «по состоянию здоровья». И тогда я останусь один на один с этим небом, которое никогда не отпускает.

Потолок белый, в мелких трещинах крашеной штукатурки. Вместо трещин я вижу сетку прицела. Сон накрывает под утро. Липкий, медикаментозный. Снится не удар. Снится тишина стратосферы. И звук внутри ребер. Скр-р-р-р. Металл грызет металл там, где положено быть сердцу. Выбитый подшипник крутится всухую. Смазки нет. До клина остались секунды.

Я рывком сажусь на койке, хрипя. Феназепам превратил мышцы в кисель, но холодный шар в солнечном сплетении никуда не делся. Страх намертво примерз к диафрагме.

Утро начинается с криков дежурного. Я встаю. Суставы хрустят. Во рту вкус пепла. Я иду в умывальник, смотрю на себя в запотевшее зеркало. Под глазами синие круги, щетина за ночь пробилась сединой на висках. Я не узнаю этого человека. Он выглядит старше, чем я себя чувствую. Но это моё лицо, мои руки, моя спина с титановыми винтами. Я плещу воду в лицо, вытираюсь грубым казённым полотенцем и надеваю форму. Сегодня меня будут проверять на прочность те, кто никогда не смотрел вниз сквозь удаляющуюся землю. Перед выходом я на мгновение задерживаюсь у двери. Внутри — холодная решимость. Если я упаду, то упаду не один. Я не дам им списать Серегу. И, чёрт возьми, я не дам им списать себя. Я открываю дверь и выхожу в коридор, где уже слышны шаги и голоса — армейское утро начинается.

ГЛАВА 3

Сирена врывается в сон не звуком, а физическим давлением. Она выдавливает воздух из легких через плотно сжатые зубы и вибрирует прямо в черепной коробке, там, где всю ночь вращался воображаемый разбитый подшипник. Сердце подпрыгивает где-то в горле, делает три судорожных удара, прежде чем мозг успевает понять — это не боевая, учебная. Но тело уже реагирует: мышцы живота сокращаются, ладони мгновенно покрываются липким потом, а во рту появляется привкус металла. Сон слетает, как шелуха, оставляя только голую, острую реальность.

04:00 утра. Время «Ч». Самое подлое время суток для человеческого организма — фаза самого глубокого сна, когда температура тела падает до минимума, а кровь становится густой. Я открываю глаза и понимаю, что уже не сплю, что всё это происходит наяву. За окном кубрика — кромешная тьма, только слабый отсвет прожекторов пробивается сквозь заиндевевшее стекло. Где-то вдалеке лает собака — её голос кажется неестественно громким в этой тишине, которая взорвалась сиреной.

— Учебная тревога! Экипажам звена — готовность номер один! Форма одежды зимняя полевая! Голос дежурного по части ревет из динамика под потолком кубрика, перекрывая даже стихающий вой баззеров. Свет бьет по глазам люминесцентным ножом. Я сажусь на койке одним рывком. Мышцы спины простреливает болью — компрессионный перелом L1-L2 напоминает о себе каждый раз, когда тело переходит из горизонтали в вертикаль быстрее нормы. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Позвонки хрустят, отдаваясь тупым ударом в затылок. На мгновение темнеет в глазах, но я уже не обращаю внимания — это стало частью меня, такой же привычной, как утренняя чистка зубов.

Муравейник под током. Парни рвут кальсоны, матерятся.

Термобелье. Флис. Шланги ВКК-3М. Резина, алюминий, чужой пот. Костюм висит в шкафу мертвым пауком.

Натянуть ледяную шкуру на горящее со сна тело — чистый мазохизм. Холодная ткань впивается в кожу иглами. Пальцы пляшут. Молния визжит, грызет зубья. Пустые пневмокамеры уже сейчас давят свинцом на ключицы.

Застегнул клапан. Замер. Сердце лупит в ребра снаружи. Это не гипоксия. Это просто страх.
Курсантский мозг когда-то считал эту скорлупу космосом. Теперь это просто гниющее мясо внутри железа. Родное до тошноты.

Я справляюсь первым. Привычка быть впереди вбита годами службы. Застегиваю клапан гермошлема на горле. Резина уплотнителя впивается в кадык. Делаю первый вдох через маску КП. Воздух сухой, химический, с привкусом озона и отработанной углекислоты. Он царапает горло изнутри. Я закрываю глаза на мгновение, привыкая к этому вкусу. Во рту уже пересохло, и первый вдох только усиливает сухость. Но я знаю: через минуту организм привыкнет. Всегда привыкает.

Бегом к ангарам. Сорок метров открытого бетона.

Арктика бьет тараном. Минус тридцать пять. Воздух ищет щели в швах, выжигает легкие

Снег под берцами хрустит стеклом. Звук глотает наше дыхание.

Каждый шаг — гвоздь в титановые винты позвоночника. Лица нет — только ожог мороза на коже, которая давно стала льдом. Ресницы схватывает коркой. Видим только пятна габаритов сквозь белую муть.

Врезаюсь плечом в техника. Он даже не смотрит, машет варежкой. Кипящий муравейник выплевывает нас к капонирам.

Темнота полярной ночи здесь абсолютна. Небо затянуто низкой облачностью, ни звезд, ни луны. Мир ограничен конусом света от нашлемного фонаря и редкими прожекторами дежурного звена. Свет режет глаза, выжигая сетчатку после темноты кубрика. Спотыкаюсь о кабель заземления, брошенный кем-то поперек тропинки. Колено пронзает резкая боль, я на мгновение теряю равновесие, готовый упасть лицом в сугроб. Кто-то сзади хватает меня за шлейку спасательного жилета, не давая упасть лицом в сугроб.

— Крылья береги, командир, — хрипит рядом Орлов. Его лицо закрыто маской, видны только глаза, покрасневшие от ветра. В глазах нет страха, только злая веселость загнанного зверя. — Они тебе еще пригодятся сегодня днем, если эта бодяга затянется.

Я киваю, не в силах ответить. Горло перехватило от холода и внезапной благодарности. Серега всегда оказывается рядом в самый нужный момент. Даже когда я сам не прошу.

В кабине Су-57М тесно и привычно. Кресло принимает спину, обхватывает пневмокамерами бедра и живот, становясь жестким внешним скелетом. Запах кабины — мой личный сорт ладана. Нагретый пластик, авиационный керосин марки ТС-1, озон коронного разряда и едва уловимый сладковатый дух старой изоляции. Я сажусь, пристёгиваюсь, и на мгновение позволяю себе закрыть глаза. В этом кресле я чувствую себя в безопасности. Как ребёнок в колыбели. Странно, но здесь, внутри этой металлической скорлупы, я могу дышать полной грудью, даже если за бортом — смерть. Это единственное место на земле, где я действительно дома. Ритуал занимает сорок секунд. Щелчок карабина привязной системы. Тест кислородной системы — свист уходящего воздуха. Проверка герметизации фонаря. Пальцы двигаются сами, обходя сознание. Мозгу сейчас нельзя давать волю. Устав запрещает думать. Устав требует исполнять.

Запуск левого двигателя. Свист турбины нарастает постепенно, переходя в инфразвук, от которого крошится зубная эмаль и резонируют пломбы. Я чувствую вибрацию всем телом — она проникает сквозь костюм, согревает мышцы, заставляет кровь двигаться быстрее. Это знакомое, родное чувство. Машина оживает подо мной, дышит, рычит. Она говорит со мной на языке частот и оборотов. Правый молчит — он списан в резерв до выяснения причин комиссией. Мы идем на одном моторе. Нарушение всех инструкций безопасности при учебной тревоге, но полковник Зимин отдал приказ лично: летать на том, что осталось. Людей мало, машин меньше.

— Я — Громовержец всем бортам, — говорю я в эфир, нажав тангенту на ручке управления двигателем. Голос искажается вокодером, звучит механически. — Работаем вводную «Перехват цели во взаимодействии с ПВО». Цель высокоскоростная, высотная. Выход в зону пуска через двенадцать минут. Радиомолчание полное до визуального контакта.

Выруливаем на исполнительный старт. Огни ВПП утопают в молочной мгле поземки. Здесь снег никогда не бывает белым — он серый от угольной пыли котельной, желтой взвеси дизельных выхлопов и отсветов работающих радаров дальнего обнаружения. Полоса блестит, как река дегтя.

Взлет. Перегрузка мягко, но настойчиво вдавливает в ложемент. Внутренности стремятся занять место головного мозга. Мир сужается до перекрестия на лобовом стекле и цифр высотомера, бегущих вверх с неприличной скоростью. Я смотрю, как земля уходит из-под ног, как огни базы превращаются в крошечные искры, а потом исчезают вовсе. В такие моменты я чувствую себя по-настоящему живым. Когда под тобой — пустота, а над тобой — небо, которое можно потрогать руками. Набираем эшелон. Двадцать тысяч метров. Небо здесь фиолетовое, почти черное даже днем. Солнце висит над горизонтом тусклым, плоским блином, неспособным согреть даже мертвого. На этой высоте физика работает иначе. Скорость звука ниже, сопротивление другое. Машина идет плавно, словно парит в сиропе. Я делаю глубокий вдох через маску — кислород сухой, чистый, почти стерильный. Он пахнет ничем. Только железом и пластиком. И этим запахом я дышу уже столько лет, что, наверное, он уже въелся в мои лёгкие навсегда.

Идем боевым порядком «пеленг». Я ведущий, Серега слева-сзади, уступом. Наша пара — единый организм. Две тонны хрупкой человеческой плоти, запаянные в тридцать тонн титана, композитов и высокоточного оружия. На тактическом экране МФИ появляется отметка. Учебная цель. Имитация скоростного бомбардировщика условного противника. Скорость — Маха три. Высота — двадцать пять тысяч. Она выше нас. Всегда должна быть выше, чтобы усложнить задачу перехватчикам.

— Ворон, захват подтверждаю, — голос Орлова в ушах абсолютно спокоен, дыхания не слышно совсем — у него включена подача чистого кислорода. — Даллас пошел вверх. Игрушка твоя.

«Даллас» — это наша учебная ракета. Тепловой имитатор без боевой части. Просто кусок железа, который должен доказать автоматике самолета, что мы умеем попадать. Мой палец тянется к боевой кнопке на РУС. Палец немеет. Кровь отлила от конечностей еще на рулении, оставив их бледными восковыми культями.

И тут мир ломается. На стекле шлема вспыхивает предупреждение. «Облучение Хдиапазоном. Захват БРЛС противника». Иконка мигает ядовито-красным, пульсируя в такт моему сердцу, которое пропускает удар. Еще один. Третий. Это невозможно. Физически невозможно. Учебная цель — это просто кусок пенопласта с тепловым маячком, запущенный с Ту-95МС десять минут назад. У нее нет активного радара подсветки. Нет энергии, чтобы пробить нашу защиту. Но индикатор горит. Ярко-красным. Прямо по курсу, чуть справа. Где-то в слепой зоне мертвой воронки сканирования наших собственных станций. Я смотрю на этот мигающий значок и не верю своим глазам. В голове проносится мысль: «Это конец. Они всё-таки нас нашли. Наша учебная тревога оказалась реальной». Сердце пропускает удар, второй, третий. В ушах звенит, мир сужается до этой красной точки. Я пытаюсь заставить себя думать, анализировать, но тело уже приняло решение.

Инстинкт старше мозга.

РАКЕТА! ВСЕМ РАЗВОРОТ! ОТСТРЕЛ! — ору в эфир. Радиомолчание идет к черту.

РУС в упор. Педаль в пол. Шесть G вбивают в ложемент. Кровь уходит в пятки. ППК шипит с опозданием. Стальные лаги пережимают бедра, выдавливая плазму в грудь. Еще доля секунды — сосуды в глазных яблоках лопнут. Машина визжит. Обшивка стонет ультразвуком. Металл плачет от усталости. Темнота по краям зрения. Желчь в горле. Проглатываю. Руки живут своей жизнью. Мясо помнит то, чего не знает голова. Выживание на рефлексах.

Тень мелькает справа. Огромная, быстрая, заслоняющая жалкое северное солнце. Серая молния перечеркивает фиолетовый купол неба. Иллюзия? Мираж? След инверсии пролетевшего метеорологического зонда? Или они действительно подвесили настоящий истребитель на учебный вылет? Вывожу машину из виража. Пот заливает глаза внутри маски, смешиваясь со слюной. Датчики температуры кабины сходят с ума — от резкого перепада высот и напряжения электроника греется, включая аварийное охлаждение. Ледяной воздух из вентиляции обжигает колени сквозь ткань ВКК.

— Ворон, какого хрена?! — врывается в наушники голос руководителя полетов полковника Зимина. Он сидит на вышке КДП, пьет чай и видит наши метки чистыми точками на зеленом экране. Для него это цифры. Для меня — попытка выжить. — Ты сорвал контрольную точку! Даллас ушел впустую! Расход БК зафиксировать!

— Была активная работа радара, — пытаюсь отдышаться. Горло саднит от крика, легкие жжет кислородом. — Засветка Х-диапазона. Прямой контакт захвата. Цель применила средства РЭБ или имела скрытое вооружение.

— Ворон, там пусто, — вступает Орлов. Его дыхание слегка сбито, но голос тверд, как алмаз. — Я смотрел по дуге плюс-минус тридцать километров. Небо чистое, как слеза младенца. У тебя фантом, командир. Электроника сбоит. Усталость металла сказывается.

Пустой экран. Только помехи от магнитной бури, похожие на мелкий черный дождь. Никаких целей. Никаких ракет. Только протокол системы объективного контроля, который записал мою панику. Мой несанкционированный выход в эфир. Мой расход пиропатронов отстрела ИК-ловушек. Только дрожь в коленях, которую невозможно остановить даже напряжением мышц. Я смотрю на свои руки — они мелко трясутся, перчатки влажные от пота. Мне хочется ударить себя по шлему, закричать, разбить плексиглас. Но я просто сижу. Вдох. Выдох. А между лопаток стоит холодный ствол. Кто-то огромный, невидимый сидит у меня на хвосте прямо сейчас. Не ракета. Хуже. Взгляд через оптику. Выбор момента для нажатия спуска. Они знают, где мы. Всегда.

Глава 4

Контакт случается на третьи сутки дежурства. Не учебный. Настоящий. Мы ведем свободный поиск над нейтральными водами Баренцева моря. Задание скучное до зубовного скрежета, отупляющее своей предсказуемостью — обозначить присутствие. Показать звездно-полосатым парням с авианосца «Гарри Трумэн», что их хваленые «Посейдоны» здесь ходят исключительно с нашего молчаливого дозволения и под прицелом береговых комплексов. Это называется дипломатией канонерок, только вместо пушек у нас планеры стоимостью в годовой бюджет небольшой африканской страны. Я сижу в кресле уже семь часов. Спина затекла, поясница ноет, хотя я стараюсь не обращать внимания. Ноги онемели от долгого напряжения педалей. Но это привычно — третьи сутки дежурства всегда самые тяжелые, когда организм уже выдохся, а мозг ещё не верит, что может случиться что-то реальное. Серая пелена Баренцева моря. Часы сливаются в один серый мазок. Сотни часов над этой водой. Всегда одно и то же: статика, лед, скука.

Но сегодня воздух звенит. Инстинкт орет раньше приборов.

Тень вываливается из-за северного сияния. Юркий старик RC-135. Обвешан антеннами, как дешевая елка игрушками. Крадет наш эфир своей СВЧ-клешней. Лижет периметр базы, снимает ЭПР [эффективную площадь рассеяния] полковничьих дач и частотки ПВО.

На экране он — точка с манией величия. Слишком нагло для гостя. Знают, суки, что у нас руки связаны приказом. Играют в хозяев дома. Для них мы — шахматы. А я чувствую только глухой удар крови в виски.

— Ворон, наблюдаю гостя по левому борту, — докладывает Серега. Голос в наушниках сухой, лишенный эмоций. Профессиональная деформация — мы давно разучились удивляться смерти или шпионам. — Курс ноль девяносто. Держит дистанцию семь километров. Пытается зайти нам в заднюю полусферу.

— Принял. Заходим аккуратно. Параллельным курсом. Не пугать птичку, пусть кушает. Сегодня у него постный день.

Мы берем его в классические клещи. Слева-справа, чуть выше. Классика жанра воздушного хулиганства. Демонстрация флага без открытия бомболюков. Мы показываем им, что видим их грязные уши. Подходим ближе. Я вижу его в визуальном канале оптико-локационной станции. Серая туша, грязно-белая окраска снизу для маскировки на фоне облаков. Из фюзеляжа, словно гнойники, выпирают массивные обтекатели аппаратуры SIGINT. Он знает, что мы здесь. Знает наш позывной, знает марку сигарет, которые курит техник Вася в нашей каптерке, знает даже то, что я не спал прошлую ночь. Он слушает всё. И ему это нравится.

— Ворон, у него открылась левая створка нижнего отсека, — сообщает Орлов. В его голосе впервые проскальзывает напряжение. Стальная струна начинает звенеть. — Наблюдаю излучение направленного типа. Нас сканируют узким лучом.

По остеклению фонаря моей машины пробегает едва заметная рябь интерференции. Это похоже на то, как если бы по стеклу провели мокрой тряпкой — только беззвучно. Я вижу, как свет преломляется, искажается, и на мгновение мне кажется, что я смотрю на мир сквозь мутную воду. Волосы на руках встают дыбом не от холода — от статики. Мощнейший электромагнитный импульс бьет по корпусу. Они прощупывают покрытие нашего планера. Ищут микротрещины в стелс-напылении. Оценивают эффективную площадь рассеяния, чтобы внести поправки в свои таблицы стрельбы. Мы для них сейчас не истребители, а мишени на штативе.

— Продолжать полет, — командую я. Мой голос звучит ровно, хотя внутри все сжимается в ледяной ком. — Держать строй. Закрыть радиосвязь на шифрование второго уровня. Пусть думает, что оглохли.

Расстояние сокращается. Пять километров. Внутри этой дистанции любая ошибка пилота может быть расценена как акт агрессии согласно международным протоколам безопасности. Случайный кивок крылом — международный инцидент. Резкое изменение вектора тяги — казус белли.

RC-135 плавно доворачивает на нас. Нос огромной машины медленно, неотвратимо наползает на мой истребитель. Психологическая атака лоб в лоб. Игра в «кто первый моргнет». Кто отвернет первым — тот слабак. Тот признает границы чужого влияния.