Точка возврата

Олег Рычков

Точка возврата

Точка возврата

ЧАСТЬ 1

ПОЛЮС ТИШИНЫ

ГЛАВА 1

Высотомер медленно отсчитывает одиннадцать тысяч метров. За стеклом фонаря —

чернильная бездна стратосферы, где звезды кажутся острыми иглами, способными

проткнуть скафандр. Температура снаружи — минус шестьдесят два градуса по Цельсию.

Внутри моей скорлупки, сваренной из титана и углепластика, поддерживаются

комфортные двадцать один. Климат-контроль тихо гудит за правым плечом, гоняя сухой

кислород. Я дышу запахом собственного пота, нагретой электроники и едва уловимым

привкусом озона.

Я — продолжение этой машины. Не человек в кресле, а нервная система планера.

Пальцы левой руки в перчатке машинально поглаживают сектор газа. Движения

минимальны — миллиметры тяги, доли градусов рулей высоты. Мы висим на скорости в

двести километров в час над Карским морем, удерживая машину исключительно на

кромке срыва. Инверсионный след отсутствует. Для радаров внизу нас просто нет. Только

холодный кусок железа, маскирующийся под метеорологический зонд.

— Ворон, статус? — голос Сереги «Орла» прорывается сквозь треск помех. Он держится

справа-снизу, повторяя мой профиль снижения до микрона. Его машина тяжелее моей на

четыреста килограммов из-за дополнительного бака, и это дает мне преимущество в

разнице инерции.

— Чисто, — отзываюсь я. Голос в маске шлема всегда звучит чужим, придавленным. — До

точки разворота три минуты. Магнитная буря усиливается, готовь коррекцию инерциалки.

Где-то там, глубоко под нами, под толщей льда ползет наша подводная лодка. Наша

единственная защита северного фланга. А прямо сейчас ее акустикам мешает наш

собственный фоновый шум. Мы должны быть тише призраков.

Правый двигатель внезапно меняет тональность. Легкая вибрация проходит по педалям и

отзывается тупой болью в пояснице — привет от компрессионного перелома трехлетней

давности, о котором знает только моя медкарта. На стекле шлема вспыхивает бледно-желтый транспарант: «Перегрев подшипника вентилятора. Критический износ».

Машина стареет вместе со мной.

— Ворон, ловишь? У тебя искрит правый сопл... — начинает Орел, но осекается. Мы оба

знаем регламент. Докладывать нельзя. Любая передача в эфир демаскирует группу. Если

подшипник рассыплется, лопатки турбины превратят мою правую плоскость в решето, и

катапульта выстрелит меня прямо в ледяной ад океана. Спасательный плот продержится в

такой воде минут семь.

Я плавно, почти нежно, перевожу РУС на себя, гася скорость еще сильнее. Теперь мы

падаем вертикально, камнем. Единственная надежда — дать двигателю отдохнуть на

отрицательных перегрузках. Земля далеко. Очень далеко. Спокойно, железо. Еще пять

минут. Просто не ломайся.

Желтая надпись на визоре пульсирует в такт сердцу. «Перегрев подшипника». Я убираю

тягу правого двигателя до сорока процентов. Машина вздрагивает, протестующе завывая

турбиной, но вибрация в педалях стихает. Теперь мы ковыляем на честном слове и левом

моторе.

— Центр, я — Ворон. У меня птичка чихает сажей, — говорю я в маску. Голос ровный, почти скучающий. Эфир должен слышать уверенного бога, а не человека, чья жизнь

держится на миллиметровой пленке смазки. — Прошу вектор домой. Правый держит

холостые, больше не дам.

Земля отвечает не сразу. Помехи от магнитной бури жрут слова. — Ворон… слышим вас…

тяга… параметры? — сквозь белый шум пробивается голос руководителя полетов, полковника Зимина. Старый волк. Он знает этот тон. Знает, что «чихает сажей» означает

«сейчас рванет». — Левая девяносто, правая сорок. Температура за красной. Иду на

брюхе, потолок три тысячи. Если форсажну — останусь без хвоста. — Понял тебя, Громовержец (позывной командного пункта). Снижайся до тысячи. Курс двести сорок.

Под тобой сейчас Кильдин, полоса свободна. Спасатель уже греет двигатели. Тащи ее

аккуратно.

Тысяча метров. Воздух становится плотным, осязаемым. Мы проваливаемся из

стратосферы в обычную погоду. За стеклом вместо черного бархата космоса появляется

тяжелая свинцовая пелена облаков. Самолет начинает мелко трясти — это вступила в игру

турбулентность нижних слоев. Для здоровой машины это щекотка. Для моей инвалиды —

пытка. Каждый удар воздуха по крыльям отдается в сломанном позвоночнике. Я чувствую

каждый титановый винт там, внутри, под кожей.

— Орел, — вызываю ведомого. Горло пересохло. — Держись левее на пятьдесят. Если

меня заклинит, идешь прямо на базу, доклад через резервный канал. Меня нет. — Не

дури, командир, — Серега дышит тяжело, он повторяет мой маневр снижения, его

машина идет как привязанная. — Я твой щит. Скажешь прыгать — пойдешь первым, я

прикрою купол. Хороший мальчик. Глупый, но верный. Именно поэтому они всегда

сгорают первыми. Те, кто пытается быть героем для своего ведущего.

Внизу показывается черная вода, исполосованная белыми барашками. Северный ветер

съедает любой ориентир. На секунду мне кажется, что это не море, а та самая посадочная

площадка в джунглях, куда я падал год назад. Мозг путает холод с влажным жаром. Там

внизу тоже была смерть, только зеленая и склизкая. Здесь она чистая, стерильная, цвета

обмороженной стали.

Кильдин выныривает из тумана внезапно — серый бетон среди черной воды. Полоса

«подскока». Короткая, издевательски короткая для моего веса. Выпускаю шасси.

Гидравлика воет натужно, сопротивляясь обледенению. Носовые стойки выходят с третьей

попытки. Закрылки ползут вниз со скоростью умирающей черепахи.

— Штурвал на себя, Максим Сергеевич, — говорит полковник Зимин так тихо, будто сидит

в задней кабине. — Аккуратно. Касание на триста пятидесяти. И тормозите головой, движки вам сейчас не помощники.

Я перевожу машину в глиссаду. Земля несется навстречу. Серая сталь воды сменяется

серыми плитами бетона. Скорость падает мучительно медленно. Три сотни. Двести

восемьдесят. Боковой ветер бьет в левый борт, пытаясь развернуть меня поперек полосы.

Я работаю ногами, гася скольжение. Педали тяжелые, словно залиты свинцом. Колени

хрустят.

Удар. Жесткий, выбивающий пломбы. Передняя стойка принимает на себя двадцать тонн

металла. Меня бросает вперед, ремни врезаются в плечи. Тормоза. ПИКАНЬЕ системы

предупреждения о перегрузке колес сливается с гулом в ушах. Парашют выпускать нельзя

— порыв ветра просто разорвет мою старую птичку пополам. Только аэродинамическое

торможение. РУС полностью на себя. Самолет ревет, скрипит шинами по мокрому бетону, замедляясь. Огни конца полосы летят на нас слишком быстро. Впереди — обрыв и камни.

Мы останавливаемся в десяти метрах от торцевой сетки. Тишина. Только шипение

остывающего металла и мое собственное дыхание, похожее на работу неисправного

компрессора. Лоб под шлемом залит потом. Руки дрожат. Мелко, противно, предательски.

Этого никто не увидит, пока я в перчатках.

— Ворон на земле, — хриплю я. — Целы. — Принял, — голос Зимина теплеет ровно на

градус. — Сидите в кабине. Сейчас откроют фонарь. Медики уже бегут.

Ручка сдвижения фонаря не поддается с первого раза. Пальцы не слушаются. Наконец, гидравлика с жалобным вздохом отбрасывает колпак назад. В кабину врывается ледяной

воздух Арктики. Он пахнет йодом, озоном и свободой. Той самой свободой, которая чуть

не убила меня десять минут назад.

Ко мне бежит техник, размахивая желтыми рукавицами. Следом, тяжело бухая берцами

по лужам, спешит группа поиска. Но я смотрю не на них. Я смотрю вверх. Звезды снова

закрывают рваные края облаков. Там, на высоте одиннадцати тысяч, было спокойно. Там

всё решала математика и реакция. А здесь, на бетоне, начинается человеческая грязь.

Разбор полетов. Объяснительные. Вопросы особиста: «Максим Сергеевич, почему скрыли

дефект при предполетном осмотре? Почему не ушли на основной аэродром?» Они

думают, дело в самолете. Они всегда думают, что дело в железе. Но правый двигатель

сгорел не от старости. Его подпалили мои воспоминания. Как только мы снизились и запах

моря стал резче, мозг услужливо подсунул картинку: дым из левого сопла самолета Орла

перед тем, как ракета противника вошла ему точно в сопловой аппарат. Мой организм

решил сэкономить ресурс сердца и начал отключать периферию заранее.

— Командир, руку давай, — техник тянет ко мне свою огромную варежку. — Замерзнете

же. Я отталкиваю его. Отстегиваю кислородную маску. Резина липнет к влажной коже. —

Где Орлов? — спрашиваю я, глядя мимо него в сторону команднодиспетчерского пункта.

Техник мнется. Смотрит на свои ботинки. — Так он... Сергей Дмитрич еще в воздухе был, товарищ майор. Вас вел. Ему команду дали уходить на Мурманск, топливо-то... Значит, Серега все еще там. Круги нарезает. Охраняет пустое небо надо мной, потому что приказа

возвращаться у него нет. Хороший, глупый, мертвый материал. Система выпьет его досуха

точно так же, как сейчас пыталась выпить меня.

Я вылезаю из кабины на крыло. Ноги подкашиваются. Двадцать тонн жизни остались

позади, а мои собственные семьдесят килограммов кажутся непосильной ношей. Кто-то

набрасывает мне на плечи термоодеяло. Оно пахнет казармой и чужим нестиранным

бельем. Я стою посреди взлетной полосы самого края земли, прижимая к груди кусок

синтетики, и впервые за долгое время понимаю одну простую вещь: я ненавижу

возвращаться.

Медблок я покинул через двадцать минут. Самостоятельно. Врач хотел было оставить

меня на сутки под капельницей с физраствором, но одного взгляда на мое лицо хватило, чтобы он молча подписал освобождение. У нас у всех один диагноз — небо головного

мозга. Лечению не подлежит.

В модуль тактической группы я захожу ровно в 03:14. За пластиковым окном модуля воет

поземка. Внутри пахнет озоном от работающих серверов, остывшим кофе и бумажной

пылью. Мой штурман, капитан Лешка Кротов, спит прямо на картах СМП (северного

морского пути), положив голову на сложенные ладони. На экране его планшета застыла

зеленая точка моего борта. Он посадил меня вслепую по приборам, пока сам чуть не

словил разрыв барабанных перепонок от моих перегрузок. Я не бужу его. Просто сажусь в

свое кресло перед терминалом объективного контроля.

Су-57М пишет всё. Каждую миллисекунду. Температуру масла в подшипнике номер три за

полторы минуты до отказа. Угол отклонения рулей при посадке. Частоту моего пульса. Я

надеваю наушники, вставляю чип-карту в слот и запускаю визуализацию. Кабина

появляется вокруг меня в виртуальном пространстве. Вот он я, сорок минут назад.

Спокойный, как гранитный истукан. Руки лежат на РУС идеально симметрично. Но

программа анализа данных безжалостна. Она подсвечивает желтым мои микродвижения.

Тремор правой кисти. Задержка реакции на 0,12 секунды при крене. Организм начал

убивать машину еще до того, как металл устал. — Ворон все-таки дотащил ее, — голос

Орлова звучит из-за спины хрипло. Серега стоит в проходе, привалившись плечом к

косяку. Его летный комбинезон расстегнут до пупа, волосы стоят дыбом — шлем снял

только что. Он выглядит так, будто это его самолет сейчас чинили кувалдой на стоянке. —

Диспетчеры сказали, ты шел на глиссаде с вертикальной скоростью десантника. Думали, шасси оставишь в полосе. — Почти оставил, — я не оборачиваюсь, продолжая смотреть на

график падения давления. — Какого черта ты не ушел на Мурманск? Тебе был прямой

приказ РП. — Приказ РП мне дышать не запрещает, — он подходит ближе, тяжело падает в

кресло второго пилота-инструктора. Кресло жалобно скрипит под его весом. — Топливо

жег. Ходил «восьмерками» над точкой. Если бы твой правый встал окончательно и

катапульта дала осечку... ну, хоть тело нашли бы сразу, а не весной. Льды тут толстые. Он

говорит это буднично, словно о прогнозе погоды. Это бесит больше всего. То, как легко

они готовы списать себя в расход ради красивой цифры в отчете о спасении командира

звена. — Ты идиот, Сережа, — говорю я тихо. — Завтра тебя переведут в вечные ведомые.

Или вообще спишут в БАО (батальон аэродромного обслуживания). Нарушение боевого

распоряжения. — Пусть пишут, — он машет рукой. — Мне без твоего хвоста в небе делать

нечего. Кто еще будет гасить скорость до скорости пешехода, когда у него горит задница?

Он пытается шутить, разрядить обстановку. Но я вижу, как дергается жилка у него на шее.

Ему страшно. Не тогда, в воздухе, когда он прикрывал мой дымный шлейф. А сейчас.

Страшно возвращаться одному в пустую квартиру на территории базы, где стены давят

сильнее облаков.

Дверь модуля открывается без стука. Резко, рывком. На пороге стоит полковник Зимин.

Лицо цвета асфальта, глаза красные. Следом входят двое в серых гражданских пальто, которые выглядят на военной базе как инородные органы. От них пахнет Домодедово, кондиционером для белья и властью. Один из них достает удостоверение. Красная

книжечка раскрывается на долю секунды. Главное управление Генерального штаба.

Инспекция боеготовности. — Майор Воронцов? — спрашивает тот, что моложе. Голос

лишен интонаций. — Так точно. — Пройдемте. Полковник, вы тоже. И принесите полетные

карты погибшего капитана Орлова. — Капитан Орлов жив, товарищ генерал-лейтенант, —

вмешивается Зимин, становясь между столом и проверяющими. Живой щит. — Машина

потеряна, пилот на месте. Генерал даже не смотрит на Зимина. Его взгляд прикован к

моему монитору. К графику вибрации правого двигателя. — Мы знаем, майор, — говорит

он. — Мы смотрели телеметрию в реальном времени. Вы приняли решение продолжать

полет на неисправном двигателе, имея прямую угрозу разрушения планера. Почему не

покинули борт? Вопрос сформулирован идеально. Это не забота о моей жизни. Это

протокол статьи УК РФ о нарушении правил полетов, повлекшем утрату дорогостоящей

боевой единицы. Если бы я прыгнул — я сохранил бы жизнь, но отдал под трибунал всю

цепочку техников, готовивших борт, и подставил Зимина. Если остался — рисковал собой, но машина упала на контролируемой территории. Выбор мясника. — Характер местности

внизу исключал выживание пилота при катапультировании, — чеканю я, поворачиваясь к

нему лицом. — Температура воды минус два градуса. Время прибытия спасательной

группы превышало предел гипотермии. Оставление исправной левой силовой установки

посчитал неоправданным риском потери матчасти. — Исправной? — генерал

приподнимает бровь. Один из людей в пальто быстро листает планшет, который ему

передал Кротов.

— Согласно данным завода-изготовителя, серия подшипников ВК-489, установленных на

вашей машине, имела производственный дефект уплотнения. О чем вас уведомляли

бюллетенем месяц назад. Почему борт не поставили на регламент? А вот и оно. Началось.

Переквалификация из героев в козлов отпущения. Завод бракованный, деньги

сэкономили, крайним сделают того, кто последним подписывал журнал подготовки. —

Бюллетень пришел в электронном виде, — отвечаю я. — Прямо во время предполетной

подготовки. Для замены узла требовался демонтаж двигателя, запчасть должна была

прийти спецрейсом через трое суток. Командир полка принял решение использовать

имеющийся ресурс до выработки часов. Под мою ответственность. Я перевожу взгляд на

Зимина. Старый волк медленно кивает. Он берет вину на себя. Генерал удовлетворенно

складывает руки на животе. — Хорошо, майор. Патриотично. Накроем ваши тела звездами

Героев. Посмертно. Потому что завтра утром оба этих борта — ваш и ведомого — должны

быть в небе. Конфликт переходит в активную фазу. Людей нет. Машин нет. Летайте на том, что дают. Свободны. Он разворачивается и выходит. Люди в пальто семенят за ним. Зимин

остается. Подходит к столу, наливает себе воды из графина. Рука у него дрожит, вода

льется мимо стакана. — Максим, — говорит он, не глядя на меня. — Я написал в рапорте, что приказал вам следовать на базу любой ценой. Что двигатель вышел из строя внезапно.

— Я подтвержу, — киваю я. — Они заберут Серегу, — продолжает полковник глухо. — Эта

инспекция приехала не технику считать. Им нужны показательные чистки. Молодой, горячий, нарушил приказ спасти командира... Идеальный кандидат на размен. Чтобы

заводской брак не всплыл наверх. Его сошлют охранять склады с тушенкой на Новой

Земле. Карьере конец. — Я поговорю с ними, — произношу я. — Ты их слышал, — Зимин

наконец поднимает глаза. В них плещется старое, мутное отчаяние. — Им плевать на твои

разговоры. Но если завтра утром ты выведешь свою машину в зону первыми, покажете

этим гражданским павлинам высший пилотаж на форсаже… они напишут в отчете

«высокий моральный дух». И забудут про Орлова. Дай им зрелище, Максим. Иначе

сожрут обоих.

Он уходит, оставив меня наедине с запахом остывшего пластика и осознанием простой

истины: мы здесь не Родину защищаем. Мы просто декорации в чужом театре теней. И

моя главная задача — сделать так, чтобы декорация под названием «Сергей Орлов» не

исчезла со сцены после первого акта.

Я снова надеваю наушники. Запускаю запись последних секунд перед отказом.

Увеличение. Еще. Тепловизор. На границе спектра, там, где глаз уже ничего не видит, датчик зафиксировал короткую вспышку ИК-излучения. Мгновенную. Словно снизу, сквозь

толщу облаков, по нам мазнули невидимым лучом. Подшипник не рассыпался от

старости. Его подожгли. Изящно, хирургически точно. Лазерным дальномером подсветки

цели или новым типом помехового боеприпаса. Меня сбили не законы физики. Меня

выбили из игры точечным ударом. И теперь те, кто это сделал, ждут, что я выйду в то же

самое небо завтра утром, делая вид, что ничего не произошло.

Глава 2

Бумага всегда пахнет одинаково — пылью, застарелым клеем ПВА и безысходностью

дешевого казенного картона. В штабе группировки этот запах смешивается с сухим, стерильным озоном работающих на износ электрических обогревателей. Воздух здесь

настолько пересушен статикой, что искра проскакивает между пальцами и металлической

ручкой двери, если не надеть перчатки.

Я сижу перед столом полковника Зимина уже сорок минут. Точнее, я существую в

пространстве кабинета как предмет мебели. Между нами лежит бортовой самописец

моего борта — черный цилиндр из титанового сплава, покрытый жирной копотью. Он еще

теплый после проявки магнитной ленты. Рядом высится стопка рапортов высотой с

кирпич. Верхний бланк — «Форма № 8-ЧС» — девственно чист, если не считать моей

размашистой подписи внизу. Я подписал признание в преступлении, которого не

совершал. Формально.

— Объясни мне вот это, Максим, — Зимин подвигает ко мне через стол распечатку

телеметрии формата А3. Его палец, сухой, желтый от никотина и испещренный мелкими

шрамами от сорванных заклепок, упирается в график вибрации правого двигателя. Линия

выглядит как кардиограмма умирающего. Резкий, рваный пик вверх, где амплитуда

зашкаливает за пределы шкалы датчика. — Тридцать секунд пляски святого Витта перед

тем, как посыпались лопатки турбины высокого давления.

И ни одного сигнала на пульт ГРАНИТа до самого момента разрушения сепаратора. Как ты

это объяснишь комиссии?

За обитой дерматином дверью кабинета слышны голоса. Резкие, лающие интонации

людей, которые знают о температуре металла только по цифрам в справочниках ГОСТ.

Инспекция Генштаба. Те двое в серых драповых пальто, от которых несло Домодедово

даже на минус тридцати. Они приехали не искать истину. Им нужен козел отпущения, чтобы списать миллиардные хищения на авиазаводе под Иркутском. Моя шея кажется им

самым удобным местом для установки таблички «Виновен».

— Скажу правду, товарищ полковник, — отвечаю я. Голос звучит хрипло. За последние

сутки я выпил два глотка воды. — Подшипник номер три рассыпался в пыль. Заклинило

игольчатый ряд. Масло выгнало центробежной силой. — Правду они слушать не будут, —

Зимин тяжело опирается локтями на столешницу. Столешница

старая, советская, вся в кругах от горячих кружек с цикорием, похожая на топографическую

карту лунных кратеров. — Правда стоит миллиарда рублей списанной матчасти плюс

заводской скандал уровня Совбеза. Правда означает, что мы третий год принимаем на

вооружение бракованное железо, потому что какой-то мудак в Москве сэкономил на

тендере, выбрав подшипники из порошкового латуни вместо каленой стали. Им нужен

виновный. Тот, кто дергал ручку. Тот, кто поставил закорючку в журнале подготовки к

вылету. Это твоя закорючка, майор. — Пусть пишут НСС (неполное служебное

соответствие). Лишат тринадцатой зарплаты. Мне плевать на деньги, — я смотрю на

свои руки. Кожа на костяшках пальцев содрана о фонарь кабины, раны подсохли и

потрескались. — Машину жалко. Хорошая была птичка. Умнее многих штабных. —

Угробил ее ты! — Зимин бьет кулаком по столу так, что пустой граненый стакан

подпрыгивает и звенит. — Когда решил изображать камикадзе над открытой водой вместо

того, чтобы рвать рычаг! У тебя был запас высоты! Ты видел температуру подшипника за

минуту до отказа! Красным горело, мать твою! Почему не рванул ручку?!

Вопрос закономерный. Логичный. Любой курсант летного училища знает алгоритм: отказ

критического узла — немедленная остановка двигателя — экстренное снижение —

катапультирование при невозможности дотянуть до полосы. Но алгоритмы пишутся

людьми, которые никогда не сидели в кресле, когда океан внизу превращается в

мясорубку. Потому что подо мной была вода. Не лед, который можно пробить титановой

стойкой шасси, а черная, вязкая жижа Карского моря. Температура поверхности — минус

два градуса по Цельсию. Время комфортного выживания человека в такой воде без

гидрокостюма — от трех до семи минут. Гипотермия убивает быстрее, чем взрыв

порохового заряда стреляющей ручки катапульты К-36ДМ. Серега Орлов шел за мной с

остатком топлива «на соплях». Если бы он остался меня барражировать в темноте, ожидая

всплытия кресла, его движок хлебнул бы керосинового голодания, и мы легли бы на дно

вдвоем. Но эти аргументы звучат как оправдания пьяного матроса. Устав их не

предусматривает.

— Не успел оценить риски развития ситуации, товарищ полковник, — говорю я уставным

языком, глядя ровно ему в переносицу. — Приоритет отдал спасению материальной части

согласно пункту 4.2 инструкции экипажу. Зимин долго смотрит на меня. Взгляд старого

кадровика, который похоронил больше народу, чем патологоанатом окружного госпиталя.

Он видит мою ложь насквозь, рентгеном просвечивая черепную коробку, но молчит. Ему

тоже есть что терять. — Матчасть... — он усмехается углом рта, отчего глубокая складка у

носа становится похожа на шрам от ножа. — Ладно. С этим понятно. Герой хренов. Живи

пока. А теперь скажи мне другое. Что это? — Он достает из красной папки второй лист.

Фотография со спутника. Черно-белая, зернистая, плохого разрешения. На ней мой силуэт

— маленькая белая запятая в небе. И след от маневра уклонения. Ломаный зигзаг, невозможный для патрульного полета. — Вот этот пируэт. Координаты шестьдесят девять

двадцать, долгота пятьдесят восемь десять. Ты заложил восемь единиц положительной

перегрузки там, где шел чистый воздух. Радары НАТО были в ста километрах к весту.

Оптических искажений атмосферы метеоспутник не зафиксировал. Тебе просто

показалось, что в тебя летит ракета класса «воздух-воздух», да? Галлюцинация от

гипоксии мозга?

Я смотрю на ломаную линию своего маршрута. Со стороны это выглядит красиво.

Идеальный противоракетный вираж «ухудшение захвата». Но я помню то состояние.

Помню холодный пот, выступивший на спине под комбинезоном за секунду до маневра.

Запах озона во рту, хотя маски не было. И абсолютную, животную уверенность, что справа-сверху на нас падает смерть. — Магнитная аномалия, — говорю я. — Блик от торосов дал

засветку на теплопеленгатор. Рефракция света в условиях полярной ночи. Показалось. —