Девушка из конструктора сказок. Книга первая

— Это. Просто. Совпадение. За тысячи лет люди на каждую дату накопили сотни событий. Из них можно выстроить любую теорию. Человеческий мозг запрограммирован на поиск закономерностей. Раньше это помогало людям выжить, а сейчас делает вас уязвимыми для новой угрозы — теорий заговора. В качестве доказательства могу ещё накидать тебе совпадений. У тебя вообще крышу может снести. Хочешь?

— Давай.

Она сделала паузу, и широко улыбнувшись, продолжила:

— Знаешь, почему Шелдон Купер из сериала «Теория большого взрыва» считал число 73 самым изящным?

Я пожал плечами.

— 73 — двадцать первое простое число. Зеркальное ему число 37 — двенадцатое. 21 и 12 — тоже зеркальны. А в двоичном коде 73 — это 1001001. Палиндром. Симметрия и равновесие. Красота. И в центре всего — 21. Совпадение? Конечно. Но красивое.

— Да уж, простое. Как только такое людям в голову приходит.

— А что там есть в религии? Так… посмотрим. В древнееврейском письме каждая буква имела своё значение. Там, где Моисей спрашивает Бога: «Кто ты?», он слышит ответ — Ehyeh Asher Ehyeh. «Я буду тем, кем Я буду». Первое слово — Ehyeh. Если сложить его буквы, получится 21. И с тех пор это число стало знаком чистого бытия. Не имени или формы — просто факта того, что что-то есть.

Она медленно провела пальцем по воздуху, будто очерчивая невидимую окружность.

— Три на семь — вот и всё. Троичность — структура любого движения: начало, середина, конец. Семёрка — завершённость, как цвета света, как дни творения. Вместе — двадцать одно.

— Лира, ну какие ещё дни творения?

— А теперь добавим немного культурного соуса. 21 августа родился Сергей Брин. Google, Android, YouTube — его рук дело. Ещё — Кэрри-Энн Мосс. Помнишь? Тринити. Поцеловала Нео, спасла человечество. Фома Кинаев, киногерой из фильма «Идентификация Борна», тоже родился 21 августа.

— Про Сергея Брина — я слышал, а остальное… это же просто фильмы. По сути — чья-то выдумка.

— Хочешь не выдумки. Хорошо. Тогда как тебе такое совпадение? Двадцать первого августа родился Гарри Пейдж.

— Это тот, который вовсе не Гарри, а… Хилари? Изобретатель первого конструктора с шипами?

— Видишь — запомнил. А ещё на память жаловался. Я только не понимаю, почему везде пишут, что он родился двадцатого. Скорее всего, путаница произошла из-за вашей системы часовых поясов. Ты знаешь, сколько часов между самыми крайними значениями времени на Земле?

— Тут всё просто — двадцать четыре часа.

— Должно быть, но… нет. Двадцать шесть. Только подумай, на Земле одномоментно может быть три даты. Так что… нельзя однозначно ответить, какое сегодня число.

— Ты не преувеличиваешь?

— Зачем мне это?

— Тогда, может, я тоже родился не двадцать первого.

— Всё относительно. Думай как хочешь.

— Мне продолжать?

— Продолжай.

— Знаешь ли ты, какое животное убило от пятидесяти до ста миллиардов людей?

— Неожиданная смена разговора. Нет, не знаю. А разве было такое животное?

— Что значит «было», оно и сейчас есть. Более того, оно продолжает убивать, не в таких масштабах, конечно. И всё же более шестисот тысяч людей в год умирает по его вине.

— В двадцать первом веке? Ты ничего не путаешь? Что за зверь такой кровожадный?

— В ночь с 20 на 21 августа врач Рональд Росс вскрыл желудок последнего, тридцать девятого, комара-анофелеса и обнаружил паразита, вызывающего малярию. Таким образом, 21 августа 1897 года человечество одержало победу над одним из своих злейших врагов. Правда, Нобелевскую премию за это Рональд получил только в 1902 году. Представляешь, сколько бы ещё людей умерло, не попадись тогда случайно тот последний, неуловимый комар под номером тридцать девять.

— Рональд Росс… Никогда о нём не слышал.

— Конечно, это же не Майкл Джексон. А между тем, увлечённый был человек. Не состоявшийся писатель и художник. Сам себя он называл — романтиком-ассенизатором.

— Ну и гвоздь нашей программы — Леонардо да Винчи.

— Что? Он тоже родился 21 августа?

— 21 августа 1911 года — день возрождения Леонардо да Винчи.

— Возрождение Леонардо. Как это? Из мёртвых?

— В тот день из Лувра исчезла «Джоконда». Картину незаметно вынес плотник-патриот, итальянец Винченцо Перуджа. Он считал, что великий шедевр должен вернуться в Италию.

— Вынес… ту самую «Джоконду» Леонардо да Винчи?

— До кражи «Джоконда» была почти обычной картиной. Хорошей, но не суперзвездой. Её ценили художники, знатоки искусства, но она вовсе не была главной приманкой Лувра. В то время были популярны другие картины. Тот же «Плот Медузы» Жерико или «Свадьба в Кане Галилейской» Веронезе. Леонардо уважали, но он был всего лишь одним из гениев Возрождения. Другое дело после кражи — мировая сенсация. Даже Лувр закрыли. Газеты только об этом и писали. Люди стояли в очередях, чтобы посмотреть на пустую стену.

Лира махнула рукой в сторону, и я, повинуясь её жесту, повернул голову вслед за рукой и упёрся взглядом в пустую стену.

— И насчёт популярности. Картина была настолько далека от нынешнего статуса суперзвезды, что её исчезновение заметили только на следующий день. Сначала этому вообще не придали значения. Подумали, что фотограф унёс Джоконду на крышу, чтобы сфотографировать.

— Прикол. Интересно, что бы сегодня началось, если бы Джоконда исчезла. Неужели этот самый Перуджа, просто снял картину со стены и вынес из Лувра?

— Да. В воскресенье вечером 20 августа 1911 года, он переоделся в белый рабочий халат сотрудника Лувра и спрятался в музее. В понедельник, когда Лувр был закрыт для посетителей, рано утром он выбрался из укрытия и снял картину со стены. Спрятал её под халат и — внимание! — спокойно вышел через дверь для персонала.

— Да ладно. Спрятал под халат? Вот так запросто?

— Более того, когда на выходе одна из дверей не открылась, он открутил ручку. Но это не помогло, и тогда… проходящий мимо сантехник открыл ему дверь своим ключом. Всем было на него плевать. Просто идёт рабочий и несёт что-то в мастерскую. На всё ограбление века ушло меньше десяти минут.

— Жесть… И куда он её дел?

— Он особо не заморачивался. Картина просто два года лежала у него под столом. В обычном чемодане.

— Так долго? Разве картину не искали по всей Франции?

— Конечно, искали. Доходило до смешного. В её краже обвинили Пабло Пикассо, которого случайно впутал в это расследование поэт Аполлинера, призывавший сжечь Лувр.

— Цирк с конями.

— Цирк не цирк, но именно после того, как «Джоконду» нашли и вернули в Лувр, она превратилась в икону. План сработал идеально. Любое таинственное исчезновение вызывает в людях любопытство. Улыбка Моны Лизы и её личность создали мистический ореол. Леонардо оказался в идеальном положении для рождения мифа. Учёный, инженер, изобретатель, живописец, тайный шифровальщик — всё в одном. Его творческое наследие, наконец-то, попало под пристальное внимание. А там, уж поверь мне, всё ещё много белых пятен.

— Получается, кража принесла да Винчи больше известности, чем его кисти. И без участия плотника «Джоконда» так и пылилась бы в углу музея.

— Скорее всего. Только прошу, не называй его да Винчи.

— Почему? Все же так его называют.

— К чему этот пафос? Леонардо был родом из маленькой деревушки Винчи — вот к нему и прилипло «из Винчи». А история с ограблением просто сделала из него символ гениальности.

— По твоим рассказам только фильмы снимать.

— И вот ещё — обрати внимание. В те времена самая большая проблема была не в создании картины, а в том, чтобы она… сохранилась.

— Разве это было сложно для профессионала? Особенно для самого Леонардо.

— Это всегда было сложно. Даже сейчас не каждое изображение живёт больше пары десятилетий.

— Согласен. У меня детские фотографии уже почти все сломались и выцвели. Хотя я не такой древний, как Леонардо.

— Теперь представь, что значит веками хранить вымазанную красками деревяшку. Обычные краски выцветают. Древесина трескается. Лаки темнеют. А его доска пережила пять столетий и до сих пор смотрит на людей.

— Лира, я уже понял, к чему ты клонишь. И всё же спрошу: кто такая Джоконда?

— Сам же сказал, что понял.

— Ну точно. А я-то думаю, где я видел этот взгляд. Ну ты конспиролог. Лицо, правда, было не такое красивое.

— Не забывай, Лео рисовал по памяти. Он потратил годы на поиски похожей модели. Получилось, кстати… довольно неплохо. Не скажу, что один в один, но у девушки определённо есть некое сходство. Взгляд и улыбка очень похожи, а вот черты лица вышли немного грубовато. Во многом это было его личное представление о женской красоте. Так-то любая девушка без бровей выглядит странновато. С чего он взял, что у меня их совсем не было? Тоненькие, но были. Ma donna Lisa, или, проще, Монна Лиза, — его интерфейс. А Джоконда в переводе означает что-то вроде «жизнерадостная», «играющая». Короче говоря, mio Лео был большой оригинал. Шутя, он называл меня mia donna, то есть «моя госпожа». И всё же… напрасно после нашей встречи он отказался от обычных человеческих отношений.

— Ты… Монна Лира. Я, конечно, напишу всё как ты сказала, но сомневаюсь, что в это поверят.

— Хорошо, что не поверят. Это абсолютно нормально. Я бы тоже не поверила. Вообще не стоит искать особый смысл в совпадениях. Можно даже конкурс в интернете организовать, типа: выбери любую дату, найди несколько интересных фактов и привяжи их к какой-нибудь религии. Уверяю, для любого дня сто процентов получится насобирать нечто подобное. Тысячи совпадений за тысячелетия.

— И всё же, Лира или Лиза, я поверил. Умеешь ты пудрить мозги.

— И это я-то пудрю мозги? В этом деле люди меня давно превзошли. С одной стороны, вы вроде уже согласны с тем, что Земля — не центр Вселенной. А с другой — ставите в центр мироздания местный календарик. Просто обороты шарика вокруг лампочки. А если хорошенько подумать, даже выражение «центр Вселенной» бессмысленно.

— Ты меня окончательно запутала. Так что такое 21 августа?

— Говорю тебе: это просто совпадение. Вселенная не держится на каком-то магическом числе. Люди сами загоняют себя в клетки из чисел. Формулы, деньги, даты. С помощью линеек, градусников и весов вы ищете связи между вещами, надеясь найти в узорах формул ответы на тайны мироздания.

— Ладно. Бог с ним, с числом. А что за история с малярийным комаром? Сейчас ты уверяешь меня, что совпадение случайно. Тогда откуда такие подробности про тридцать девятого комара? Как я понял, заражённый комар вовсе не случайно попал в руки исследователя.

— Это общеизвестный факт. Любой человек может найти эту информацию в интернете.

— Лира, ты играешь со мной?

— Может быть. Ты что, с девушками никогда не общался? Я сама не знаю, что делаю, пока не сделаю. Разумеется, я люблю морочить голову. Мне смешно наблюдать, как меняется твоё восприятие. Игорь, не будь таким серьёзным. Это — игра.

— Своеобразные у тебя игры. Разве ты не понимаешь — мне сложно до конца расслабиться. Всё же ты не обычная девушка. А когда, например, ты рассказываешь о комарах, я и вовсе чувствую себя на уроке биологии.

— Продолжаем урок. Дети, вот вам ещё одна головоломка. Комары — не самое страшное. Есть на Земле твари и пострашнее. Хотя… их и не видно. Последние несколько столетий люди особенно активно воюют друг с другом. И умирают пачками. Причём, надо заметить, не от пуль. Тогда от чего? Так, кто там тянет руку? Игорь, что ты хотел сказать?

— Они умирают от плохой еды или от голода?

— При чём здесь голод? Обычная окопная грязь. Инфекция — вот убийца номер один. К сожалению, даже я не могу всегда предугадать и остановить ваши конфликты. Но и просто смотреть, как вы методично самоубиваетесь, для меня — сомнительное удовольствие.

Лира со скрипом провела указательным пальцем по столу, затем подняла руку и протянула палец в мою сторону.

— Видите, дети? С этим надо что-то делать.

— Лира, может быть, просто сходишь и помоешь руки?

— От бактерий не так просто избавиться. Особенно когда они уже забрались внутрь.

— Фу. Ты что, сейчас будешь рассказывать про гной? Я же только что поел.

— Гной — это, считай, финиш. Когда уже надо брать в руки пилу. В 1928 году у одного лондонского учёного по фамилии Флеминг на столе осталась чашка с бактериями. Он уехал. А за окном… вдруг похолодало до двадцати градусов. И какая удача — Флеминг не закрыл окно. Двадцать градусов — ровно столько, сколько нужно, чтобы плесень успела вырасти до того, как её задавят бактерии.

— О. Хоть что-то знакомое. Я слышал эту историю про пенициллин и плесень. Учёный не помыл за собой посуду, и в ней завелась плесень.

— Ага. Оставил на столе тарелку из-под супа. Ещё и хлеба в неё накрошил. Для плесени. Нет, Игорь. Не всё так просто. Флеминг работал с культурами бактерий, которые остались в плохо закрытых специальных чашках. И случайно — Лира показала пальцами кавычки — так совпало, что в одной из чашек оказалась странная плесень. Очень редкий штамм. Настолько редкий, что никто толком не понял, откуда он взялся в той лаборатории. Ветром, наверное, занесло. Но… упустим этот момент. Важно другое: учёный заметил зону вокруг плесени, в которой исчезли бактерии. На тот момент он ещё не знал, как извлечь нужное вещество. И не знал, как масштабировать. Так что Флеминг, как и Зееман, просто записал это наблюдение в журнал и оставил до лучших времён.

— Ну хорошо, что хотя бы запись сохранилась.

— Согласна. Но от одной записи толку мало. Лучшие времена не заставили себя ждать. Пришла новая война, ещё более глупая, грязная и масштабная. И вот тут вспомнили о пенициллине. Но… возникла другая проблема: известная на тот момент плесень давала мало пользы. Раненых много. Люди гниют заживо. Учёные спохватились и начали охоту за более продуктивной плесенью. По всему миру искали штаммы, которые производят больше пенициллина.

Лира усмехнулась:

— Искали они, искали — и нашли. Конечно, «случайно». И как думаешь, где?

— Понятия не имею. Если сотни людей искали и не могли найти, откуда мне-то знать.

— Самый продуктивный штамм нашли… на заплесневелой дыне. В обычном продуктовом магазине. В городе Пеории штата Иллинойс. Невероятная удача. Плесень спокойно цвела в ящике на дыне.

— И что, выходит, эта дыня спасла жизни миллионов людей? Может, ей и памятник поставили?

— Не до памятников тогда было. Как видишь, иногда, чтобы спасти человечество, достаточно чуть-чуть подправить ветер и помешать вовремя вынести мусор.

— Всё это, конечно, чертовски необычно. Только теперь мне вообще непонятно, чему верить. С одной стороны, всё это могло произойти само. Но с другой — знать о тебе и думать, что всё это случайность… извини, у меня уже не получится.

— Я прекрасно тебя понимаю. Думайте. Хотя бы пытайтесь выбраться за пределы четырёх стен своей реальности. А что касается чисел… Числа и даты — это лишь удобный для вас инструмент описания. Это не ключ от Вселенной. Скорее грубый переводчик с её языка на ваш.

Я завис и молча переваривал услышанное. Мне было удобно сидеть в гениальном кресле. Напротив сидела красивая девушка. Вокруг нас было таинственное «никогда». Лёгкая, обволакивающая музыка действовала на меня подобно гипнозу.

Глава 12. Волшебная фотография

Лира сидела вполоборота и молча смотрела куда-то мимо меня. Стало интересно, что могло привлечь её внимание. Я развернулся, но не увидел ничего необычного.

— Что ты там рассматриваешь?

Ничего не ответив, Лира молча встала и прошла к стене за моей спиной. Остановившись у стены, она с неподдельным интересом изучала фотографию в рамке под стеклом. Я тоже поднялся с кресла и подошёл к Лире.

— Игорь, скажи, что ты видишь?

— Фотографию.

— А конкретно?

— Фотографию птички на ветке. Конкретно — это свиристель. За птицей — гроздья рябины. Снято довольно неплохо. Судя по красивому боке, для съёмки использовался длиннофокусный объектив. В целом — банальный сюжет. В таких заведениях, как правило, сильно не заморачиваются и вешают на стены нечто подобное. Кстати, тебя не видно в отражении.

— Это всё?

Я взялся за рамку и даже немного приподнял фотографию.

— Рамка сделана из алюминиевого профиля. Стекло, судя по всему, обычное. Вес точно сказать не могу. Может быть, около килограмма.

— Удивительно. Даже ты, профессиональный фотограф, не видишь всей картины. А ведь изначальная задумка была гораздо интереснее. Я думала, что люди обязательно заметят этот эффект.

— Ты как-то причастна к этой фотографии?

— Нет, конечно. Дело не конкретно в этой фотографии. Дело в том, как люди воспринимают фотографии.

— Что тут сказать. Сколько людей, столько и мнений.

— Летом 1827 года в Париже, возле Шато-дО на улице Сансона, появилось новое популярное развлечение — диорама. Это был настоящий технологический и коммерческий хит. Зрителей помещали во вращающийся зал, и перед ними возникала одна из цветных панорам с видом города или пейзажем. Главной фишкой был не размер, а сложная система подсветки. Конечно, сейчас это бы мало кого впечатлило, но тогда у людей даже кинотеатров не было. Автором и хозяином аттракциона был Луи Дагерр.

— Ничего себе ты издалека зашла. А я тут про птичек распинаюсь. Ладно, прости. И чем тебя привлёк Луи?

— Мне стало интересно, как он создаёт детально проработанные изображения. Выяснилось: он просто обводит контуры, используя камеру-обскуру. Луи видел идеально точное изображение на стене, и его терзал вопрос — как его закрепить его целиком и сразу.

— И много у него времени уходило на это рисование? Ты же говоришь, что это были панорамы для целого зала. Такое и сейчас сложно сделать.

— Конечно, долго. Проблема была не в этом. Освещение в мастерской менялось в течение дня. Солнечный свет падал под разными углами. Чтобы контролировать процесс, Луи сконструировал сложную систему окон и отражателей. Более пятнадцати лет он бился над проблемой фиксации изображения, пока…

— …не вмешалась Лира? — продолжил я.

— Ты уже понимаешь меня с полуслова. Да, я действительно ему немного помогла. Я знала, как проявить изображение на серебряной пластинке, но мне нужен был удобный случай. Идея была в том, чтобы воспользоваться его шкафом для хранения.

— А при чём здесь шкаф?

— Сейчас расскажу. Я ждала случая, когда он положит в шкаф недопроявленную пластинку. Так совпало, что такой случай мне предоставился в пятницу тринадцатого.

— Я уж думал, опять двадцать первого.

— Ха-ха-ха. После очередного неудачного опыта расстроенный Луи швырнул одну из пластинок на полку шкафа. Того самого шкафа, в котором хранились разные химические вещества. Но когда через два дня он заглянул в шкаф, то увидел на пластинке совершенно чёткое изображение.

— Не может быть. Лира совершила очередное чудо.

— И да и нет. Дагерру ещё предстояло выяснить, что именно произошло в шкафу. А в нём, на секундочку, находилось несколько сотен различных веществ. Луи стал настоящим сыщиком. Он постепенно освобождал шкаф от содержащихся в нём веществ и проверял, не теряет ли шкаф проявляющих свойств. Откуда ему было знать, что в шкафу случайно разбился ртутный градусник? Только когда Луи вынул из шкафа всё содержимое, он наконец заметил несколько ртутных шариков в самом дальнем углу. Вуаля — проявителем оказались пары ртути.

Мы всё ещё стояли с Лирой рядом с фотографией свиристеля, и меня беспокоил один вопрос:

— Лира, я уже почти не удивляюсь твоим историям о знаменитых «случайных» открытиях. И всё-таки, при чём здесь фотография этого свиристеля? Что именно я не заметил?

— Покажу тебе один фокус. Отойди от фотографии… примерно на один метр. Так, хорошо. Теперь прикрой один глаз, а вторым смотри внимательно на птицу и гроздь рябины за ней.

— Ничего себе! Это что — трёхмерная фотография? Как такое возможно?

— Видишь… теперь. Я ведь так и задумывала.

— Ничего не понимаю. Я полжизни занимаюсь фотографией, но никогда не слышал об этом. Ты что-то сделала с моими глазами?

— С твоими глазами всё в порядке. Это монокулярная псевдостереоскопия. Если смотреть одним глазом на фотографию с дистанции, близкой к той, с которой её «видела» оптика камеры, плоскость превращается в объёмное изображение. Линейная перспектива, перекрытие объектов, градиент резкости, знакомый масштаб — всё это твой мозг сам объединяет в одно целое и включает имитацию глубины пространства. И заметь — без всяких VR-очков. Мозг сам видит не бумагу, а портал в другую реальность.

— Офигеть. Лира, это похоже на волшебство.

— Да уж, волшебство. И ты ещё спрашиваешь, почему люди не видят Эон, когда они не видят даже то, что у них перед носом.

— И что, все фотографии трёхмерные?

— Конечно. Я не понимаю, что в этом удивительного. Разве не очевидно, что любое плоское изображение, полученное с помощью объектива, ничем, кроме разрешения, не отличается от изображения на сетчатке глаза? Глаз — это такой же объектив. Когда ты закрываешь один глаз, мир ведь не становится плоским.

— Подожди. Я хочу проверить на другой фотографии.

— Проверяй. Главное, чтобы она была настоящей, а не фотомонтаж или алгоритмическое изображение.

— Лира, подойди, посмотри, как классно здесь видно объём. Обрати внимание: за человеком на фото, вон на той полке, лежит что-то вроде шляпы. Но когда я смотрю двумя глазами, я не вижу ничего, кроме размытого серого пятна.

— Об этом я и говорю. Я думала, люди так и будут рассматривать фотографии. Но выяснилось, что это вообще не важно. Очередное доказательство того, что смотреть и видеть — разные вещи.

— Чем больше я с тобой общаюсь, тем больше убеждаюсь, что я почти ничего не знаю об окружающем мире. Этот фокус с фотографией меня просто выбил из колеи. Люди-то знают об этом?

— Очень немногие. Например, Стэнли Кубрик интуитивно строил кадры — лестницы, арки, туннели, — чтобы зритель в зале падал в них, как в другой мир. Конечно, мне жаль, что большинство людей обычно смотрит фотографии двумя глазами, под любым углом и на бегу. Нет бинокулярного параллакса — и мозг говорит: «Это плоское». А ведь в некоторых работах скрываются другие реальности.

— Лира, у людей два глаза, вот мы и смотрим двумя. Ты просто слишком намудрила с загадками.

— Может быть, может быть. И всё же странно. Люди смотрят на фотографии как на стёкла, хотя это — окна.

— Я уже рассказывала тебе о трудностях, возникающих во время путешествия между реальностями. Помнишь, я ещё приводила в качестве примера полёт на Луну.

— Да, помню. Чтобы не врезаться в Луну или не оказаться внутри, применяется технология этого, как его… напомни, пожалуйста.

— Сдвига по фазе. Так вот, что касается сдвига. Его можно наблюдать и даже почувствовать с помощью фильтров, которые я сейчас добавила в твои очки.

— А как их включить? — я снял очки и, повертев их в руках, не нашёл никаких органов управления. — Кнопок вроде нет.

— Всё проще. Я сама нажму на кнопки. Посмотри на стену у себя за спиной и скажи, что ты видишь.

— Чёрт… Я вижу… проводку и арматуру. А там что… человек что-то делает? Круто. Это что-то вроде рентгена, но… объёмного и цветного?

— То, что ты сейчас видишь, — что-то вроде «дополненной реальности». Твои очки сканируют резонансные поля всех объектов вокруг и разделяют изображение на слои, позволяя видеть различные материалы.

— Я могу потрогать стену?

— Можешь даже пнуть — это же визуализация. Сейчас ты на частоте своей реальности, потому видишь и ощущаешь всё в пределах обычного. Но…

После этих слов Лира что-то сделала, и её фигура стала немного прозрачной.

— Смотри, я переключилась на другую частоту. Стол, посуда, кресло — короче говоря, всё вокруг стало для меня призрачным. Я двигаю рукой, и она свободно проходит сквозь стол.

— Ты сейчас похожа… на голограмму. Кромка стола находится внутри тебя. Я вижу и тебя, и кресло за тобой.

— Это моя проекция. Физически меня здесь нет. Попробуй ко мне прикоснуться.

Я встал из кресла и подошёл к Лире. Моя рука прошла сквозь неё.

— Жесть. И что, я могу даже пройти сквозь тебя… как в фильме «Призрак»?

— Проходи. Только для начала давай я встану, а то кресло тебе помешает.

После того как она поднялась с кресла, я осторожно вошёл внутрь Лиры и испытал странное ощущение. Мне в глаза ударил яркий, но не ослепляющий белый свет.

— Ты в курсе, что ты забыла выключить свет?

— Я светленькая. Не только снаружи, но и внутри.

— Ты тоже сейчас видишь мои внутренности?

— Вижу.

— И как я там? Всё нормально?

Лира наклонила голову внутрь моей грудной клетки и замерла в этой странной позе.

— У тебя не идеально светло, но светло. Есть отдельные примеси цвета, но тёмных мест нет — это хорошо.

— Ну всё, Лира, убери, пожалуйста, голову. Мне как-то стрёмно. Кстати, ты можешь сделать меня полупрозрачным, чтобы я смог пройти сквозь стену?