Терция любви, терция смерти

Спустя четверть часа он уже шагал по узкой улочке, направляясь к «Эль Ринконсильо». Там, в привычной атмосфере, среди поклонников и друзей, он сможет на время забыть о своих проблемах, о кабальном договоре, о долге, растущем как на дрожжах.

В воскресный день таверна бурлила жизнью. Дубовые балки низкого потолка, почерневшие от векового дыма, нависали над пестрой толпой. За грубыми столами сидели матадоры и их квадрильи, ремесленники и мелкие торговцы, студенты и рыбаки. Гитарист в углу перебирал струны, наигрывая фламенко, а несколько завсегдатаев тихо подпевали, отбивая ладонями ритм.

Когда Диего переступил порог, в таверне произошло то, что всегда льстило его тщеславию — повисла секундная тишина, а затем грянули приветственные возгласы:

— Смотрите-ка, сам дьявол арены пожаловал!

— Выпей с нами, Диего! Расскажи, как ты уложил того быка в Малаге!

— За здоровье лучшего матадора Севильи!

Диего улыбнулся своей коронной улыбкой — той, что приберегал для триумфального круга после удачного боя. Он коротко кивал, лавируя между столами, принимая хлопки по плечу как должное, ненавидя это внимание и одновременно нуждаясь в нем.

В дальнем углу он с облегчением заметил знакомые лица — члены его квадрильи уже заняли свой обычный стол.

— Наконец-то! — пробасил Мануэль. — Мы уж думали, ты решил провести весь день, распевая псалмы со своими новыми друзьями-аристократами.

— Или в обществе какой-нибудь благородной сеньоры, — вставил Рамон, и его смуглое цыганское лицо расплылось в ухмылке. — Как там донья Элена? Все так же холодна, как мрамор в соборе?

Хавьер молча подвинулся, освобождая место. В квадрилье он был тем, кто мало говорил, но метко бил, будь то бандерильями или словами.

Молодой Пепе вскочил с восторженным выражением щенка, увидевшего любимого хозяина:

— Садись, маэстро! Я принесу тебе самого лучшего вина!

— Сиди, Пепе, — Диего жестом пригвоздил его к стулу. — У тебя еще целая жизнь впереди, чтобы бегать за выпивкой для всяких болванов. Хозяин и так пришлет мне вина. В этом заведении я еще никогда не платил за первый стакан.

— Да и за второй тоже, — хохотнул Мануэль, подкручивая усы. — Хорошо быть знаменитым — везде бесплатная выпивка и доступные женщины.

— А еще вездесущие газетчики и толпа, готовая смешать тебя с дерьмом при первой ошибке, — тихо отозвался Диего, но его слова утонули в шуме таверны.

Пожилой хозяин действительно вскоре возник будто по волшебству, с кувшином в руках.

— Для Диего Торреса и его верной квадрильи! За счет заведения. Пусть Дева Мария хранит вас всех на следующей корриде и отведет рога от ваших смелых сердец!

— Ее благословение нам понадобится с этими проклятыми быками из стада Миуры, — заметил Рамон, разливая вино по стаканам. — Апрельскую ярмарку всегда открывают самыми свирепыми чудовищами. Помните того черного дьявола в прошлом году, что прикончил трех лошадей?

— И одного пикадора чуть не отправил к праотцам, — добавил Мануэль, потирая плечо.

Диего сделал глоток, чувствуя, как вино прокатывается по горлу, разгоняя кровь и размягчая скованные тревогой мышцы. Здесь, в этом прокуренном углу, среди людей, делящих с ним арену и опасность, он мог ненадолго забыть о долгах, ростовщиках и интригах с аристократками.

— Я слышал, что для первой корриды выбрали шесть быков из лучшего стада, — взволнованно произнес Пепе. — Говорят, один из них, по кличке Торнадо, убил двух волов и покалечил погонщика.

— Слухи, Пепе, — усмехнулся Хавьер. — Владельцы всегда преувеличивают свирепость своих быков, чтобы поднять цены и привлечь публику.

— Как бы там ни было, надо устроить так, чтобы мне достался именно этот Торнадо, — сказал Диего, делая еще глоток. — Чем опаснее бык, тем слаще триумф.

«И тем больше шансов, что все проблемы решатся сами собой, одним точным ударом рога», — пронеслась непрошеная мысль.

— И больше денег, — практично заметил Рамон.

Диего кивнул, подсчитывая в уме. За хорошее выступление с опасным быком президент может выделить премию вдвое больше обычной. Но даже это не покроет пяти тысяч реалов. А если еще добавить «новые проценты», упомянутые Эспинозой... Он отхлебнул вина, заливая арифметику, от которой начинала болеть голова.

— Ты слишком много думаешь, маэстро, — заметил Хавьер, прищурив свои наблюдательные глаза. — А ведь сегодня воскресенье. Давай оставим мысли в покое хотя бы на одну ночь.

Диего благодарно улыбнулся и поднял стакан:

— За воскресенье без мыслей и понедельник без последствий! — провозгласил он.

11. Вино и демоны

К столу подошла Лола с подносом закусок. Ее глаза сверлили Диего, будто пытаясь проделать в нем дыру.

— Лола! — воскликнул Рамон. — Единственное украшение этой паршивой таверны!

Лола одарила бандерильеро снисходительной улыбкой, но тут же вернулась взглядом к Диего. С нарочитой медлительностью она поставила поднос на стол и оперлась рукой о его плечо.

— Я не видела тебя целую вечность, Диего. Занят был... другими развлечениями?

Ее голос прозвучал обманчиво спокойно, но Диего слишком хорошо знал этот тон. Он подавил тяжелый вздох. Еще одна битва, для которой у него не осталось сил. С их последней встречи прошла всего неделя, а она уже допрашивает его, как инквизитор еретика.

— Просто много дел, — он притворился, будто поглощен созерцанием своего стакана. — Перед ярмаркой всегда так.

— Конечно, — она резко отстранилась и скрестила руки на груди. — Дела. Например, плясать с напудренными аристократками на приеме маркиза?

Рамон ухмыльнулся, обнажив крупные белые зубы, а Мануэль многозначительно покачал головой.

— Кстати, как прошло у маркиза? — поинтересовался пикадор. — Подавали настоящее шампанское, или простым смертным такое не положено?

— Мог бы и друзей прихватить, — с ехидной ухмылкой добавил Рамон. — Хоть посмотрели бы, как люди живут.

— И там были те сестры? — Лола впилась в Диего взглядом, как бандерилья в загривок быка.

— Какие сестры? — невинно заморгал глазами Мануэль. — Наш Диего обхаживает аристократок и ничего не рассказывает друзьям?

Диего ощутил, как внутри поднимается глухое раздражение. Голова раскалывалась от недосыпа и дурных мыслей, а тут еще эти расспросы. Ему жутко не хотелось упоминать Элену и Веронику в этой прокуренной таверне, где их имена будут пережевывать как жесткое мясо.

— Семья дона Алехандро Родригеса, — нехотя процедил он. — Родня его жены приехала из какого-то Богом забытого угла. Ничего особенного. Скучающие аристократы на скучном приеме, где даже вино подают теплым, как моча старого быка.

— «Ничего особенного»? — Лола фыркнула как рассерженная кошка. — Я видела, как младшая швырнула тебе кольцо! А старшая строила глазки при муже. А еще говорят, на приеме ты с ними танцевал. Что, не знаешь, какая из сестричек слаще, и хочешь отведать обеих?

— Святая Дева! — глаза Пепе расширились от смеси ужаса и восторга. — Вы играете с двумя огнями сразу? Маэстро, это опасно даже для вас!

— Не опаснее, чем миурский бык, — спокойно ответил Диего. — И уж точно не страшнее, чем твой раздвоенный язык, Лола.

Мануэль рассмеялся, а Лола поджала губы.

— Я просто говорю то, что слышала, — прошипела она. — Весь чертов город судачит, что великий Диего Торрес собирается засунуть свою шпагу в ножны благородных сестричек. Только смотри, как бы самому не получить нож под ребро.

— Довольно, Лола! — неожиданно оборвал ее Хавьер, хлопнув ладонью по столу. — Неси еще вина и не мешай мужчинам отдыхать.

Лола бросила на Диего последний взгляд, полный яда и невысказанных упреков, и удалилась, покачивая бедрами сильнее обычного.

— У нее язык острее, чем рога любого быка, — мрачно усмехнулся Мануэль. — Но все-таки, Диего, что за история с этими сестрами? Говорят, что старшая — такая красотка, что даже святые на иконах бледнеют от зависти.

— Рассказывают, она похожа на мадонн, которых рисуют итальянские художники, — с придыханием добавил Рамон. — Кожа белее алебастра, а волосы черные и волнистые, как ночное море в Кадисе... Впрочем, — он резко сменил тон на язвительный: — наш молчаливый друг больше интересуется их кошельками, чем красотой, не так ли, Диего?

— Я больше интересуюсь быками, с которыми мы будем сражаться на ярмарке, — отрезал Диего. — И вам тоже следовало бы.

К его облегчению, разговор перешел к предстоящей корриде. Диего постепенно расслаблялся, чувствуя, как спадает тяжесть с его плеч. Здесь, с квадрильей, он хотя бы недолго мог побыть собой — человеком, чья жизнь держалась не на лжи и притворстве, а на простых вещах: ловких руках, быстрых ногах и надежных товарищах. На арене нет места фальши — бык видит тебя насквозь.

— Я слышал, что президентом корриды будет сам губернатор! — с воодушевлением сообщил Пепе. — А в королевской ложе соберется весь цвет севильского общества.

— Включая семью дона Алехандро? — ухмыльнулся Рамон. — Твоих новых... покровителей?

Диего бросил на него тяжелый взгляд, но все же кивнул.

— Его тесть большой энтузиаст корриды. Они будут в ложе маркиза.

— А что думают о корриде сами сестры? — внезапно спросил Хавьер. — Младшая, та, что швырнула тебе кольцо... она хоть понимает суть искусства или просто увлеклась блеском твоего костюма?

Диего невольно нахмурился, вспоминая горящие глаза Вероники, ее искренний, неподдельный восторг.

— Думаю, да, — ответил он, чувствуя при мысли о ней странное тепло. — В ней есть что-то особенное... Она видит красоту в нашем смертельном танце. Словно она сама… тореро в душе.

— А ее сестра? Жена дона Алехандро? — поинтересовался Рамон, подливая себе вина. — Та, которой ты бросил монтеру.

— Она ненавидит корриду, — скривился Диего. — Считает варварством. Даже на приеме не могла говорить ни о чем другом, кроме как о жестокости и крови.

— Как и многие аристократы, — презрительно фыркнул Мануэль. — Для них это слишком грубо, слишком... народно. Им больше нравится стрелять в безоружных оленей или травить лисиц сворой собак. Это, конечно, куда благороднее.

— А для тебя это имеет значение? — спросил Хавьер, глядя на Диего прищуренными глазами. — То, что она презирает твое искусство? То, что считает тебя мясником?

Диего почувствовал, как напряглись плечи. Хавьер всегда был слишком проницательным.

— Мне плевать, что думают о корриде те, кто разу не взглянул в глаза быку, — презрительно бросил он. — Я танцую с быком не для них.

— А для кого? — не отступал приятель. — Для себя? Для славы? Для денег?

— Иногда я и сам не знаю, Хавьер, — вздохнул Диего. — Может быть, для всего сразу. А может, просто потому, что ничего другого я делать не умею. Кто я без мулеты и шпаги? Сын погонщика быков.

— И все же, будь осторожен с этими аристократками, — вставил Мануэль. — Особенно с замужней. Такие игры могут закончиться кинжалом под ребро.

Диего пристально посмотрел на друга:

— А кто сказал, что я играю?

— Все мы играем, маэстро, — усмехнулся Рамон, вертя в ладони пустой стакан. — Разница лишь в том, что на арене мы знаем правила. У быка два рога, четыре ноги, и он всегда хочет убить тебя честно, глядя в глаза. А в гостиных аристократов...

Он не закончил фразу, но Диего понял его без слов.

День давно уступил место глубокой ночи, а Диего все еще сидел за столом, опустошая уже третий кувшин вина. Густое, как кровь, темпранильо не брало его — голова оставалась мучительно ясной, а душа — пустой.

Пепе давно ушел, пошатываясь и бормоча что-то о великих матадорах. Мануэль отправился к жене и детям. Рамон с какой-то веселой вдовушкой растворился в ночи. Даже Хавьер, самый стойкий из них, покинул таверну около полуночи, бросив на прощанье:

— Не заливай печаль вином, Диего. От этого яда нет противоядия.

Но Диего не хотел возвращаться в гостиницу, где его ждали только гнетущие мысли о долге и сомнения, правильно ли он поступил, согласившись на сделку с Мерседес. Здесь, в прокуренной таверне, среди шума, пьяных возгласов и гитарных аккордов, он хотя бы на время мог утопить свои горести в вине и дыму.

Гитарист в углу перебирал струны, наигрывая печальную солеа. Несколько стариков подпевали хриплыми голосами, вкладывая в простые слова о несчастной любви всю горечь прожитых лет.

Диего слушал, откинувшись на спинку стула, и думал, что рано или поздно станет таким же —старым, забытым матадором, вспоминающим за стаканом дешевого хереса дни былой славы и женщин, которых он не смог удержать.

Если, конечно, он доживет до старости. Если какой-нибудь бык не вспорет ему живот. Или кинжал обманутого мужа не пронзит его печень. Или головорез Эспинозы не проломит башку…

— О чем задумался, красавчик? — Лола поставила перед ним новый кувшин вина и присела рядом. — Тебе не идет такое мрачное лицо.

Диего криво усмехнулся, глядя на нее сквозь винные пары:

— Думаю о быках. О чем же еще?

— Лжец, — бросила она, наклонившись к нему так, что в вырезе платья обнажилась тяжелая загорелая грудь. — Я знаю, о чем ты думаешь. О той бледной провинциальной курице, которая швырнула тебе кольцо. Или о ее стерве-сестре.

Диего промолчал, медленно наполняя свой стакан до краев. Почему все женщины, с которыми его сталкивает судьба, такие чертовски проницательные? Сначала Мерседес, теперь Лола. Они словно видят его насквозь.

— Мы с тобой похожи, Диего, — Лола внезапно сменила тон. — Оба играем по чужим правилам, чтобы выжить. Оба продаем себя по частям.

Это заставило его поднять глаза и впервые за вечер по-настоящему посмотреть на нее:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты думаешь, мне нравится улыбаться каждому пьяному ублюдку, который хватает меня за задницу и воображает, что может купить меня за пару грязных монет? — Она горько усмехнулась. — Но таковы правила игры. Я улыбаюсь, подливаю вино и получаю свои монеты. И, быть может, однажды накоплю достаточно, чтобы вырваться из этой дыры и открыть свое дело. — Ее взгляд стал жестче. — Ты тоже пляшешь перед знатью как медведь на ярмарке, ради их звонких реалов.

— Я ни перед кем не пляшу! — Диего стукнул стаканом о стол, и вино выплеснулось темными каплями, похожими на кровь. — Я просто делаю то, что должен.

— Разве? — Лола небрежно стряхнула невидимую пылинку с его плеча, а затем вдруг словно кошка вцепилась в ворот его рубахи. — А как насчет нашей последней ночи? Ты тоже делал то, что должен? — Ее глаза опасно сузились. — Или просто у тебя такая привычка — после корриды спустить напряжение с первой попавшейся шлюхой? Твой член был во мне, а мысли — черт знает где!

Диего глубоко вздохнул, чувствуя, как вино, наконец, начинает затуманивать разум. Вот оно что. Женская обида и ревность — такие же смертельные, как бычьи рога.

— Лола, я никогда не лгал тебе о своих чувствах. Никогда не обещал тебе больше, чем могу дать, — устало произнес он.

— Я знаю, — она отпустила его ворот и откинулась на спинку стула с напускным безразличием. — И никогда не ждала от тебя пустых клятв. Я не наивная девчонка, мечтающая о свадьбе с тореро.

Она сделала паузу, закусив губу так сильно, что Диего подумал — сейчас пойдет кровь.

— Но раньше, Диего, раньше... — ее голос стал низким и хриплым, — когда ты трахал меня, ты хотя бы был со мной! Ты был настоящим, страстным, живым! А в тот раз... В тот раз ты двигался как чертова деревянная кукла со стеклянными глазами. Будто отбывал повинность! Будто я была... просто телом, в которое можно излить свое семя и забыть!

Диего не мог этого отрицать. В ту ночь после корриды его тело было с Лолой, но мысли блуждали далеко — между двумя сестрами, чьи образы жгли его изнутри.

— Прости, — слово сорвалось с губ и повисло в тишине — пустое, бессмысленное, как сухой лист на ветру.

Внезапно Лола переменилась. Ярость исчезла, уступив место хищной чувственности. Она наклонилась к нему, грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью платья.

— Ты останешься сегодня? — ее голос стал шелковым, а рука оказалась на его бедре и поползла вверх, к паху. — Я освобожусь через час. Я бы заставила тебя забыть всех этих бледных аристократок. Они не умеют любить мужчину так, как умею я.

Ноздрей коснулся мускусный аромат женского пота и приторной розовой воды, которой Лола щедро поливалась перед работой. Когда-то этот запах сводил его с ума, но сейчас показался слишком животным, напоминающим о низменной случке, после которой остается лишь мимолетное облегчение и пустота.

— Нет, — Диего резко перехватил ее руку, прежде чем она добралась до цели. — Не сегодня.

Ее лицо исказилось от ярости, игривость испарилась, обнажив настоящую Лолу: раненую, униженную, пылающую гневом как загнанный бык на песке Маэстрансы.

— Ах, вот как! Теперь ты брезгуешь простой девкой из таверны?

Она выдернула руку из его хватки и опрокинула стоящий на столе кувшин. Темно-красное вино хлынуло на колени Диего.

— Ты спятила? — он вскочил, с грохотом опрокинув стул.

— Думаешь, твои благородные сучки с напудренными задницами будут лучше тебя ублажать?! — ее голос поднялся до визга. — Думаешь, они будут жарче под тобой извиваться, когда ты трахаешь их после боя, весь в поту и бычьей крови?!

Музыка и разговоры затихли, посетители жадно навострили уши, упиваясь скандалом.

— Лола! Заткнись, черт тебя подери! — зашипел Диего.

— Или что, тореро? — ее губы искривились в горькой усмешке. — Пырнешь меня шпагой, как быка на арене?

Она схватила со стола нож и ткнула им в воздух между ними.

— Думаешь, эти знатные шлюхи раздвинут перед тобой ноги? Дурак! Ты для них всего лишь забавное животное. Цирковая обезьяна в блестящем костюме, которой можно развлекать гостей!

Лола опять взмахнула ножом, лезвие просвистело на волосок от его лица.

Голова гудела как разбитый колокол, но тело отреагировало само. Отточенным движением Диего заломил ей руку, заставив вскрикнуть от боли и разжать пальцы. Нож со звоном упал на пол.

— Хватит, Лола, — процедил он, чувствуя, как под его пальцами бешено бьется пульс на ее запястье. — Это уже слишком. Ты не хочешь этого. И я не хочу.

Комната плыла перед глазами, лица зевак сливались в размытое пятно. Несколько мужчин вскочили, готовые вмешаться. Хозяин таверны поспешил к их столу, что-то бормоча о репутации своего заведения. Диего чувствовал, как жгучий стыд поднимается к лицу раскаленной волной.

Лола рванулась из его хватки с неожиданной силой. Освободившись, она оттолкнула Диего с такой яростью, что он едва удержался на ногах.

— Ненавижу! — крикнула она, и ее голос сорвался. — Ненавижу тебя, Диего Торрес! Лучше бы ты сдох на той арене в Ронде! Лучше бы тот бык распорол тебе брюхо до самого хребта!

Таверна затихла, как церковь во время службы. Все взгляды были прикованы к ним — жадные, осуждающие, любопытные.

— Еще одно слово, Лола, и клянусь всеми святыми...

— Что? — она рассмеялась ему в лицо почти истерическим хохотом, который словно выворачивал ее наизнанку. Слезы текли по ее накрашенным щекам, размывая дешевые румяна черными ручейками. — Что ты сделаешь, великий матадор Диего Торрес? Убьешь меня, как убиваешь быков на чертовой арене? Или как убиваешь свою душу, пресмыкаясь перед этими напыщенными скотами?

— С меня довольно! — рявкнул он и лихорадочно зашарил по карманам. Негнущимися пальцами выудил горсть монет — и швырнул их на залитый вином стол. Серебро зазвенело в напряженной тишине таверны, разлетаясь и подпрыгивая среди багровых луж.

Диего резко развернулся, чуть не потеряв равновесие, и, цепляясь за спинки стульев и края столов, направился к выходу. Каждый шаг отдавался в черепе пульсирующими толчками боли. Облитые вином брюки липли к ногам, словно пропитанные кровью бинты.

— Иди! — кричала она ему вслед, и ее голос срывался от рыданий и злости. — Беги к своим благородным доньям! Беги от правды и от самого себя! Но запомни мои слова, Диего Торрес! Когда бык распорет тебя от паха до горла, как свинью на бойне... когда ты будешь захлебываться собственной кровью на песке... они даже не вспомнят твоего имени! Они не придут на твою могилу, не прольют ни слезинки! А я... Я приду, Диего. Я плюну на надгробный камень! Я станцую фанданго на твоей могиле и помочусь на цветы, которые принесут твои жалкие дружки!

Диего вылетел из таверны, словно за ним гнался сам черт. Он не оборачивался, но кожей чувствовал, как проклятия Лолы обугливают его спину адским огнем. Ее слова были напитаны той неприглядной, мучительной правдой, которую он в глубине своей опьяненной души знал, но малодушно отказывался признавать.

Ночной воздух ударил в лицо пощечиной, но не отрезвил. Голова кружилась, мысли рассыпались словно перья из разорванной подушки. Три кувшина крепкого вина — слишком много даже для него. Диего сделал несколько неуверенных шагов и тяжело прислонился к стене. Головокружение превратило улочку в зыбучую трясину.

— Шлюха... — пробормотал он, сам не зная, кого именно проклинает: Лолу с ее безжалостной правдой, Мерседес с ее интригами или самого себя.

«Все мы шлюхи в этом чертовом мире, — с пьяной ясностью подумал он. — Продаемся за деньги, за славу, за любовь... за жалкую иллюзию того, что мы нечто большее, чем на самом деле».

Он с усилием оттолкнулся от стены и неровной походкой двинулся вперед, в черное нутро Севильи. Город кружился вокруг него как карусель, ночь превращала знакомые улицы в зыбкий мираж. Диего брел, сам не зная куда, позволяя хмельным ногам нести его куда вздумается.

— Кто я, черт возьми... кто я для них? — бормотал он, обращаясь к равнодушным стенам и закрытым ставням. — Кто я для этой девчонки Вероники? — Он запнулся о выбоину в мостовой и чуть не упал. — Кто я для надменной Элены? Забавная игрушка? Дрессированное животное в расшитом костюме? Или... или мужчина? Мужчина, который может заставить их трепетать от одного только взгляда?

Мир вокруг качался и плыл, словно палуба корабля в шторм. Диего внезапно рассмеялся резким лающим смехом. Великий матадор, гордость Севильи, бредет пьяный по ночным улицам, страдая из-за двух женщин, одна из которых презирает его искусство, а другая слишком юна и невинна, чтобы понять его жизнь.

Он обнаружил себя у старого мавританского фонтана на крошечной площади, затерянной в лабиринте домов. Споткнувшись, Диего рухнул на мраморный бортик и разразился хриплым смехом над собственной неуклюжестью. Зачерпнув дрожащей рукой пригоршню воды, он плеснул ее в разгоряченное лицо, но отрезвления не наступило — мир продолжал пульсировать как открытая рана.

В отражении фонаря на воде ему привиделось лицо Вероники — серые глаза, смотревшие на него с таким восхищением, нежная линия губ, россыпь веснушек...

«К дьяволу все это! — внезапно решил он, поднимаясь на нетвердые ноги. — К дьяволу Эспинозу с его процентами! К дьяволу Мерседес!»

С каждым шагом безумная идея все четче вырисовывалась в затуманенном мозгу. Пойти прямо сейчас к дому Алехандро! Перелезть через ограду, забраться на балкон и увидеть… Веронику.

Не Элену — к черту план и Мерседес — только Веронику. Признаться ей... в чем? В том, что эта девчонка, которую он едва знает, заполнила все его мысли? Что ее образ преследует его во сне и наяву?

— Да, черт побери!.. — пробормотал он, покачиваясь и хватаясь за фонарный столб. — Именно это я и сделаю. Сегодня. Сейчас.

Запутанные улицы, петляя словно кишки раненой лошади, в конце концов привели его в квартал, где обитала севильская знать. Здесь не было ни пьяных выкриков, ни шумных таверн — лишь тишина сытого богатства, изредка нарушаемая цокотом копыт. Диего старался держаться в тенях, безуспешно пытаясь идти прямо, как положено уважаемому человеку, чтобы не привлечь внимание ночного патруля.

— Сеньор Торрес, — передразнил он воображаемого стражника, — что вы делаете в этом почтенном районе в столь... неподобающий час? Не планируете ли украсть фамильное серебро или… невинность благородной сеньориты?