Терция любви, терция смерти

Он повел ее в центр зала, чувствуя, как в его спину впивается множество взглядов, в том числе и пристальный взгляд Элены.

— Вы очаровательны, сеньорита Вероника, — начал он с дежурного комплимента, когда они заняли место среди других пар. — Этот цвет вам очень к лицу.

Она покраснела:

— Спасибо, но... это платье Элены. Мои наряды оказались слишком провинциальными для такого приема.

В ее голосе прозвучала такая горечь, что Диего невольно сжал ее руку чуть крепче.

— Провинциальность, сеньорита, не в одежде, а в душе, — ответил он. — А у вас в душе больше огня, чем у всех этих разодетых господ вместе взятых.

— Вы слишком добры ко мне, сеньор Торрес, — пробормотала Вероника, упорно изучая узор на его жилете. — Но я не уверена, что это... уместно.

— Уместность — странная вещь, сеньорита. — Диего ловко провел ее мимо другой пары. — Кто решает, что уместно? Семья? Общество? Или все же наши собственные сердца?

Вальсируя с Вероникой, Диего остро ощущал разницу между сестрами. Элена держалась в танце как равная, даже немного свысока. А Вероника... Она походила на пугливую лань, готовую в любой момент броситься бежать, но в этой неуклюжести было столько очарования, что у него что-то екало в груди.

Элена напоминала дорогое вино, которое смакуют искушенные знатоки. Вероника — свежий горный ручей, способный утолить настоящую жажду.

Он видел, как трепещут ее ресницы, как она борется с собой, прежде чем осмелиться посмотреть ему в глаза. И черт возьми, когда она все-таки подняла взгляд, Диего поймал себя на мысли, что готов танцевать с ней до утра.

Но реальность тут же ударила под дых. В углу зала маячила Мерседес, глядя на него словно кошка на мышь. Долг ростовщику Эспинозе, весь этот спектакль с соблазнением Элены… Проклятье! Сейчас он не имеет права на настоящие чувства. Деньги — вот единственное, что должно его волновать.

И все-таки... Глядя в эти серые глаза, полные такого чистого восхищения, он не мог отделаться от идиотской мысли: а если бы все было иначе? Если бы он встретил ее просто так, без всей этой грязи с интригами и долгами? Мог бы он просто... влюбиться? Как нормальный человек?

«Хватит витать в облаках, — одернул он себя. — Ты не в сказке, а в реальной жизни. Здесь не платят за мечты».

Когда музыка выдохлась, Диего проводил Веронику обратно к семейству. Поклонился и, прежде чем отойти, поймал на себе взгляды обеих сестер.

Вероника смотрела так, будто перед ней стоял идальго в сияющих доспехах. А вот Элена... В ее глазах появился интерес коллекционера, увидевшего редкий экземпляр.

План, кажется, начинал работать. Жаль только, что с каждым шагом на душе становилось все паршивей.

***

Карета мягко покачивалась на улицах ночной Севильи. Золотистые блики фонарей проникали сквозь занавески, рисуя на усталых лицах причудливые узоры. Вероника сидела, прислонившись к бархатной обивке, и слова родных доносились до нее будто издалека.

— Граф де Агилар явно выделял тебя среди других девушек, — голос матери звенел нескрываемым торжеством. — Учитывая его положение и состояние... это огромная честь для нашей семьи.

Вероника рассеянно кивнула, хотя едва ли могла припомнить больше трех фраз, которыми обменялась с графом за вечер.

— А дон Хоакин! — с воодушевлением продолжала мать. — Такой галантный молодой человек. Я слышала, у его семьи крупные владения к северу от Севильи и связи при мадридском дворе.

— Не забывайте и дона Леонардо, — добавил отец, поглаживая усы. — Хотя лично мне больше по душе граф. В нем чувствуется... как бы это сказать... основательность.

— О да, — кивнула мать. — В отличие от некоторых... Этот тореро! Ума не приложу, что маркиз в нем нашел. Пригласить на прием человека его происхождения! И как он посмел танцевать с обеими нашими дочерями? С замужней Эленой! С юной Вероникой! Скандал!

— Полно, дорогая, — мягко возразил дон Фернандо. — Маркиз, видимо, ценит талант во всех его проявлениях. А Торрес действительно выдающийся матадор.

— Матадор! — выплюнула мать. — Можно подумать, это достойное занятие. Он сын погонщика быков, ради всех святых! Таким не место в приличном обществе!

Вероника украдкой взглянула на сестру. Элена сидела очень прямо, глядя в темноту за окном. Что она думает о своем танце с Диего? Почувствовала ли то же головокружение, тот же пьянящий восторг, который до сих пор не отпускал Веронику? Или для сестры это был просто еще один танец, такой же, как и десятки других?

Сердце кольнула знакомая, горькая ревность. Ну конечно, Диего пригласил на вальс сначала Элену — как и все мужчины, которые появлялись в их жизни. Они неизменно выбирали старшую сестру, а уж потом, из вежливости, приглашали и ее, Веронику. Может, и Диего танцевал с ней лишь из учтивости, после того как насладился обществом блистательной Элены?

— А вы как считаете, дон Алехандро? — не унималась мать. — Неужели не видите ничего предосудительного в том, что какой-то тореро осмеливается приглашать на танец благородных дам?

— Времена меняются, донья Консуэла, — дипломатично ответил Алехандро. — Маркиз известен своими прогрессивными взглядами. А сеньор Торрес, надо отдать ему должное, вел себя весьма достойно.

— Достойно?! — Мать всплеснула руками. — Он пригласил на танец вашу жену! А потом и ее сестру! Что дальше? Позовем его на семейный ужин?

Дон Фернандо мягко похлопал ее по руке:

— Дорогая, ты преувеличиваешь. Это был всего лишь танец. И, если мне не изменяет память, ты сама разрешила Веронике принять его приглашение.

— А что мне оставалось делать? Устроить сцену на глазах у всего севильского общества? — Мать повернулась к Веронике. — Запомни, дочь моя: любые дальнейшие контакты с этим... человеком абсолютно недопустимы. Ты меня поняла?

Вероника вспыхнула, но промолчала, чувствуя на себе изучающий взгляд Элены.

— Не волнуйся, дорогая, — заступился отец. — У нашей девочки есть голова на плечах. Она не станет делать глупостей.

До самого дома мать трещала без умолку, расхваливая достоинства потенциальных женихов и с таким же пылом обличая «вопиющую дерзость» Диего Торреса. Каждое упоминание его имени сопровождалось негодующим взмахом веера и очередным восклицанием о «неуместности людей его сорта в приличном обществе».

Вероника машинально кивала, едва вслушиваясь в материнские причитания. Мысли ее были далеко — на том самом паркете, где совсем недавно она кружилась в его объятиях. Как ей забыть то ощущение, когда его ладонь лежала на ее талии? Как стереть из памяти его взгляд — острый, внимательный, будто он видел ее насквозь? И эти слова о ее смелости… И голос, от которого у нее замирало сердце...

Карета остановилась у парадного крыльца, и Вероника с облегчением выдохнула. Ей отчаянно хотелось остаться наедине со своими мыслями, разобраться в этом водовороте чувств, который грозил затянуть ее с головой.

У входа их встретили слуги с канделябрами. Донья Консуэла тут же принялась распоряжаться — горячий чай немедленно, воду для умывания в комнаты, завтра в семь утра разбудить... Дон Фернандо, едва сдерживая зевоту, поспешил ретироваться в свои покои. Алехандро задержался внизу, что-то негромко обсуждая с дворецким — вероятно, планы на завтрашний день.

Поднимаясь по лестнице, Вероника вздрогнула, ощутив легкое прикосновение к плечу.

— Ты в порядке, сестренка? — спросила Элена, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Выглядишь немного... расстроенной.

— Просто устала, — пробормотала Вероника, старательно избегая встречаться с ней взглядом. — Долгий вечер.

Но Элена не собиралась так легко отступать. Когда они достигли верхней площадки, она последовала за Вероникой в ее комнату.

— Нам нужно поговорить.

Сестра закрыла дверь и повернулась к Веронике, сразу переходя к делу:

— Ты танцевала с Диего Торресом!

Это прозвучало как обвинение. Вероника выпрямилась, чувствуя, как внутри поднимается волна защитного упрямства:

— Как и ты. Причем первой, — парировала она.

— Да, но мне-то не о чем беспокоиться. — Элена шагнула ближе, и в полумраке ее глаза блеснули странным огоньком. — Я замужняя женщина, супруга уважаемого человека, мать. Меня сложно скомпрометировать. А ты... — она выразительно замолчала, — ты юная девушка на выданье. Один неверный шаг, и твоя репутация разрушена навсегда.

— Это был всего лишь танец, Элена, — протянула Вероника. — К тому же мама сама разрешила.

— Дело вовсе не в танце, — Элена сверлила ее пытливым взглядом. — А в том, как ты на него смотрела. И как он смотрел на тебя.

Вероника почувствовала, как щеки заливает предательский жар.

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно понимаешь. — Элена со снисходительной улыбкой покачала головой. — Неужели ты думаешь, я не заметила вашего тет-а-тет на террасе? Или того, как вы пожирали друг друга взглядами во время танца? Это было... как бы сказать... весьма красноречиво.

Вероника опустила глаза, чувствуя себя голой перед проницательностью сестры. Как объяснить Элене то, чего она сама не понимала? Эту сладкую тревогу, это волнующее смятение, охватывающее ее при одном лишь воспоминании о Диего.

— Веро, прошу, выслушай меня. — Элена взяла ее за руки, и Вероника ощутила легкий холодок ее пальцев. — Я говорю это ради твоего же блага. Такие мужчины, как Диего Торрес... опасны.

— Опасны? — эхом повторила Вероника. — Чем же?

— Всем, — Элена чуть сжала ее ладони. — Они живут одним днем, играют со смертью, не думают о последствиях. Для них нет ничего святого, кроме минутной славы и восхищения толпы. А женщины... женщины для них просто трофеи. Способ потешить самолюбие, доказать свою неотразимость.

— Ты говоришь так, будто... — Вероника осеклась, но все же договорила, — будто что-то знаешь о нем.

— Я знаю таких мужчин, — спокойно парировала Элена. — И слышала достаточно историй о наивных девушках, которые поверили в их пылкие признания. Не хочу, чтобы ты стала одной из них.

Вероника вырвала руки из ладоней сестры, чувствуя, как внутри закипает обида. Почему Элена всегда считает ее маленькой и глупой? Неужели она думает, что мужчины способны любить только совершенных красавиц вроде нее самой? Что обычная девушка вроде Вероники недостойна настоящих чувств?

— Ты все придумываешь, Элена. Между нами ничего нет.

— Пока нет, — отрезала сестра. — И я хочу, чтобы так и оставалось. Обещай мне, что не будешь искать с ним встреч. Что если он попытается увидеться с тобой наедине, ты откажешь.

Вероника прикусила губу. Мысль о том, что Диего может захотеть встретиться с ней, вызывала головокружительную смесь восторга и страха.

— Я… я обещаю быть осторожной, — наконец сказала она.

Элена вздохнула.

— Это не совсем то, что я хотела услышать, но для начала сойдет. — Она ласково погладила Веронику по щеке. — Я просто не хочу, чтобы ты совершила ошибку, о которой будешь сожалеть всю оставшуюся жизнь.

Когда за сестрой закрылась дверь, Вероника ощутила, что голова идет кругом. Элена, безусловно, права. Что может быть общего у нее, провинциальной барышни из приличной семьи, с матадором? Их миры разделяет пропасть, через которую не перекинуть мост.

И все же... Что-то в его взгляде, в тембре голоса, в осторожных прикосновениях говорило об искренности. О том понимании, которого она тщетно искала в других.

Вероника сняла с пальца серебряное кольцо с бирюзой. Поднесла к свече и взглянула на гравировку: «Веро от папы».

Диего тоже рассматривал эту надпись. Держал кольцо в своих руках. Видел в нем нечто большее, чем простую безделушку. Он понял, что это был подарок отца, частица ее прошлого, символ семейных уз.

Снова надев кольцо, Вероника подошла к окну. Севилья дремала под бархатным звездным небом — величественная и загадочная, хранящая в своих древних стенах тысячи тайн. Где-то там, в лабиринте улиц, быть может, сейчас бодрствует Диего Торрес. О чем он думает? Вспоминает ли их танец? Их разговор на террасе?

«Будь осторожна», – предостерегала Элена. И умом Вероника понимала, что сестра права. Но разве сердцу прикажешь? Разве можно запретить ему трепетать, надеяться, мечтать?

«В этом мире слишком много правил и удручающе мало безрассудства», — сказал Диего. И Веронике впервые в жизни отчаянно захотелось нарушить все эти правила, узнать, что значит быть по-настоящему безрассудной.

Закрыв глаза, она на мгновение прижала кольцо к губам. Совсем скоро, с первыми лучами солнца, она снова станет прежней — благоразумной, послушной Вероникой Дуарте. Но этой ночью, в тишине своей комнаты, она позволит себе побыть другой — той смелой девушкой, которую разглядел в ней Диего Торрес.

9. Грехи и молитвы

Веронику разбудили солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески. Она не спешила открывать глаза, цепляясь за сладкое пограничье между явью и сном, когда мгновения вчерашнего вечера еще казались такими яркими и живыми.

Она все еще чувствовала тепло его ладони на своей талии. В ушах звучал его голос — густой, с бархатистыми нотками. Она помнила, как колотилось сердце, когда он вел ее в танце. И как его пронзительные глаза смотрели на нее — внимательно, глубоко, словно видели что-то особенное, скрытое от других.

«Диего», — беззвучно шевельнулись ее губы.

Она открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Утренний свет заливал комнату золотистым сиянием, придавая всему сказочный вид. Таким же сказочным казалось то, что происходило между ней и Диего.

Когда на арене она бросила ему кольцо — это был безумный порыв, мгновенное помутнение рассудка. Но вчера на приеме... вчера все было иначе…

Стук в дверь вырвал ее из сладостных размышлений.

— Сеньорита Вероника? — послышался голос Марии. — Пора вставать. Донья Консуэла спрашивала о вас. Скоро все будут готовиться к мессе.

— Да-да, уже встаю, — Вероника торопливо откинула одеяло.

Мария вошла с подносом, от которого поднимался аромат горячего шоколада. Поставив его на столик, горничная решительно распахнула шторы. Яркий свет хлынул в комнату, заставляя Веронику зажмуриться.

— Какое чудесное утро! — воскликнула Мария. — Сегодня собор будет забит до отказа.

— Наверное... — Вероника рассеянно отхлебнула шоколад и тут же обожгла язык. — Мария, а ты... ты когда-нибудь была на корриде?

Лицо горничной озарилось лукавой улыбкой.

— Конечно, сеньорита! В Севилье даже монахини ходят на корриду. Особенно когда выступает Диего Торрес. Кстати, весь город только и говорит о вчерашнем приеме у маркиза. Говорят, Торрес с вами танцевал.

У Вероники вспыхнули щеки.

— Он танцевал не только со мной, — пробормотала она.

— Может, и так… — Мария пожала плечами, отворачиваясь к шкафу. — Какое платье изволите надеть для мессы, сеньорита? — Она провела рукой по нарядам. — Черное или темно-синее?

Вероника окинула взглядом свои платья, и они вдруг показались ей ужасно простыми и старомодными. Привычное чувство досады кольнуло в груди.

— Думаю, темно-синее, — сказала она. — И кремовую мантилью, пожалуйста.

— Отличный выбор! Синий так оттеняет ваши глаза. А кремовое кружево освежит цвет лица.

Сегодня почему-то особенно хотелось быть красивой. Ведь в соборе будет столько народа... А вдруг... Вероника не смела даже мысленно закончить эту фразу, но сердце уже предательски ускорило ритм.

Она попросила Марию повторить вчерашнюю прическу: высоко уложить волосы и выпустить по бокам несколько прядей, хотя знала, что мантилья скроет большую часть шевелюры. Затем достала пудреницу, которой никогда не пользовалась днем, и старательно замаскировала веснушки. И наконец, пощипала себя за щеки и покусала губы, чтобы те стали ярче.

— Сеньорита, вы сегодня словно расцвели! — Мария осторожно набросила ей на голову кружевную мантилью.

Вероника замерла перед зеркалом. Кто эта незнакомка с прямой спиной и гордо поднятым подбородком? Куда делась скромная девушка из Монтельяно? В глазах отражения плясали искорки, которых она прежде не замечала.

В дверь постучались.

— Веро! Ты готова? — раздался голос Элены.

Сестра появилась на пороге — воплощение элегантности в черной мантилье, как и подобало замужней даме. Она окинула взглядом Веронику и приподняла брови.

— Ого! Кто-то сегодня решил затмить всех святых?

— Не говори глупостей, — Вероника отвернулась, пряча румянец. — Я просто... хочу выглядеть подобающе.

— Разумеется, — Элена мягко сжала ее плечо. — Только не забывай наш вчерашний разговор.

— Да помню я, помню, — буркнула Вероника.

— Вот и славно. — Сестра отступила на шаг. — Веро, милая, я желаю тебе только добра. Ты не знаешь Севилью так, как я. Здесь все не то, чем кажется на первый взгляд.

— Я не такая наивная дурочка, как ты думаешь, — голос Вероники дрогнул от обиды.

— Ох, дорогая моя, — Элена с грустной улыбкой покачала головой. — Знаешь, что говорят все наивные дурочки? Именно эти слова.

Она взяла Веронику под руку, мягко направляя к двери.

— Пойдем, карета ждет. Мама будет в восторге от твоего вида. Наверняка в соборе мы встретим кабальеро со вчерашнего приема. Тот же дон Хоакин — он просто глаз с тебя не сводил.

Вероника кивнула, но мысленно она была далеко от дона Хоакина и прочих «подходящих» женихов. В ее грезах был только один мужчина — со смуглой кожей, темными цыганскими глазами и той особенной усмешкой, в которой одновременно читалась дерзость и нежность.

Элена, словно угадав ее мысли, вздохнула и покачала головой.

— Идем, Вероника. Сегодня воскресенье — день Господень. Время для молитвы и размышлений о своих грехах.

— У меня нет грехов. — Вероника вздернула подбородок.

— Пока нет. Но дьявол часто является нам в самом соблазнительном обличье…

Их глаза встретились, и на мгновение повисла напряженная тишина.

— Идем уже, — наконец сказала Элена, первой отводя взгляд. — А то опоздаем к началу службы.

В холле их ждали остальные — Алехандро, собранный и невозмутимый, дон Фернандо, нетерпеливо постукивающий тростью, и донья Консуэла, нервно поправляющая мантилью.

— Наконец-то! — воскликнула мать. — Вероника, дитя, ты сегодня... — она окинула ее оценивающим взглядом, — выглядишь… мило. Кремовое кружево тебе к лицу.

***

Севильский кафедральный собор встретил их прохладным полумраком и приглушенным гулом голосов. Вероника застыла на пороге, ошеломленная. Величественные колонны уходили в бесконечность, теряясь где-то под сводами. Солнечные лучи, пробиваясь через витражи, бросали на пол россыпь рубиновых, лазурных и янтарных осколков. Вдалеке за колышущимся морем голов мерцал огромный золоченый алтарь, сияющий от сотен свечей.

— Впечатляет, правда? — произнес Алехандро. — Знаешь, что сказали каноники, когда построили собор? «Мы создали нечто столь грандиозное, что заставит потомков считать нас безумцами».

— И они были правы, — пробормотала Вероника, глядя на монструозный орга́н, чьи трубы золотым частоколом вздымались к небесам.

— Тише! — прошипела мать. — Мы в доме Божьем.

Они заняли свои места среди других аристократов в первых рядах. Вероника заметила несколько знакомых лиц со вчерашнего приема — дона Хоакина, графа де Агилара, Антонио и Мерседес де Монтеверде. Все обменивались натянутыми улыбками и сдержанными кивками — высший свет не забывал о приличиях даже перед алтарем.

И тут Вероника увидела его.

У колонны бокового нефа стоял Диего Торрес. Строгий черный костюм сидел безупречно, темные волосы были аккуратно зачесаны назад. Лишь косичка матадора и горделивый разворот плеч выдавали в нем человека арены.

Вероника судорожно вцепилась в молитвенник, боясь, что все заметят, как у нее дрожат руки.

— О, смотри-ка, — шепнула Элена, наклонившись к ней. — Наш герой решил замаливать грехи. Интересно, какие именно? Те, что уже совершил, или те, что только собирается?

— Элена! — прошипела Вероника.

— Что «Элена»? Просто любопытно. Гляди, как все на него пялятся. Наш Торрес умеет произвести впечатление даже в церкви.

Словно услышав свое имя, Диего повернул голову. На мгновение их взгляды встретились, и Вероника ощутила, как все замирает внутри. Он чуть заметно кивнул и снова отвернулся к алтарю.

— Ну вот, — прошептала Элена. — Теперь ты покраснела так, что затмеваешь витражи. Мама, если заметит, устроит тебе допрос инквизиции.

— Хватит шептаться, девочки! — шикнула донья Консуэла. — Священник выходит.

Орган грянул вступительный аккорд, торжественный и мощный. Прихожане поднялись, готовясь к началу мессы. Вероника бездумно повторяла заученные с детства жесты, но мысли ее метались, как птицы в клетке.

О чем он молится? Вспоминает ли вчерашний танец так же, как и она? И почему даже здесь, в доме Божьем она не может думать ни о чем, кроме этого опасного, притягательного человека?

«Прости меня, Господи, — беззвучно шептали ее губы, пока священник начинал службу. — Прости за то, что в Твоем храме мое сердце принадлежит не Тебе, а ему. Прости и помилуй мою грешную душу».

— ...Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну, — голос священника звучно разносился под сводами, но слова проплывали мимо Вероники, как далекий гул.

В голове билась одна мысль: Диего здесь. В нескольких шагах. Дышит тем же воздухом, слушает те же слова об искушении и грехе.

Она украдкой глянула на него во время освящения даров. Когда зазвенел серебряный колокольчик, и священник воздел руки над хлебом и вином, матадор опустился на колени с таким благоговением, которого она не ожидала увидеть.

Он не просто склонил голову, но и трижды ударил себя в грудь — не показное, отрепетированное движение, а искреннее признание своей греховности перед лицом святыни. Когда священник поднял гостию, Диего медленно перекрестился и замер, погруженный в молитву настолько глубоко, что, казалось, весь мир перестал для него существовать.

Вероника вдруг поняла, как мало она знает о нем. Да практически ничего, кроме его славы на арене и ходящих по городу сплетен.

Каков он на самом деле, этот человек, который столь бесстрашно встречает разъяренного быка и так смиренно преклоняет колени? Какие тайны хранит его душа, способная на такие контрасты? Какая боль или надежда привела его к этому алтарю?

Служба подошла к концу. Прихожане начали расходиться, шурша одеждой и обмениваясь светскими любезностями. Вероника невольно искала глазами Диего, но он словно растворился в толпе.

— Ты его ищешь? — Элена наклонилась к ее уху.

— Кого?

— Не притворяйся. Твой матадор уже ушел. Наверняка спешит в какую-нибудь таверну.

— Он не мой... — начала Вероника, но осеклась.

— Конечно, не твой. — Элена взяла ее под руку. — Такие мужчины принадлежат только арене. Идем, карета ждет.

Выходя из прохладной тени собора под яркие солнечные лучи, Вероника глубоко вздохнула, словно пробуждаясь от сна. Голуби взлетали и кружились над площадью, колокола звонили, возвещая окончание мессы, уличные торговцы расхваливали свой товар.

Семейство остановилось, ожидая, когда кучер подгонит карету. Вероника щурилась от слепящего света, поправляя мантилью. Вдруг краем глаза она уловила движение. Обернулась — и сердце ухнуло куда-то вниз.

В десятке шагов от них стоял Диего, беседуя с Антонио де Монтеверде. В этот миг матадор тоже заметил ее и, извинившись перед Антонио, двинулся к ним. Походка у него была особенная — мягкая, но уверенная, как у большого кота.

— Дон Алехандро, — он поклонился главе семейства, затем обратился к остальным. — Дон Фернандо, донья Консуэла, донья Элена... сеньорита Вероника.

Ее имя прозвучало иначе — теплее, интимнее. И Вероника почувствовала, как вспыхнули щеки.

— Сеньор Торрес. — Алехандро выдержал холодно-вежливый тон. — Признаться, удивлен видеть вас здесь. Надеюсь, утренняя месса принесла вам утешение.

— Воскресная месса — долг каждого христианина, дон Алехандро, — ответил Диего. — А мне особенно повезло — сегодня нет корриды, и я могу отдать должное Господу без спешки.

Не смея поднять глаз, Вероника услышала, как хмыкнула мать. Повисла неловкая тишина, но тут ее нарушил жизнерадостный голос отца:

— Похвально, молодой человек! Вот это по-нашему! Настоящий испанец чтит и Господа, и традиции! А уж как вы с быками управляетесь — загляденье! Талант от Бога!

— Ваша похвала — большая честь для меня. — Диего склонил голову. — Я лишь скромный ученик великих мастеров прошлого.

— Мастеров? — не удержалась донья Консуэла. — Вы называете мастерством убийство божьей твари ради потехи толпы?