Терция любви, терция смерти

Вероника застыла, не решаясь ни приблизиться, ни отступить. Сердце колотилось где-то в горле. Первая судорожная мысль — позвать слуг — промелькнула и тут же исчезла. Вторая — незаметно вернуться в дом и притвориться, что ничего не видела — показалась постыдной.

Она сделала осторожный шаг вперед, и сухая ветка хрустнула под ее туфелькой, разорвав тишину.

Диего тут же открыл глаза.

Их взгляды встретились, и Вероника ощутила, как по телу пробежали мурашки. Первую секунду в его глазах читалось лишь растерянное недоумение человека, не понимающего, где он и как сюда попал. Спустя мгновение его взор сфокусировался на Веронике, и брови удивленно поползли вверх.

— Сеньорита Дуарте? — резко выпрямившись, выдохнул Диего.

Вероника стояла, не в силах пошевелиться. Утренний воздух вдруг показался слишком холодным. Она машинально запахнула накидку и лишь тогда осознала, насколько неподобающий у нее вид: растрепанные волосы, босые ноги в домашних туфлях, тонкая ночная сорочка, едва прикрытая пеньюаром.

Впрочем, неподобающий вид был у них обоих.

— Что вы делаете в нашем саду, сеньор Торрес? — наконец выдавила она, пытаясь придать голосу строгость доньи Консуэлы, но слыша, как предательски дрожит каждый слог.

Диего провел рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и его смуглая кожа загорелась странным румянцем. Он попытался встать, но покачнулся и с глухим стоном опустился обратно на скамью.

— Прошу прощения, сеньорита, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я... я не должен был здесь находиться.

Впервые Вероника видела прославленного матадора таким — растерянным, уязвимым, лишенным той звенящей уверенности, которая, казалось, была его второй натурой. От этого контраста что-то дрогнуло в ее душе.

— Вы ранены, — заметила она, кивнув на его окровавленную руку.

Диего взглянул на свою ладонь с таким удивлением, словно видел ее впервые.

— Это... это пустяк, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Кажется, порезался о шипы на вашей ограде. Не самое умное решение — перелезать через нее.

В иных обстоятельствах Вероника непременно отступила бы, позвала слуг, возможно, даже Алехандро. Но что-то в поникшей фигуре Диего, в его неприкрытом смущении, заставило ее сделать шаг вперед.

— Как вы вообще здесь очутились? — спросила она, смягчая тон.

Диего наконец поднял на нее глаза.

— Если честно, сеньорита, я сам не вполне понимаю, — с обезоруживающей прямотой произнес он. — Вчера вечером я... Я был в таверне с друзьями. Выпил… немного больше обычного. Помню, как бродил по улицам... думал о многих вещах. А потом... — он развел руками и поморщился от боли в поврежденной ладони.

Вероника ощутила, как краска приливает к щекам. Все ее воспитание, все правила, вбитые матерью, кричали, что следует немедленно развернуться и уйти, возмущенно поджав губы. Но какая-то новая, незнакомая часть ее существа восставала против этих оков.

— У вас похмелье, — констатировала она, произнося слово, которого барышня из хорошей семьи не должна была даже знать.

Диего издал короткий смешок.

— Сеньорита Дуарте, — сказал он, и в его голосе послышались нотки того Диего, которого она видела на арене. — Вас, должно быть, шокирует и возмущает мое появление здесь. Я понимаю. Но знаете... я никогда не притворялся кем-то иным. Я тот, кто я есть. Не благородный кабальеро. Не аристократ. Просто человек, который иногда совершает глупости.

— Например, засыпает в чужих садах? — иронично спросила она.

Он снова хрипло рассмеялся.

— Признаю, это не самая мудрая привычка. — Его голос стал тише, интимнее. — Не знаю, как объяснить... иногда меня тянет к местам, где я быть не должен.

Вероника почувствовала, как слабеют колени, когда его глубокий, чувственный голос произнес эти слова, а темный взгляд на мгновение замер на ее губах. По позвоночнику пробежала волна жара, смешанная с ледяным ознобом. И она вдруг отчетливо поняла, что стоит на опасной грани, за которой нет пути назад.

— Вам нужно уйти, — торопливо сказала она. — И как можно скорее. Если вас здесь найдут слуги или, не дай Бог, мой зять...

Диего кивнул, признавая правоту ее слов. Он поднял шляпу, отряхнул от земли и налипших травинок и нахлобучил себе на голову.

— Конечно, — он снова попытался встать, на этот раз успешно, хоть и покачивался, как молодое деревце на ветру. — Сеньорита Вероника, я приношу свои глубочайшие извинения за это вторжение. И прошу вас...

— Я никому не скажу, — быстро ответила она, угадав его просьбу. — Вам нужно идти. Через сад к боковой калитке. Она не запирается.

Диего кивнул и, бросив на нее последний долгий взгляд, пошел в указанном направлении. Вероника уже собиралась вернуться в дом, когда услышала звон посуды из кухонного крыла. Особняк просыпался. Звякнуло ведро о каменный пол, раздались приглушенные голоса служанок, скрипнула дверь черного хода — утренняя рутина набирала ход.

Вероника замерла, осознав, что Диего вряд ли успеет покинуть имение незамеченным. Садовник Педро вот-вот начнет свой обход, горничные выйдут вытряхивать ковры, а кухарка отправит кого-нибудь собирать свежие травы. Матадор, пересекающий сад в помятой одежде, вызовет не просто скандал — это разрушит репутацию всей семьи.

— Сеньор Торрес! — она кинулась вслед за Диего. — Постойте!

Он обернулся.

— Что случилось?

— Слуги скоро выйдут, — торопливо зашептала она. — Вас непременно заметят на главной аллее. Идемте, я покажу другой путь.

Диего колебался лишь долю секунды, затем кивнул.

— Я доверяюсь вам, сеньорита Вероника.

Она повела его вдоль живой изгороди, подальше от главных садовых дорожек. Утренняя роса намочила подол пеньюара, но сейчас это было последнее, что ее беспокоило.

У пышной розовой арки им пришлось резко остановиться — на аллее показалась коренастая фигура садовника. Вероника замерла, чувствуя, как леденеет кровь — если он их увидит, к вечеру весь дом, а то и вся Севилья будет гудеть от сплетен. Не давая себе времени на раздумья, она потянула Диего за рукав.

В последний момент они успели шмыгнуть за арку. Диего вдруг пошатнулся — ночные излишества явно давали о себе знать. Вероника инстинктивно подхватила его под локоть, ощутив твердые мускулы под тонкой тканью рубашки.

Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала тепло его тела. Запахи, исходящие от Диего, должны были бы оттолкнуть благовоспитанную сеньориту — перегар, пролитое вино, терпкий мужской пот. Но вместо отвращения она испытала странное, почти интимное чувство близости. Это был запах настоящей, неприукрашенной жизни, так непохожей на стерильный аромат лаванды и ванили, наполнявший комнаты сестры.

— Подождем, пока он пройдет к оранжерее, — прошептала она.

Диего смотрел на нее в упор — так внимательно и пронзительно, словно пытался что-то прочесть в ее лице, решить для себя какую-то загадку.

В утреннем свете, его глаза казались не карими, а темно-янтарными с зеленоватым отливом. Золотистые прожилки расходились от зрачков как лучи солнца, пронизывающие лесную чащу.

Он вдруг улыбнулся — не той триумфальной усмешкой, которую демонстрировал на арене, а какой-то удивительно мягкой, почти застенчивой улыбкой, обозначившей ямочку на щеке.

— Сеньорита Дуарте, вы... — он запнулся, подбирая слова, — вы необыкновенная женщина. Не уверен, что заслуживаю вашей помощи.

— Разумеется, не заслуживаете, — ответила Вероника, пытаясь скрыть смущение за напускной строгостью. — Но, видите ли, мне не хочется объяснять зятю, почему в его саду спит пьяный матадор.

— Справедливо, сеньорита, — усмехнулся Диего. — Но вашу доброту я запомню дольше, чем сегодняшнюю головную боль.

Педро, что-то напевая себе под нос, неторопливо двигался по аллее, срезая по пути увядшие розы. Диего и Вероника застыли, глядя друг на друга. Ее ладонь все еще крепко сжимала его предплечье. Его дыхание, пахнущее хмельными парами, касалось ее щеки.

Садовник прошел мимо, даже не взглянув в сторону арки.

— Полагаю, сегодня я не в лучшей форме, — признался Диего. — Поверьте, сеньорита, не так я представлял себе нашу следующую встречу.

Вероника не смогла сдержать улыбки, которая сама собой расцвела на ее губах. Ей следовало бы испытывать возмущение, стыд, страх — но вместо этого она чувствовала странное, пьянящее возбуждение.

— А как представляли? — почти кокетливо спросила она.

— В более... героическом свете, — со смешком признался он. — Может быть, спасая вас от разъяренного быка. Или, по крайней мере… — он критическим взглядом окинул свою помятую одежду, — не выглядя так, будто меня пожевала корова, и не спотыкаясь о каждый куст в вашем саду.

— Боюсь, в этом районе Севильи разъяренные быки встречаются нечасто, — с неожиданной для себя легкостью парировала Вероника.

— Тем не менее, опасности подстерегают повсюду, — его улыбка стала шире, обнажая крепкие белые зубы. — Особенно для юных сеньорит, которые прячут в садовых беседках подозрительных мужчин.

Вероника внезапно поняла, что они шутят и улыбаются друг другу, в то время как на ней лишь пеньюар и ночная сорочка, а на нем — измятая одежда с окровавленным рукавом.

Абсурдность ситуации поразила ее, и она прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

— Что же там, в вашем Монтельяно, такое особенное, что вырастило столь храбрую сеньориту? — спросил Диего, все еще улыбаясь.

— Там нет ничего особенного, — неожиданно серьезно ответила она. — Может быть, именно поэтому.

Он кивнул, и в этот момент Вероника почувствовала, что он действительно ее понимает. Не притворяется из вежливости, а глубоко, по-настоящему. Будто он каким-то образом прочитал в ее душе то, что она сама едва осмеливалась признавать: ее жажду быть замеченной, стремление к чему-то большему, желание хоть раз в жизни выйти из тени сестры.

Она вдруг ощутила себя обнаженной под его взглядом, и все тело охватил жар. Щеки запылали, кончики пальцев стали ледяными, а внутри что-то затрепетало, словно запертая в клетке птица. Чтобы скрыть бурное смятение чувств, Вероника выглянула из арки.

Садовника нигде не было видно — лишь стайка голубей что-то клевала на гравийной дорожке.

— Путь свободен, — совладав с дыханием, сказала Вероника. — Идемте, я провожу вас до калитки.

Они выскользнули из-за арки, и направились по узкой тропинке, петляющей между кустами жасмина и олеандра. Вскоре они достигли дальнего уголка сада, скрытого самшитом и старыми апельсиновыми деревьями. Здесь пряталась небольшая калитка, почти неразличимая под покровом плюща.

— Вот, — Вероника осторожно отвела заросли в сторону, открывая потемневшую деревянную дверцу. — Она ведет в переулок, там в это время никого не бывает.

Диего кивнул, но не торопился уходить. Он нервным движением поправил свою помятую шляпу, затем снял ее совсем и покрутил в руках, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Сеньорита Вероника, — начал он. — Я не знаю, как выразить свою благодарность. Вы могли бы позвать слуг, сообщить дону Алехандро... выставить меня безумцем и бродягой, каковым я, по сути, и являюсь. — Он провел рукой по взъерошенным волосам. — Но вместо этого вы рискуете своей репутацией, спасая мою никчемную шкуру.

— Моя мать сказала бы, что я безрассудна. Сестра — что наивна, — тихо произнесла Вероника, и впервые эта мысль не вызвала у нее стыда. — Но сейчас здесь только я... и мои собственные решения.

Диего склонил голову в знак благодарности, густые черные ресницы на мгновение скрыли его глаза. Затем, после секундного колебания, он взял ее руку — нежно, едва касаясь кончиками пальцев — и поднес к лицу. Но вместо формального поцелуя, он прижался к ней лбом в странном, почти языческом жесте.

Вероника замерла, ощущая жар его влажной от испарины кожи, чувствуя, как его дыхание ласкает ее запястье.

— То, что я сделал — непростительно, — продолжил он, медленно отпуская ее руку. — Я поставил под угрозу вашу репутацию и репутацию всей семьи. Если бы меня обнаружили здесь, в таком состоянии... — он покачал головой.

— Почему вы пришли сюда? — спросила Вероника, удивляясь собственной смелости. — На самом деле.

Диего отвел взгляд, словно не мог смотреть ей в глаза.

— Я не помню точно. Но знаю, что думал о вас. Возможно, хотел увидеть вас... услышать ваш голос. — Он невесело усмехнулся. — После трех кувшинов вина в голову приходит всякая блажь.

Он замолчал, и Вероника могла поклясться, что слышит его сердцебиение. Или, может быть, это ее собственное сердце стучало так громко?

— Надеюсь, наша следующая встреча произойдет при более подобающих обстоятельствах, — добавил он. — Я буду выступать на Апрельской ярмарке. Было бы честью для меня, если бы вы пришли посмотреть.

— Возможно, — уклончиво отозвалась Вероника, хотя внутри уже знала, что обязательно будет там.

Диего прочел ответ в ее лице и улыбнулся светлой, почти мальчишеской улыбкой.

— До встречи, сеньорита Дуарте, — сказал он. Затем надел шляпу и расправил плечи, словно сбрасывая с себя усталость и хмель.

Вероника толкнула скрипучую калитку, придерживая заросли плюща, чтобы они не цеплялись за его одежду. Диего помедлил на пороге и обернулся к ней в последний раз.

— Спасибо, — с искренней благодарностью произнес он. Затем ступил в переулок и быстро зашагал прочь.

Его силуэт уже растворился среди выбеленных солнцем домов, а Вероника все еще стояла у калитки, прижав ладони к груди. Этот Диего — с растрепанными волосами, в помятой рубашке со следами крови на рукаве — был совсем не похож на блистательного матадора, заставляющего толпу замирать от восторга.

В чистом утреннем свете, без всего того блеска и величия, что окружало его на арене, он показался совершенно другим. Более человечным, более уязвимым... более настоящим.

В воздухе уже витало предчувствие жаркого дня, но легкая прохлада все еще держалась в тени апельсиновых деревьев. Весенний ветер доносил далекий звон церковных колоколов. Севилья просыпалась, а вместе с ней просыпалась к новой жизни и Вероника Дуарте.

13. Пленник собственной ловушки

Диего быстро шагал по переулку, удаляясь от калитки в садовой стене. Голова раскалывалась, словно по ней потоптался бык, во рту пересохло, а на языке остался мерзкий привкус пойла из «Эль Ринконсильо». Рука пульсировала от боли, будто в насмешку над его хваленой ловкостью. Великий тореро, неспособный перелезть через забор!

Севилья просыпалась. Женщины направлялись к колодцам, торговцы со скрипом поднимали ставни лавок, стражники, зевая, возвращались с ночного дежурства.

Несколько ранних прохожих узнали его и уставились с нескрываемым изумлением, а кто-то и с осуждением. Еще бы! Сам Диего Торрес, гордость Андалусии, шел в низко нахлобученной шляпе и одежде, будто побывавшей в заднице быка — великолепный повод для сплетен!

Но куда сильнее внешнего позора его терзало воспоминание о том, что произошло в этом проклятом саду. Перед внутренним взором, как назойливый призрак, стояла Вероника — лихорадочный румянец, растрепанные волосы и эта неожиданная решимость в ее серых глазах.

Стоило вспомнить о ее пеньюаре, как кровь бросилась в лицо, а следом и ниже. Полупрозрачный батист так предательски облегал ее фигуру, что не оставалось простора воображению.

Стоя рядом с ней за розовой аркой, Диего невольно охватил взглядом все: и соблазнительные полукружия грудей, и затвердевшие от утренней прохлады соски, проступающие сквозь тонкую ткань. Ее талия казалась созданной для его ладоней, а плавные изгибы бедер пробуждали в нем жажду совсем иного рода, чем та, что мучила пересохшее горло.

Эти образы вызвали столь недвусмысленную реакцию тела, что Диего пришлось остановиться и отвернуться к стене, делая вид, будто рассматривает кладку.

Но, чертыхаясь, он понимал, что переживает нечто иное, чем обычная похоть, которую он так легко утолял в постели с Лолой. Жгучее желание смешивалось с каким-то непривычным чувством, от которого щемило в груди — странное, почти мучительное стремление не только обладать, но и оберегать это хрупкое создание с душой бойца.

Проклятье, только этого не хватало!

Диего надавил пальцами на раненую ладонь и сконцентрировался на боли, мысленно перечисляя имена всех быков, убитых им за последний год. Наконец, предательское возбуждение отступило достаточно, чтобы можно было идти дальше без риска стать посмешищем для зевак.

«Какого дьявола именно она? — злился Диего, ныряя в тень акаций, чтобы избежать встречи со стайкой горластых торговок. — Ее сестра — настоящая красавица, от которой без ума вся Севилья. Почему же я не могу выбросить из головы эту девчонку?»

Вероника была не похожа на женщин, которых он знал: ни на страстную Лолу с ее вульгарной красотой, ни на холеных аристократок, искавших в объятиях тореро острую приправу к пресной жизни. Но что-то в ней зацепило его, словно крючок бандерильи — болезненно и глубоко.

Хотелось не просто овладеть ее телом, но и изучить все оттенки ее души. Вместе встречать невзгоды и радоваться простым вещам — свежему хлебу, теплу очага в зимний вечер, запаху апельсиновых деревьев после дождя...

«Спустись на землю, дурень! — мысленно приказал себе Диего, выходя на оживленную улицу. — Вероника — всего лишь дорога к старшей сестре. Приманка для настоящей добычи».

Солнце поднималось все выше, золотя терракотовые крыши и беленые стены домов. Диего ускорил шаг. Его лоб покрылся испариной и не только от жары — опьянение уходило, оставляя после себя жажду и муторную пустоту. Нужно привести себя в порядок, перевязать эту проклятую руку и, главное, придумать, как выполнить условия сделки с Мерседес до того, как истечет отпущенный Эспинозой срок.

Пять тысяч реалов — половину долга — нужно отдать через четырнадцать… точнее, уже через тринадцать дней. А он до сих пор не продвинулся ни на шаг в соблазнении Элены. Вместо этого бродит пьяный под окнами ее сестры, теряя драгоценное время.

Хиральда мелодично возвещала о семи утра, когда Диего добрался до гостиницы. Колокольный звон, обычно приятный и успокаивающий, сегодня словно молотом бил по его больной голове.

— Пресвятая Дева Мария! Дон Диего, что с вами случилось? — воскликнул Мигель, выскакивая из-за конторки.

— Всего лишь слишком много вина и слишком мало благоразумия, — ответил Диего, стараясь не показывать, что каждое движение отзывается выстрелом боли в висках. — Ничего, что не смогли бы исправить крепкий кофе и сон.

— А это? — Мигель кивнул на окровавленную руку. — Тоже «ничего особенного»? Вы подрались? Если кто-то посмел...

— Посмел что? — криво усмехнулся Диего. — Оскорбить великого Диего Торреса? Нет, друг мой, эта рана... скажем так, дань моей глупости, а не чьей-то храбрости.

Хозяин гостиницы покачал головой.

— Если нужна помощь, только скажите. Моя жена отлично знает, как обрабатывать раны.

— Спасибо, не нужно, — отрезал Диего, направляясь к лестнице. — И прошу, Мигель, никому ни слова.

— Разумеется, дон Диего. Я могила!

Комната, которую Диего снимал в «Корал дель Рей», была лучшей в гостинице — чертовски дорогой, непристойно роскошной и жизненно необходимой для поддержания репутации. Лепные потолки, бархатные портьеры, огромное зеркало в резной раме — все здесь кричало о статусе и деньгах. Деньгах, которых у него не было.

Диего швырнул шляпу на стул и замер, увидев на комоде письмо от Кармен. В памяти всплыли прочитанные строки:

«Дорогой Диегито,

Лекарства, которые ты оплатил, действительно помогают…»

Его маленькая сестренка обрела надежду на жизнь в горном санатории — том самом, что пожирал деньги быстрее, чем песок Маэстрансы впитывает кровь.

Тяжело опустившись на край кровати, Диего закрыл руками лицо. В груди бурлила смесь гнева и стыда. Эта комната, эта гостиница, весь его образ жизни — яркая обертка для прогнившего нутра. Знаменитый Диего Торрес, отважный тореро, готовый смотреть смерти в глаза... вынужден играть в грязные игры Мерседес де Монтеверде, чтобы расплатиться с долгами.

— Да сгорит все в аду! — сквозь зубы процедил он.

Поднявшись, он подошел к умывальнику. Горло пересохло, а в рот словно набили песка. Схватив кувшин, Диего стал лихорадочно глотать воду, не заботясь о том, что часть ее проливается на рубашку. Утолив жажду, он без колебаний выплеснул остаток себе на голову. Холодные струйки потекли по лицу и шее, забираясь под воротник. Вода смывала грязь, пот и усталость, но не могла стереть мысли о Веронике, о ее полупрозрачном пеньюаре и серых глазах...

— Думай об Элене, идиот! — пробормотал Диего. — Элена — твоя цель. Элена — деньги. Элена — спасение Кармен.

Он взглянул на порез. Рана была длинной, но неглубокой — всего лишь напоминание о его ночном безумстве.

Диего взял флакон дорогого одеколона — подарок одной из поклонниц — и щедро полил им порез. Жгучая боль прострелила руку, вызвав сдавленный стон.

— Хорош герой, — хрипло произнес Диего, криво усмехаясь своему отражению в зеркале. — Великий матадор, готовый играть чувствами невинной провинциалки, чтобы угодить мстительной суке. Мать бы тобой гордилась.

Но что еще ему оставалось? Эспиноза не станет ждать. «Если тебе переломают ноги, кто позаботится о твоей больной сестре?» Без ног матадор — никто. Нет выступлений, нет денег, нет лечения для Кармен.

Почистив зубы, Диего опустился в кресло у балкона, глядя на просыпающуюся Севилью. Через несколько дней на Апрельской ярмарке снова начнется коррида, и публика будет боготворить его смелость, его грацию, его честь...

Честь. Что за дурацкое слово? Что осталось от его чести, если он согласился на сделку с Мерседес? Если готов использовать Веронику, чтобы добраться до ее сестры.

Он с силой сжал подлокотники кресла. Отвращение к самому себе переполняло его, но выбора не было. Он должен спасти Кармен. Должен выплатить долг. И если для этого придется стать мерзавцем... что ж, значит, так тому и быть.

Поднявшись с кресла, он рухнул на кровать и закинул руки за голову. Под потолком лениво кружила муха, и ее монотонное жужжание сливалось со звуками просыпающегося города и шумом крови в ушах.

«У тебя нет выбора», — повторял он себе, следя за полетом насекомого. Когда туберкулез едва не убил сестру прошлой зимой, Диего поклялся себе, что сделает все возможное, чтобы ее спасти.

Он сомкнул веки, и перед ним снова возникло лицо Вероники — ее глаза, расширенные от удивления и испуга, когда она обнаружила его, пьяного и жалкого, в саду. Та неожиданная решимость, заставившая ее рискнуть репутацией ради человека, который этого не заслуживал.

«Вероника... Вероника...» — имя отзывалось в мозгу как название одного из самых чистых и совершенных пассов в корриде. Так его назвали в честь Святой Вероники, которая, если верить церковникам, отерла лицо Христа своим платком на крестном пути.

Это прием, когда матадор застывает неподвижно перед мчащейся громадой разъяренной плоти и смерти. Он стоит лицом к быку, совершенно спокойный, держа обеими руками капоте. И в тот момент, когда рога уже готовы вонзиться ему в живот, плавно поворачивает верхнюю часть тела, проводя плащ в медленном, почти ласкающем движении мимо себя.

Малейшая ошибка — и ты труп. Здесь нужна не показная удаль, а абсолютная точность и полное владение собой, чтобы заставить смерть пройти буквально на волосок от тебя, но не коснуться.

Чертова ирония. Девушка носит имя приема, который Диего выполнял сотни раз, заставляя публику замирать от восторга. Но сейчас он чувствовал себя не гордым тореро, а тем самым быком — слепо идущим за тканью, увлекаемым чем-то прекрасным и недостижимым.

— Какой же ты болван! — вслух произнес он, резко открывая глаза. — Превратился в слюнявого поэта из-за девчонки, которую видел всего несколько раз… Причем в последний ты был пьян как свинья!

Он горько усмехнулся своей сентиментальности. У него нет ни времени, ни права на глупые мечты. Он профессионал, который должен выполнить работу. Грязную работу, за которую хорошо заплатят. А работой сейчас было соблазнение Элены Дуарте, а не фантазии о ее младшей сестре.

Диего сел на кровати, с силой потирая виски. Нельзя отступать! Слишком многое поставлено на карту.

Вероника, несомненно, поддалась его чарам, что удивительно, учитывая, в каком состоянии она его нашла. И ее чувства можно — нет, нужно! — использовать для плана Мерседес. Нужно закрепить свой успех, пока рыбка не сорвалась с крючка.

Он встал и решительно подошел к секретеру. Извлек из ящика лист бумаги, перо и чернильницу. Мельком взглянул на свои руки — покрытые мозолями, огрубевшие от капоте и мулеты. Руки не писателя, а бойца.