Галактический путь: Одиссей

— Спасибо. Следите за Семен Семенычем, чтобы не взорвал ваш двигатель из любопытства.

Иск почти улыбнулся. — Он может попробовать!?

Так началась новая фаза. «Одиссей» стал проектом. Семена технологий, распределение ролей, чудовищная ответственность. Они были биороботами, узнавшими свою природу. Их первый шаг – построить корабль и попробовать договориться с другими.

А в тени Кинг и Номик, получив доклады, строили свои планы. Если нельзя остановить, нужно контролировать. Если нельзя контролировать – саботировать. А если и это не выйдет… нужно быть готовыми встретить то, что «Одиссей» может привезти обратно.

Глава 5: Притирка

Когда закончились слова,

И цифры больше не спасали,

Судьба, как верная вдова,

Впустила нас за край спирали.

Если бы кто-то спросил академика Жебровского, как ему дышится в новом, технологически просветленном мире, он бы, попыхивая трубкой, ответил: «Печально, голубчик. Воздух стал чище, а пахнет бюрократией и алкашкой отчаяния. Совсем как в моей молодости, только фантики другие».

Вторая неделя расшифровок чертежей, добытых у Сферы, превратила лаборатории Маина Иска в филиал вавилонского столпотворения. Сюда, под неусыпное око хозяина, съехались лучшие умы «Небесной Гармонии» и «Прогресс-Космоса». Китайские инженеры, молчаливые и точные, как часы, работали в одну смену. Российские, с характерной ноткой творческого бардака и неизменной идеей «запасного двигателя» в виде чего-то покрепче, – попроще. Сам Иск парил над этим хаосом, подобно грозному, но справедливому духу, изрекая сентенции вроде: «Это не чертеж, это психоделический сон».

И вот, наконец, все стало ясно. Ясным оказался масштаб головной боли. Оказалось, что получить ключи от рая – полдела. Нужно еще найти того, кто сделает к этим ключам крепкую связку, чтоб не развалилась после первого поворота.

Следующие три недели ушли на эпические битвы с подрядчиками. Макс, чей мозг уже видел обводы корпуса «Одиссея», метался в Звездном городке, требовал у Иска хоть примерные габариты двигателя.

— Маин, дорогой! — вопил он в закрытый канал. — Мне не принцип работы твоего гравитационного вентилятора нужен, а его примерные размеры! Чтобы он в задницу корабля влез, а не торчал сбоку, как хвост удивленного павлина!

— Размер зависит от материалов, которые еще не синтезировали, — сухо парировал Иск. — Успокойся. Создавай корпус с запасом. Назовем его… «универсальным посадочным местом», уделяй пока больше внимания материалам.

Билл Скот, в своем Хьюстонском кабинете, погряз в попытках представить общую архитектуру корабля. «ИИ Одиссея», тот самый ИИ, требовал интерфейса со всеми системами, а этих систем, как чертиков из табакерки, плодилось все больше. «Безопасность, – бормотал он, глядя на схемы, – это когда твой собственный корабль тебя не сожрет за нарушение техники безопасности».

Связь гудела, как растревоженный улей. Диалоги были насыщены техническим жаргоном, перемешанные отчаянием и традиционными русско-английскими идиомами, которые Билл с Максом когда-то подхватили на МКС. Получалась лингвистическая окрошка, способная свести с ума любого переводчика.

Тем временем в роскошном, но душном кабинете в недрах брюссельской крепости под названием Европарламент шла своя, тихая и беспощадная работа. Стефан Кинг и Эмма Номик, подобно двум паукам, сплетшим одну тактическую паутину, совещались.

Номик: Ты видел последние рейтинги? Этот корабль – «Одиссей» – у них теперь национальный герой. Люди пишут письма поддержки, собирают пожертвования.

Кинг: (потягивая виски) Люди всегда любят сказки про героев. Пока не приходится платить по счетам.

Номик: Мы не можем им запретить. Слишком громко, слишком публично. Но мы можем… обставить все так, чтобы они увязли в бумагах на годы.

Кинг: (ставит стакан) Эмма, милая, ты думаешь как чиновник. А надо думать как стратег. Пусть летят. Чем дальше, тем меньше у них связи с домом. А если они там что-то найдут – что-то опасное – кто будет выглядеть спасителем? Тот, кто предупреждал. Мы.

Номик: (останавливается) Ты хочешь, чтобы они нашли неприятности?

— Я хочу, чтобы человечество было готово к любым неприятностям. А для этого нужна сильная рука. Наша рука.

— Мой комитет готовит поправки к межгосударственному космическому кодексу, — тонко улыбнулась Номик. — Особые требования к биологической безопасности экипажей дальнего следования. Психофизиологические тесты. Квоты на представительство. Экологические экспертизы двигательных установок. Каждый пункт – петля. Каждая петля – время.

— Время – наш союзник, — кивнул Кинг. — Пока они будут выгрызать разрешения у наших комиссий, мы подготовим свой ответ. Если они все-таки улетят… нужно быть готовыми к тому, что они могут что-то привезти. Или кого-то. И тогда, Эмма, наша роль из регулирующей станет спасительной. Народ любит спасителей.

— И ненавидит мечтателей, которые навлекли беду, — закончила мысль Номик. Их взгляды встретились в полном взаимопонимании. Война перешла в бумажную фазу, самую вязкую и убийственную для скорости.

Пока бумажные тигры точили когти, в высокогорной обсерватории на Серро-Армазонес в Чили царил иной дух – дух азарта и сладкой лихорадки открытий. Софи Лучко, обложенная стопками отчетов и плитками шоколада (стратегический запас), напоминала полководца перед решающей битвой. Ее штаб состоял из двух человек: Тома Крида, высокого и худощавого марокканца, и Камиллы, стройной чилийки.

КАМИЛЛА ВЕЛАСКО, 29 лет, астрогеолог из Чили

.

Прирожденный реалист с глазами, видевшими разломы Анд и кратеры Луны. За строгой внешностью и скептическим умом ученого скрывается романтик, верящий в то, что вселенная должна быть не только изучена, но и понята.

На корабле она - голос здравого смысла, противовес безудержному энтузиазму. Однако именно эта холодная ясность делает ее тайную, глубокую привязанность к коллеге Тому Криду и зарождающиеся чувства к Гэну Сато особенно уязвимыми и настоящими.

Ее личная история - это поиск точки равновесия между осторожностью разума и отвагой сердца в мире, где нет больше твердой земли под ногами.

ТОМ КРИД, 38 лет, астроном из Марокко.

Мельхиоровый скептик с душой романтика. Его высокий, худощавый силуэт и спокойная манера говорить скрывают ум, постоянно балансирующий на грани между строгой наукой и безудержной мечтой.

Всю жизнь он шел к звездам, преодолевая границы и предрассудки своим талантом и упрямой целеустремленностью. Его неразделенная любовь к Софи Лучко - тихая, постоянная планета на внутреннем небосклоне, источник и легкой меланхолии, и особой, чуткой деликатности по отношению к другим.

На борту «Одиссея» он - мост. Мост между холодными расчетами и горячим стремлением вперед, между осторожностью Камиллы и энтузиазмом Софи. Его ценят за ясный ум, непоколебимую лояльность команде и редкую способность видеть в данных не только цифры, но и судьбу.

Они спорили до хрипоты, эти трое, склонившись над сияющими голограммами звездных систем.

— Система TRAPPIST-1! – горячился Том, его длинные руки описывали в воздухе круги. – Семь планет, три в зоне обитаемости! Это же готовый курортный комплекс! Пусть и с красным карликом вместо солнца.

— Курорт, где тебя либо сожжет вспышка, либо приливные силы превратят в блин, – парировала Камилла, хрустя яблоком. – Нам нужно что-то спокойное. Зрелое. Желтый карлик, планетарная система с устойчивыми орбитами. Тау Кита, например.

— Тау Кита? – фыркнула Софи, отламывая еще кусок шоколада. – Скучища. Песок и камни. Мы же не геологическую экспедицию снаряжаем, а ищем жизнь! Или хотя бы ее потенциал. Вот Proxima b… Близко.

— И так же близко к смертельным вспышкам, – не унималась Камилла. – Том, ты только подумай о рисках…

— Я думаю о новых мирах, Ками, – мягко, но твердо сказал Том, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у девушки слегка закружилась голова, но она лишь потуже сжала губы.

— Мечтатели, – ворчала Софи, но глаза ее сияли. – Ладно. Составляем список приоритетов. От близких и опасных – к далеким и загадочным. Но сенсоры, – она ударила кулаком по столу, заставив подпрыгнуть шоколад, – сенсоры мне нужны вчера! Чтобы смотреть на все эти миры уже сейчас и выбирать самый пушистый!

Их мечты витали в разреженном воздухе Анд, смешиваясь с цифрами, спектральными линиями и сладким запахом какао. Они спорили о планетах-океанах и суперземлях, о розовых небесах и метановых реках, и в этих спорах рождалась не просто цель – рождалась надежда. Надежда на то, чего еще никто не видел.

Наконец, измученные, но воодушевленные, Макс, Билл и Софи вырвались в монгольскую степь, на временную базу, выросшую как гриб рядом со всевидящим шаром. Маин Иск встретил их возле гигантского ангара, смотревшего на мир глазами прожекторов. Встреча была теплой.

— Выглядишь, Макс, как будто тебя через гравитационную воронку протащили, – заметил Билл, хлопая друга по плечу.

— А ты, Билл, как семьянин, который две недели объяснял детям, почему папа строит космический дом, но их туда не возьмет, – парировал Макс.

— Перестаньте, – улыбнулась Софи. – Вы оба. Как два героя плохой космооперы. Маин, показывай, где тут у нас прогресс?

Прогресс был. Но сразу же начались споры.

— Мне габариты! – требовал Макс, водя руками по воздуху, очерчивая контуры невидимого корабля. – Чтобы знать, куда что приткнуть!

— Сначала общая схема интерфейсов! – настаивал Билл. – Без нее «ИИ Одиссея» будет немым и слепым монахом в вашем железном монастыре!

— Сенсоры! – не унималась Софи. – Вы будете лететь вслепую! Я не позволю!

— Спокойствие, – произнес Иск, и все замолчали. Он смотрел на них, и в его обычно холодных глазах мелькало нечто, отдаленно напоминающее уважение. – Корабль будет большим. Генераторы позволяют сделать его невесомым любых размеров. Проблемы с габаритами и интерфейсами… решаемы. У меня есть схема.

И он достал планшет. Это была не детальная проработка, а скорее, скелет, эскиз. Но эскиз гениальный. Проблемы, казалось, отступили на шаг.

Именно тогда, как дежурное чудо, поступило предложение от китайской «Небесной Гармонии». За два месяца построить полноценный космопорт с исследовательским и производственным комплексом прямо здесь, в степи. Все в одном месте.

— Вот это по-китайски! – восхитился Макс. – Без слов.

— Не хватает только Семена Семеныча, чтобы все это оживить, и нашей Кии, чтобы все это благословить, – вздохнул Билл.

Жебровский, подключившийся к совещанию из своей подмосковной дачи, хрипло рассмеялся в трубку.

— Ребята! Старика на подножный корм хотите? Ладно, поддержим Софиевскую науку. А то вы, когда все будет готово, кроме как на звезды глазеть, ничего делать не будете. Я к тебе, Софочка, через неделю. Готовь таблетки от головной боли и хороший бургон. Для терапевтических целей.

— А Кия? – спросила Софи.

Голос Иска прозвучал неожиданно тихо:

— Канал связи для нее готов. Она… здесь нужнее. Для баланса.

И работа закипела с новой силой. На монгольской равнине, под взором древних духов и бдительным оком инопланетного шара, начал расти комплекс.

Глава 6: Верфь

Здесь путь рождался без имен,

В пыли, огнях и шуме стали;

И каждый, кто нашел его,

Назад дороги не искали.

То, что выросло в монгольской степи за пару месяцев, можно было назвать чудом. Город, которому еще не дали имени, уже вовсю жил своей жизнью, точнее – двумя параллельными.

С одной стороны – строгие, как китайские иероглифы, кварталы от «Небесной Гармонии»: стерильные небоскребы-общежития, поднимавшиеся с фантастической скоростью, будто гигантские ростки бамбука после дождя. Все четко, симметрично, вероятно, но с поправкой на тотальную эффективность. С другой – более хаотичное, но душевное поселение от «Прогресс-Космоса», напоминавшее то ли военный городок, то ли стихийный палаточный лагерь с элементами капитального строительства. Там уже пахло борщом, жареной картошкой и витал незримый дух бесконечных совещаний у самовара.

А над всем этим, как надменный фараон, возвышался главный цех – верфь «Одиссея». Ангар в несколько гектаров, еще без крыши, похожий на стальной скелет доисторического кита. Вокруг него кипела стройка, гудели машины, и царила интернациональная какофония, постепенно превратившаяся в нечто единое – язык проекта. Люди в касках, комбинезонах и халатах говорили на ломаном англо-русско-китайском, щедро сдобренном техническим жаргоном и универсальным языком жестов. Удивительно, но работа спорилась. Возникали свои, местные законы: «Если китаец показывает на часы и улыбается – дело горит. Если русский показывает на часы и хмурится – пора пить чай. Если американец показывает на часы – он просто сверяет хронометр».

«Жебровский, прибывший на неделю раньше обещанного срока и немедленно назначивший себя «главным по атмосфере», – строим вавилонскую башню, а она, черт возьми, получается. Видно, когда всем есть что делить – ссорятся. А когда всем есть что строить – находят общий язык. Базовый баг коммуникации, однако».

Китайцы строили город. Американцы писали устав этого города, регламенты, протоколы безопасности и инструкции по пользованию туалетом в космическом корабле. Русские… русские осваивали территорию.

Освоение проходило по давно отработанной схеме. Сначала в палаточном городке «Прогресс-Космоса» появилась палатка, из которой пахло настоящим кофе сваренным на костре. Потом — еще одна, где, как шептались, держали запас настоящей сгущенки. Потом в степи, на удивление местным сусликам, был установлен турник.

Кульминацией освоения стал день, когда на импровизированной кухне сварили борщ. Запах разнесся по всей стройке. Китайцы, работавшие по графику, остановились и синхронно повернули головы в сторону русской палатки. Американцы, во главе с инспектором по безопасности, двинулись туда с явным намерением проверить, не нарушает ли это технику безопасности.

В палатке их встретил сам Жебровский. Он сидел за столом, на котором красовалась кастрюля, и с видом человека, причащающегося к святыне, хлебал борщ из алюминиевой миски.

— Садитесь, — сказал он, кивая на свободные места. — Не стесняйтесь. Только сначала скажите, вы кто будете? Ревизоры или просто проголодавшиеся?

— Мы… — начал было американец.

— Проголодавшиеся, — перебил его Жебровский. — Я по глазам вижу. Садитесь, наливайте. Борщ, он, как правда, всех равняет. И китайцев, и американцев, и нас, грешных. Только русский его, может, и пересолит иногда, но это от души.

Через полчаса в палатке сидели представители трех держав и дружно, с хрустом, уплетали соленые огурцы из единственной банки, которую Жебровский «случайно обнаружил в недрах своего багажа».

— Ты знаешь, — сказал потом Макс, глядя на это интернациональное застолье, — а они, кажется, нашли общий язык.

— Нашли, — согласился Жебровский, вытирая усы. — Через желудок, как всегда. Самый надежный путь к межгалактическому миру.

Именно в этот момент прибыл главный аттракцион. Маин Иск, с лицом ребенка, получившего самый дорогой в мире конструктор, лично сопровождал несколько циклопических контейнеров. Внутри дремал прототип двигателя – сердце будущего «Одиссея». Англичане, не желая оставаться в стороне от исторического момента (и щедрого финансирования), соорудили для его транспортировки нечто. Это «нечто» с трудом поддавалось классификации. Грузовой отсек, похожий на упитанную саранчу, с жалкими крылышками и массивными гравитационными пластинами снизу. «Прямо как гоголевская бричка, – заметил кто-то из русских инженеров, – только если бы ее проектировал сумасшедший Кулибин, помешанный на антигравитации».

Через неделю напряженной работы, больше напоминавшей священнодействие, двигатель был собран и водружен на этот англо-космический гибрид. День испытаний стал неформальным праздником. Весь интернациональный коллектив, от уборщиков до ведущих физиков, высыпал к краям взлетной полосы, растянувшись живой, пестрой изгородью на полкилометра. Китайцы с флажками, русские с семечками, американцы с попкорном.

Даже степной ветер, вечный говорун, притих, будто затаив дыхание вместе со всеми. Все ждали рева, огня, дрожи земли – привычных атрибутов Мощи. Но Мощь нового времени была иной.

Аппарат, прозванный «Саранчой», плавно, почти задумчиво, оторвался от бетона. Без звука. Без выхлопов. Он просто… взлетел. Как пушинка, если бы пушинка весила несколько сотен тонн. Толпа ахнула единым, сдавленным выдохом. Те, кто стоял вдалеке, разочарованно зашумели: «Что? Где? Мы ничего не видели! Он даже не доехал до нас!»

Голос из толпы: (восторженно) Мать честная, летит!

Другой голос: (разочарованно) И все? Я думал, там огонь, дым... А она как... как мыльный пузырь.

Третий: Тихо! Смотрите!

«Саранча» делает петлю и идет на бреющем вдоль толпы. Люди пригибаются, кто-то вскрикивает.

Женщина в первом ряду: Ой! Она же нас заденет!

Мужчина рядом: Не заденет, дура! Это ж техника!

Аппарат зависает, потом плавно опускается на место. Тишина длится секунду — и взрывается овациями, свистом, криками «ура» на разных языках.

Аппарат завис, а затем так же плавно, без единого толчка, опустился точно на стартовую метку. Тишина взорвалась оглушительными овациями.

Ликование грянуло сразу — оглушительное, с восторженными криками на десятке языков. Но уже через минуту пришло первое «но»: инерционные компенсаторы на краях полосы работали с небольшим, но досадным запозданием. Двое любопытных китайских техников, залезших на самый край ограждения для лучшего обзора, испытали на себе кратковременный, но мощный эффект не до конца скомпенсированной перегрузки. Их, чуть помятых и чрезвычайно удивленных, срочно увезли в медпункт, уже прозванный «реанимацией для любознательных».

«Ну что, – подвел итог Жебровский, наблюдая, как «Саранча» за два рейса перевезла груза больше, чем весь авиапарк за предыдущие недели, – самолетам капут. Как говаривал один литературный персонаж, «заграница нам поможет». Только теперь заграница – это гравитационный движок».

Пока в степи рождалась техника будущего, в чилийских Андах рождалась мечта. Софи Лучко, окруженная мониторами, напоминала капитана дальнего плавания, прокладывающего курс в неведомых водах. Рядом, как верные штурманы, сидели Том Крид и Камилла Веласко. Благодаря новым сенсорам, рожденным в недрах компаний Иска и доработанным здесь, на вершине мира, Вселенная открылась им с невиданной доселе подробностью.

— Смотрите, система Kepler-186! – воскликнул Том, его темные глаза горели. – Планета «f»! Радиус всего на 10% больше земного. Получила прозвище «Земля-2» еще десять лет назад. Красный карлик, да, но стабильный…

— Стабильно скучный, – парировала Камилла, не отрывая взгляда от другого экрана. – Вечные сумерки, вероятная приливная блокировка… Одну сторону поджарит, другую заморозит. Том, это не курорт, это санаторий для меланхоликов. Лучше GJ 667 Cc. Тройная система! Представляешь, три солнца на небе! Как в стихах… или в кошмаре, смотря как расположатся.

— Три солнца – это гарантия хаотичной орбиты и климатического ада, – вступила Софи, с громким хрустом отламывая кусок швейцарского шоколада. – Нам нужно золотую середину. Желтый карлик, спокойный, взрослый. Зона обитаемости широкая. Атмосфера… вот с атмосферой нужно угадать.

Они спорили часами, перебирая кандидатов, как невест на царском смотру. TRAPPIST-1e с ее возможными океанами, LHS 1140 b – «суперземля в очках», как ее прозвали за плотную атмосферу. Каждая планета обрастала в их разговорах деталями, пейзажами, почти мифами.

И вот, наконец, они сошлись. Данные были убедительны, почти кричали. Мир у звезды в созвездии Парусов, условно обозначаемый как Vel c-4b. Желтый карлик, лишь немногим меньше и холоднее Солнца. Планета – каменистая, на 40% больше Земли, с четкими признаками мощной, но, вероятно, не ядовитой атмосферы, с температурным режимом, допускающим существование жидкой воды на поверхности. Спектрография показывала возможные следы кислорода и метана – классический дуэт, намекающий на биологию.

— Это… она, – прошептала Софи, забыв про шоколад. – Идеальный кандидат. Не близнец, а… двоюродная сестра. С характером.

— Эдем, – сказал Том, и в его голосе звучало благоговение.

— Эдем, – кивнула Камилла, и впервые за долгое время ее взгляд, встретившись с Томовым, выражал не скрытую влюбленность, а полное единодушие.

— Эдем, – повторила Софи, и в ее глазах стояли слезы. Так родилась цель полета. Родилась Мечта с большой буквы, общая, прекрасная.

Верфь тем временем приняла новых высоких гостей. Прибыл Макс, лично сопровождая первый груз панелей для корпуса «Одиссея». Материал был дивом: абсолютно прозрачный, как воздух, но прочнее лучшей бронестали. «Смотрите, – показывал Макс, с трудом сдерживая гордость, – наружу видно все, а внутрь – только когда надо. И энергопотребление – как у лампочки. Прямо как волшебное зеркальце, только без царицы-мачехи внутри».

Вслед за ним прилетел Билл, ведя за собой целый «десант» нейрофизиологов, кибернетиков и программистов. ««ИИ Одиссея» начинает обретать разум, – заявил он, и в его обычно спокойных глазах играли задорные искорки. – Через пару дней представим прототип интерфейса. Он уже шутит. Правда, пока шутки на уровне школьника, но прогресс налицо».

На третью неделю сборки, когда уже казалось, что ритм стал кровью этого места, приехали они. Все ждали этого визита. И все его боялись. На отдельном, подчеркнуто официальном самолете прибыли Стефан Кинг и Эмма Номик с целой свитой проверяющих. Вид у них был, как у ревизоров, явившихся в захолустный трактир, где, по слухам, подают фуа-гра.

Их «инспекция» была шедевром бюрократического абсурда. Они требовали предъявить сертификаты на материалы, которых еще не существовало в земных каталогах. Спрашивали о соблюдении норм выбросов у двигателя, не имеющего выхлопа. Кинг, ходя меж строящихся ферм корпуса, ворчал: «И кто будет нести ответственность, если эта… эта лодка наткнется на космический айсберг? Кто?» Номик, тем временем, вежливо, но неумолимо выспрашивала о квотах для представителей малых островных государств в экипаже.

«Прямо как Чичиков с Собакевичем, – шептал Жебровский Максу, – только вместо мертвых душ – живые палки в колеса пытаются вставить».

Напряжение достигло пика, когда один из помощников Номик намекнул на «озабоченность мировой общественности» рисками проекта. Мол, «диванная аналитика» показывает рост тревожности. В ответ раздался чистый, звонкий голос, которого никто не ожидал услышать здесь.

Из-за угла выходит Кия. Она просто шла мимо, но остановилась, увидев толпу.

Кия: А вы кто?

Номик посмотрела сверху вниз. — те, кто следит за соблюдением международных норм.

Кия смотрит на Кинга, потом на Номик, потом на свиту. А зачем вы спрашиваете про бумажки, если корабль уже почти готов?

— Чтобы убедиться в безопасности, дитя мое.

Кия пожимает плечами. А если он упадет при старте — бумажки помогут?

Кинг открывает рот и закрывает. Номик на секунду теряет дар речи.

— Мой папа говорит, что безопасность — это когда все работает. А когда много бумажек — это бюрократия.

Она разворачивается и уходит. Свита в замешательстве. Кинг смотрит на Номик.

Кинг: (тихо) Это чей ребенок?

Номик: (так же тихо) Кажется... та самая. Из ООН.

Самая большая опасность, которую декларировали они, была, что немиролюбивые инопланетные виды теперь узнают местоположение земли. Это был самый большой страх, ходивший по мировой сети. И не беспочвенный.

А вечером случилось невероятное. Маин Иск, человек-дедлайн, душа-контракт, устроил вечеринку, самый настоящий квартирник в своей скромной, если не сказать спартанской, временной резиденции. Были приглашены «близкие по духу»: Макс, Билл, Софи (только что прилетевшая из Чили), их помощники, Жебровский, конечно же, и Кия, которая пришла со своим бывшим научным руководителем по философии, пожилым немцем с глазами мудрой совы.

Софи: (пьяненько) Маин, а сыграй что-нибудь веселое! Чтоб танцевать!

— Я не умею веселое. Я умею только грустное.

Макс: Ну сыграй грустное. Мы под него выпьем.