Часовой памяти

Посмотреть на своего несостоявшегося убийцу подъехали те, кто толпился тогда возле заминированной машины. Подходили, смотрели молча, отходили. Вопрос задала адвокат:

– Зачем? Не за пятьдесят же тысяч гривен?

Пограничник, наадреналиненый всеобщим вниманием, сегодня преобразился и, расправив грудь, глядит прямо в видеокамеру:

– А хотел доказать себе…

«доказать себе»… вот же тварь дрожащая…

Пикник на чистом озере

«Следователь по особо важным делам 3 военного следственного отдела 12 военного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации майор … … в действиях неустановленных военнослужащих националистического формирования „Правый сектор“ (запрещённая в России террористическая организация), совершённых вопреки Женевской конвенции от 12.08.1949, а также Дополнительного протокола 1 от 08.06.1977, имеются достаточные данные, указывающие на признаки преступления, предусмотренного частью 1 статьи 356 УК РФ, руководствуясь частью 3 статьи 2, частью 1.1 статьи 3, статьями 38, 140, 145, 146, 151, 152, частью 1 статьи 156 УПК РФ … ПОСТАНОВИЛ возбудить уголовное дело…»

Пятого июня 2022 года четверо молодых людей и девушка выехали на велосипедах на озеро Чистое под Северодонецком. Покупаться, попить пива у костерка – обычный отдых обычных людей. Но необычно время и место – с середины мая шли тяжелейшие уличные бои в Северодонецке и Лисичанске, при поддержке артиллерии и РСЗО штурмовались дома, контратаковались, переходя из рук в руки, – разрушения достигли порядка девяносто процентов зданий, а до полного освобождения городов оставалось ещё около трёх недель.

Четверо молодых людей и девушка выехали на велосипедах на озеро Чистое покупаться, попить пива…

Выбрав удобное для пикника место, отдыхающие разделились – Александр Трясин и Егор Лебедев отправились в лесок на противоположном берегу, скорее всего, за хворостом. Через какое-то время оставшиеся заволновались, не слыша откликов на призывы. Объехали вокруг озера, осмотрев лесопосадку, прождали ещё два с половиной часа – ушедшие не возвращались. В полукилометре от озера на трассе располагался украинский блокпост, службу на котором несли бойцы добровольческого военизированного формирования «Правый сектор» (запрещённая в России террористическая организация), и, чтобы не попасть под комендантский час, неудачливые «отдыхающие» поспешили по домам, прихватив велосипеды Трясина и Лебедева. Заявление о пропаже сына в местное отделение МВД Лебедева подала только после установления власти Луганской Народной Республики. Конечно, всё это время исчезнувших искали родные – у Лебедева были родители и младший брат, у Трясина, кроме матери, сестра. Расспросы, расспросы с тающей надеждой… Что могли, узнавали соседи, друзья: молодых людей, которые не хотели воевать, могли насильно отправить на рытьё окопов или разбор руин. И, кажется, их кто-то видел в Рубежном…

«Рапорт. 09.12.2022. В соответствии со ст. 143 УПК РФ докладываю о том, что около 15 часов 00 минут 03 декабря 2022 года итальянский корреспондент Андреа Лучиди на своём телеграм-канале „Anrea Lucidi – Canalr official video“ опубликовал видеоролик общей продолжительностью 38 секунд о фактах жестокого обращения к мирному населению со стороны неустановленных военнослужащих националистического формирования „Правый сектор“ (запрещённая в России террористическая организация). … журналист обнаружил в топливных резервуарах два трупа местных жителей со следами насильственной смерти. Таким образом в действиях неустановленных военнослужащих националистического формирования „Правый сектор“ усматриваю признаки преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 356 УК РФ, в связи с чем по данному факту необходимо провести проверку в порядке ст. ст. 144–145 УПК РФ».

«Сотрудниками МВД ЛНР проведены … в результате установлены личности: 1. Лебедев Егор Юрьевич, 05.08.1999 г.р., …2. Трясин Александр Геннадьевич, 08.05.1989 г.р., …». Убиты выстрелами в головы. Руки и ноги погибших перекручены скотчем, также скотчем были залеплены рты – «фирменный» стиль «правосеков».

«Об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 307 УК РФ предупреждён, Свидетель (подпись). …Мне также разъяснено, что в соответствии со ст. 51 Конституции Российской Федерации я не обязан свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определён п. 4 ст. 5 УПК РФ. Свидетель (подпись)».

Перебирая документы «дела», из республиканского переквалифицированного в международное, перечитывая протоколы, рапорты, показания, рассматривая фотографии разбитой бензоколонки с нацистской символикой, этапов эксгумации и экспертизы, всё больше клинюсь на том, как в одном из свидетельский показаний подчёркивалось – с украинскими военнослужащими ни у кого никогда конфликтов не было. Да, Александр Трясин мог иногда вспылить, высказать по поводу затянувшейся войны что-то резкое, но воевать ни за одну из сторон не собирался.

Вообще это не поддаётся никакому пониманию: как можно во время страшных, кровопролитных боёв, в ходе которых почти все здания в твоём родном городе получают разной степени разрушения, когда всюду бушуют пожары, гремит сплошная канонада, и – парни на велосипедах поехали к озеру, пива попить… Может, всё-таки, это было нечто иное, не пикник? Но тогда почему бы не признаться через полгода, когда ЛНР уже доказала свою власть?

Или ещё не доказала?

Не поддаётся пониманию отсюда – из Москвы, из Рязани, Санкт-Петербурга, Уфы, Петрозаводска, из Тюмени или Хабаровска. Но в зоне девяти лет боевых действий своя опытная логика выживания, свои причины и следствия поступков, свои мотивации поведения. Там, где фронт, разбрасывающий смерти и увечья не только солдатам, но детям и женщинам, то запорно стоит, то нежданно сдвигается и вновь топчется, перерывая окопами и воронками не землю, а народ, раздирая семьи, разводя друзей, разлучая поколения, там прежде иного погибает доверие. И сколько же потребуется терпения, сколько сильной, всепрощающей жертвенности для возрождения этого доверия, для доказательства власти пришедших на Донбасс Уголовного кодекса и Конституции Российской Федерации. Тех же лет восемь-девять? Увидим.

И второе: отношение к местным, кто не желает воевать, отношение наше и наших противников. «Ждун» – словечко от нынешней войны. Ёмкое, липкое, уничижительное. Ждунов презирают и подозревают по обе стороны, но для нас невозможно даже представить, чтобы презрение стало причиной, тем более поводом к убийствам, насилию, пыткам и грабежам. А для украинских вооружённых сил такое ужасающее отношение к «гражданским», просто ждущих, чья возьмёт, скажем так – явление достаточно распространённое. Приписать все зафиксированные МВД, СК и прокуратурой случаи устрашений и убийств только психопатам и наркоманам в погонах и при оружии не получается: явно видна программная пропагандистская работа, формирующая общее для украинских военнослужащих отношение нетерпимости ко всем, кто не живёт зоологической русофобией. Особой жестокостью к «ждунам» отличаются растворившиеся в армии Украины добровольческие батальоны и бригады нацистов – запрещённые в России «Азов», «Кара-Даг», «Красная калина», «Ярость», «Торнадо» и «Луганск-1», а также отказавшиеся от вхождения в СВУ и МВД военизированные формирования политических радикалов «Правого сектора», также запрещённого в РФ. Постоянные находки мест одиночных и массовых захоронений, обнаружение подпольных тюрем с камерами пыток на освобождённых территориях всё яснее вырисовывают образ инфернального заказчика современного восточнославянского геноцида. И если с дебиловатых язычников-нацистов спроса нет, то как в «эскадроны смерти» вписалось созданное революционными идеалами самодостаточно-свободной, социально справедливой, культурно и экономически процветающей Украины политическое движение «Правый сектор» (запрещённая в России террористическая организация)? Как идеалисты-романтики, сторонники здорового образа жизни, почитатели Скрябина и Пiккардiйськоi терциi, толерантные православные и католики, протестанты и буддисты, единомышленные украинцы и евреи, поляки и русские, стали изощрёнными палачами собственного народа? Хотя не теми же ли лозунгами восстания против коррупции и угнетения коренного населения надувались у нас в России лимоновские нацболы и немцовые навальнята? Только у наших не было исторической бандеровской опоры с альфредо-розенберговским и брюсо-джексоновским наставничеством. А потому их сегодня и самих нет.

Виновата судьба

Согласно остросюжетным сериалам, интеллектуал-диверсант-рукопашник из «убойного отдела» получает жалованье сразу по трём ведомостям: как следователь, как криминалист, ну, и заодно, собровец. В реальности эти профессии настолько переполнены научно-методическими и технико-практическими особенностями, что совмещать их под силу, пожалуй, только Гаю Юлию Цезарю.

Из вышеперечисленных самая малоэффектная для киношников техническая специальность – криминалист на самом деле является ключевой в разработке уголовных дел. Это криминалисты первыми прибывают на место преступления, проводят осмотр, собирают улики. Это на них фотографии деталей и следов, сбор отпечатков пальцев, частиц крови, образцов ДНК, описание найденных вещей, которые могут стать уликами, – всё это идёт в протокол. И лишь после лабораторных исследований собранного материала наступает время создания гипотез – УПК, ч. 2, ст. 140: «Основанием для возбуждения уголовного дела является наличие достаточных данных, указывающих на признаки преступления». А вот отработка гипотез после возбуждения уголовного дела с анализом улик, опросами свидетелей и допросами подозреваемых, логическое доведение дела до суда с соблюдением всех правовых норм – собственно следовательское.

Это всё к чему? Для членов Ветеранского совета Следственного комитета, благодаря которым я сам совсем недавно научился различать специальности и управления, это небрежение журналистов-писателей-режиссёров при освящении-описании-изображении их – нет, не работы, не службы, их судьбы! – тема болезненная. И организуя поездку «за ленточку», ветераны СК просили: при всяком возможном случае нести грамотность в массы.

А ещё для нас, писателей – искателей истины не конкретной, а обобщающей, методы психологического воздействия, приёмы подавления или установления доверительных отношений, применяемые следователями, даже пугающий всех полиграф, не дадут полноты картины раскрытия личности без опытного переживания той энергетической борьбы, без испытания чувственной реальности тонкого аурного столкновения, каковое даёт «беседа по душам» с врагом. Искал синонимы, но оставил – с врагом. Максимально возможной доверительной беседы с человекоубийцей без привязки к тому, что уже не изменишь, не искупишь никакими десятилетиями страданий. Благодарю за возможность этого переживания.

Первый обвиняемый, 1970 года рождения, командир отделения. Сухой, остролицый, обширная лысина в обрамлении серой седины. Сын советского офицера, послужившего в ГДР, в Средней Азии, в Центральной России – хорошее образование, идеальный русский язык. Отец трёх дочерей – старшая художница, интернет-дизайнер. Младшая в этом году заканчивает школу. Семья жила и в провинции, и в Киеве. Первый боится, боится за себя уже месяцы, хотя даже находясь под следствием, продолжает надеяться на обмен. Но про страх и надежду мне после беседы добавит-подскажет следователь, а пока подсудимый держится с вежливым достоинством – мол, ему себя винить не в чем. Он же не нацик, а обычный военнослужащий, и то, что он сейчас здесь, – просто судьба.

Дежурная версия – понадобились деньги на операцию жене, пришлось пойти контрактником. Да, в АТО участвовал, с луганскими воевал ещё несколько лет назад. Но я обхожу собственно войну, её причины и мотивации, ибо будет лгать – за проведённые в СИЗО полгода Первый научился отвечать заготовками из камеры. Он и попытался пару раз запустить шарманку об армейской дисциплине с приказами, которые нужно исполнять, об обороне Родины, которая была не готова. Не готова? Восемь лет строительства мощнейших укрепрайонов с переструктурированием ВСУ под НАТОвский стандарт? – сын офицера на иронию сына офицера смущается. Возвращаю к детству в военных городках, о выборе дочками профессий – разбираем тонкости в обучении при специализации на чистых живописцев и прикладников. В какой-то момент мы даже начинаем аккуратно спорить, почти на равных, с переходом на политику, на будущее Украины и Европы. Но вдруг он ловит себя на расслабленности и пугается, решая, что попал под фээсбешную вербовку. И далее опять замкнуто слушает, сухо отвечает, контролируя реакции, хотя заметно вздрагивает, включившись в ежедневную цену «двухсотыми» за нужную кому-то и ненужную ему незалежность.

Первому себя винить не в чем. Просто судьба: когда старуха – хозяйка квартиры – в сердцах вскрикнула «Да когда всё кончится?! Когда вы все уберётесь отсюда?!» – и он – не нацик, обычный военнослужащий – он просто выдернул чеку и катнул в её комнату гранату. Она выжила, опознала его среди пленных, воевавших в её районе, и вот, дали пятнадцать лет. А не выжила бы – был бы ещё один «висяк». Судьба.

Второй, 35 лет, капитан нацгвардии. Безотцовщина, воспитала мать, служащая банка. Никаких воспоминаний о советском общем, все представления о новейшей истории из украинских учебников, идейный пан-европеец. Рослый, плотный, явно спортсмен, с детства заточен на риск, на «героям слава». По подсказке следователя знаю: Второй воевал с азартом, был корректировщиком – проникал в тыл к новороссам, затем к русским, наводил удары по заданным или обнаруженным уже им самим «целям». Разговор сразу же расщепился на вербальный и визуально-контактный. Экспрессия злых глаз против словесной пустоты, продуманной пустоты – ведь, если по-честному, не для протокольной видеозаписи, то Второму тоже себя винить не в чем: он искренний защитник своей Родины, на которую напали дикари-агрессоры. Это его личная война.

Слушаю чётко контролируемые слова, смотрю на не выходящую на мажорность, и от этого ещё более наглую надменность глаз, и понимаю, что завожусь сам: а скольких друзей он потерял в этот год? – «двадцать восемь». И что, себя каким видел? Двадцать девятым? Тридцать первым? Круг-то сжимается. Или он мнит себя бессмертным?.. Ответная ледяная молния – это его война.

Нет, со Вторым «по душам» не получается. И не надо. Не надо: дважды из РПО «Шмель» выстрелить в гражданскую легковушку – и со второго точного попадания заживо сжечь семью с двумя детьми! «Героям слава»?! И, главное, опять та же картина: винить себя не в чем – он же защитник Родины, на которую напали.

И всё-таки самовлюблённый Второй тоже дёргается: может быть, его будущая судьба каким-то образом зависит от нашего разговора? Кто я? По-любому, сам-то он военнопленный и, согласно международным договорённостям, вправе надеяться на обмен. И вдруг в этой «беседе» он повёл себя как-то неправильно – а ему нужен этот обмен. Нужен, чтобы продолжить свою войну.

Совершивший убийство беззащитного, убийство без каких-либо принуждающих к тому обстоятельств, просто потому что мог и умел – должен сходить с ума. Муки совести заложены в нашу человеческую природу. И подтверждены воспитанием нравственных убеждений, традиционной общественной моралью. Нормальный человек не может простить себя за убийство другого нормального человека. Или он не человек. Вы вспомните про раскаяние? Да, в «последнем слове» обвиняемых оно дежурно обязательно. Однако истинное покаяние – религиозно объясняемое изменение сознания, изменение страданием, но страданием внутренне волевым, самоналоженным, если хотите – страданием желанным. Поэтому во всех религиозных традициях покаяние связано с жертвоприношением, символизирующим эту добровольность. Покаяние – искупление – преображение. Иначе – безумие. При всех религиозных и атеистических мировоззренческих расхождениях, от античной трагиков до «чего изволите» постмодерна, пожалуй, глубже и тоньше эту тему изменения сознания проработал наш гений Достоевский, так как у Фёдора Михайловича она пережита лично, и пропущенные через себя механизмы преображения – четыре года кандалов при чтении одного только Евангелия – доказательно объясняют возможность преображения либерал-революционера в монархиста-консерватора.

Человек, убивший невинного, должен сойти с ума. Но сознание преступника сопротивляется своей ломке, прячется от совести, ищет, ищет и находит отнорки самооправданию. Находит в обвинении всех и всего вокруг себя: в обстоятельствах, дисциплинарной подчинённости, а главное, в обвинении самих пострадавших – не в то время, не в том месте. Виновата судьба. Стрелявшие в свой народ будут винить в своих преступлениях народ, воевавшие против России будут всегда винить Россию. И потому дежурное под камеру «в содеянном раскаиваюсь» только гарантирует продолжение этой войны.

Пирожок подозреваемому

Мариуполь выкуплен Россией из неофашистского плена ценой неимоверной. И потому всё, что связанно с ним сегодня в официальных и частных новостях, зачастую воспринимается с ревностью: а стоило ли оно того? Строительство многоэтажек, транспорт, водопровод, поликлиники, библиотеки – ревность не к затратам, они, в сравнении с военными, вменяемы, а к реакции мариупольцев – понимают ли они, из чего их высвободили такой ценой? Действительно ли благодарны за освобождение, или их энтузиазм примитивно привязан к этим самым новеньким многоэтажкам и поликлиникам? Понимают ли местные, пережившие ад городских боёв, что они получают от пришедших русских? Или же они сами русские, настоящие, истинные – осознанно и выстраданно русские, гораздо более русские, чем те, кто, слава Богу, не познал, что такое жажда, голод и холод под минами и снарядами, кто не хоронил умерших на их руках родных и близких во дворах и на детских площадках? Нехорошая ревность старшего неблудного брата.

В Мариуполь из Луганска рабочая группа из следователя, криминалиста, трёх экспертов Военного следственного управления и прикомандированного крымского адвоката выдвинулась в шесть утра. Фордовский синий микроавтобус тянул напряжисто ровно, сотню с лишком держал легко, ловко обходя следы давних и свежих прилётов. Дорога неблизкая, и опытные службисты додрёмывали спинами к кабине – так не падаешь при резком торможении, мы же с адвокатом впитывали прокручивающиеся заоконные пейзажи, отмечая блокпосты на зачётных въездах-выездах Новоайдара, Макеевки, Дебальцево, Донецка, Горловки, Купянска, Волновахи. Цель выезда – следственный эксперимент, подтверждающий показания пошедшего на признательные показания военнопленного – убийцы мирных жителей. В «багажном отделении» микроавтобуса на самодельных полках всё необходимое – от металлоискателя до квадрокоптера. Лопатки, химприборы, макеты тел и оружия. Как выяснилось позже – даже бронежилеты и автоматы.

Дорога действительно получилась долгой, в конце концов и мы с адвокатом стали терять интерес к мелькавшим за окнами хатам и бронетехнике. Наконец-то прибыли – главный въезд на территорию металлургического комбината имени Ильича. Бывшего металлургического комбината. Здесь встретились-объединились с группой сопровождения подозреваемого ФСИН из Донецкого лагеря военнопленных и начали переговоры с дежурными охраны комбината из многославного отряда «Ахмат». Сверяли документы, уточняли состав допущенных и маршрут следования на закрытой территории. С маршрутом получалась проблема, ибо он зависел от памяти подозреваемого: где год назад дислоцировалась его рота, из расположения которой солдаты выступали на охрану периметра комбината.

Петляем по заводской территории в сопровождении охранников-чеченцев.

Кстати, нужно отметить – в качестве военной полиции чеченцы в зоне некавказской войны идеальны: они не вступают в сложности местной гражданской междоусобицы, когда непонятно, где брат, где сват, и кто в каких родственных или дружественных отношениях с детского сада. Дисциплинированные, равно ко всем недоверчивые – как полиция они совершенно на своём месте.

Километровые кварталы бетонных остовов избитых ракетами и снарядами цехов смежаются сложнейшими переплетениями разноразмерных ржавеющих труб. Полноценные многорельсовые железнодорожные узлы с застывшими составами цистерн и грузовых вагонов на фоне усечённых пирамид плавильных печей. Есть даже внутреннее автобусные маршруты. Конечно, «Ильич» потрясает масштабами былых производственных мощностей – а что тогда пятикратно превышающий его «Азовсталь»? Ржавчина, сажа, бетонная пыль, тусклые рамные соты выбитых стёкл. То там, то здесь отжатые к обочине остовы натовской и эсэсэсэровской бронетехники. И даже ярко-жёлтый, густо побитый автоматными и пулемётными очередями пассажирский автобус. Сколько же работы тут было для сапёров! Однако «улицы» уже расчищены от завалов, кое-где высятся строительные леса – комбинат подлежит восстановлению. А какая-то жизнь в нём и не прекращалась: стоит притормозить, как тут же из, казалось бы, глухой бетонной и железной мертвечины появляются кошки. Чёрные, рыжие, они выпрашивающе заглядывают в глаза, но разборчивы, так же в никуда исчезают, игнорируя предлагаемый крекер.

«Там был мостик, рядом медпункт» – мостиков над ж/д путями несколько, все похожи, но со второго круга всё же находим нужный. Обгорелый натовский броневик, по стене киоска «укропам за батю». Брошенные берцы, рваная армейская куртка, нарукавная синяя изолентовая повязка… В подвале под бывшей цеховой столовой – в штабе подразделения ВСУ – классика: столы, заваленные одноразовой посудой, пустыми банками и коробками, нары с гниющими матрасами и остатками одежды, по полу, меж пластика, бумаг и тряпья, множество использованных шприцов. И обязательный жовто-блакитный прапор. Теперь он трофей, а мне дарят сильно оцарапанную картонную иконку «Почаевскую» из разорённой поликлиники. Дома подреставрируют.

После фото- и видеофиксации показаний обвиняемого переезжаем с территории комбината в застройки частного сектора. Здесь он должен показать главное: откуда стрелял и как убивал мирных жителей.

Да, пользуясь моментом, местные делали вылазки на комбинат, мародёрствуя по силам. Но, с другой стороны, ведь не для преступного обогащения – а как и чем кормить детей во время войны? Нигде ведь ничем не заработаешь, и на гуманитарку не понадеешься – сколько-нибудь системная помощь возможна только при победе одной из сторон. Вот и свинчивали, обрезали, таскали на обмен спекулянтам всё, что помещалось в рюкзаки и сумки. Бывшие токари и электрики, маляры и лекальщики, литейщики и технологи.

Заметив группу из шести «мирных», двигавшихся в сторону комбината, подозреваемый сообщил по рации командиру, тот дал приказ «мочить». И подозреваемый, параллельным проулком бегом обогнав горе-воров, расстрелял в них весь боекомплект – четыре «магазина» – сто двадцать патронов! Двоих убил точно, остальные в темноте разбежались. Опять доложил, прося срочно поднести патроны.

Год назад, когда его привезли в Мариуполь, ему как раз исполнилось двадцать пять. Простоватый сельский парнишка, со школы взведённый пропагандой на неизбежную войну с «руснёй», после мобилизации прошёл курс молодого бойца, получил оружие и веру в безнаказанность. И вот – сто двадцать патронов в мирных жителей, для разгона которых хватило бы выстрела в воздух. Двоих убил точно. Подозреваемый, наученный лагерем военнопленных молчать, здесь на выезде возбудился, рассказывает и показывает всё в мельчайших подробностях, с каким-то даже доверием к нам. Криминалист и эксперты фотографируют, делают видеозаписи даже с квадрокоптера, ищут гильзы, следы от пуль. А я всё пытаюсь понять: эта неразвитая простота на самом деле позволяет не проваливаться в ужас содеянного? Ужас жить убийцей мирных, беззащитных, пусть по мелочи, от нужды приворовывающих. Жить убийцей… Что, совесть – крест только интеллигентности?

Последние протокольные формальности, уточнение показаний, подписание документов – следователь, адвокат и подозреваемый, сцепленный наручниками с конвоиром, сидят в микроавтобусе. Криминалист и эксперты свободны. Вокруг всё очень даже тихо, солнечно, расслабленно. По соседству спаренный магазин продуктов и стойматериалов, на высоком крыльце которого сходятся для обмена новостями неспешно пожилые женщины, спорят о соотношении цены-качества дети, к которому паркуют свои придавленные багажниками шушлайки деловитые мужички-ремонтники. Криминалист тоже заходит в продуктовый. Возвращается с большим жареным пирожком в прозрачном пакете. Молча протягивает неловко выбирающемуся из микроавтобуса подозреваемому – да что там! – признавшемуся убийце. Тот так же молча принимает. Жадно кусает.

Если бы пирожок предлагал следователь, можно было бы заподозрить профессиональную попытку «установления доверительных отношений». Но криминалист! – уже шесть лет как пенсионного возраста подполковник-новосибирец, здесь, в зоне СВО, продолжающий службу Родине. Здесь лишь человеческий порыв покормить голодного, пусть преступника. Невольно примеряю: а я на такое способен? Как всё непросто.