Полная версия
Часовой памяти
Время от времени – между «делом» – возобновляя вялые «поиски», я узнал, что мой прадед, расстрелянный в 1937 году по небезызвестной 58-й статье[13], был реабилитирован в марте 1958 года (о чём ни бабушка, ни отец, ни мама не узнали в этой жизни).
И ещё одно. Как-то случайно мне стало известно, что в первый пандемийный 2020 год была произведена реконструкция Мемориала Великой Отечественной войны на железнодорожной станции Взлётная в Домодедовском районе. У прежнего памятника я бывал не раз: скромный такой был, с двумя десятками фамилий воинов-земляков. Теперь же, как я выяснил, фамилий очень много. И вот в один из тёплых, солнечных майских дней, купив по традиции красные гвоздики, я отправился к мемориалу.
Центральную стелу мемориала среди молодой листвы деревьев и кустарника я разглядел ещё от автобусной остановки. Подойдя ближе, увидел, что на гранитных досках, расположенных по бокам от стелы, выгравированы фамилии воинов-домодедовцев, «павших в боях за Родину в 1941–1945 гг.». Сколько их – я не сосчитал. Не додумался. Не сообразил. Меня целиком поглотила одна строка, высеченная в левом столбце четвёртой сверху, – «Александров Юрий Александрович».
Странное ощущение посетило тогда меня: никакого замирания, никакого томительного сердцебиения. Как будто бы я уже был здесь, видел и знал, что фамилия моего деда на своём месте – как и всегда…
Вернувшись домой, доставая ключи от входной двери, я обнаружил у себя в руках те красные гвоздики, что я принёс к мемориалу, но которые так и не возложил. Странно! Вот тут-то в сердце и голове зарокотало: «Не дрейфь! Дерзай!»
Так вот. Совсем недавно я возобновил свои поиски. Основания предполагать, вернее – быть уверенным, что теперешняя моя попытка станет успешной, объявились стопроцентные.
Во-первых, появились различные специализированные интернет-форумы, где разные люди ищут своих родных, пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны.
Во-вторых, идёт централизованная и целенаправленная работа по оцифровке архивных документов: теперь их проще найти и самому, и архивариусам.
В-третьих… Ну а в-третьих – мне больше нечего терять из того, что когда-то было.
– Необходимо подать письменные запросы на формирование, состав и передвижение конкретных воинских частей, в которые направлялся ваш воин, – сердечно рассказывала мне Шилова Лидия Ивановна – поисковик с большим опытом в этом деле.
– Да! Но лучше запрос в архивы подавать лично, а не через поисковиков: отношение работников архива к таким запросам более внимательное, – дополнил Юрий Петрович Ржевцев, знающий толк в таких вопросах.
И это понятно: запрос от родственников – когда «глаза в глаза», воспринимается искреннее, душевнее, а значит – и отфутболить его труднее. ЦА МО – Центральный архив Министерства обороны – встретил меня с «распростёртыми» объятиями.
– Ничего не получите, – холодно отрезала приёмщица и постаралась отделить меня от своей амбразуры для приёма заявлений, закрывая её «пуленепробиваемой» дверкой прямо перед моим встревожившимся носом и моим ртом, открывшимся в непроизвольном недоумении от полной растерянности. От столь безапелляционного откровения я прямо-таки опешил. На миг.
– Вы хоть бы фамилию спросили, – укорил я снисходительно и без тени намёка на «значимость» моего запроса.
– Чью? – слегка насторожившись, спросила приёмщица в штатском.
– Да хоть чью, – без единой эмоции и даже шёпотом ответил я, подумав: «Чёрт возьми, за тридцать лет – ничего не изменилось!»
– Ладно, давайте свой запрос, – то ли опомнилась, то ли снизошла она. – Через две недели сможете получить.
И уже как бы на выдохе, держась рукой за «броняшку»[14], как будто бы пожалела меня:
– Вам почтой ответ выслать или сами подъедете?
Так вот: стремление познать свою собственную историю – историю и жизнь Своих – привилегия! Привилегия для стойких и настойчивых, таких, как несгибаемые оловянные солдатики!
Мы жалуемся: дескать, молодое поколение не знает и не желает знать о жизни и претерпениях[15] своих предков. Хм! А сами же не дозволяем, ну или, как минимум, не способствуем им в их стремлении узнать и чтить! Сотрудников не хватает, воспитателей? А те, что есть – не те, что нужно? Зарплата маленькая? Мотивировок недостаточно? Или воспитание самих воспитателей требует должной настройки? А возможно, что и перевоспитания! Безумие? Глупость? Вредительство равнодушных? Наймитное саботирование? А?!
Но не будем строги. И я – не возмутился: мало ли что у неё случилось. Да и было лишь начало рабочего дня, а тут проситель сразу. Ну что тут прикажете приёмщице делать?
К тому же не премину отдать должное ЦА МО в целом: ровно через две недели ответ был готов. И я забрал его лично.
Не эпилогС чего начинается Родина? Забыли? Помнить надо! Мы ЖИВЫ – пока МЫ ПОМНИМ и ЧТИМ! А чтобы люди помнили – необходимо, чтобы они знали!
22 марта 1942 года. Ивановская область, военно-пересыльный пункт Гороховецкие лагеря: 81-й запасной стрелковый полк 30-й запасной стрелковой бригады. Александров Юрий Александрович – сержант РККА (Рабоче-Крестьянская Красная Армия), в составе маршевой роты МНС (младший начальствующий состав) номер 4411 отправлен …
Я продолжаю свои поиски и исследования; исследования и поиски. С трепетностью, но и с уверенностью. Ведь сказано в Писании: «Ищите, и обрящете, толцыте, и отверзеца»[16].
И ещё!
Часто случается так, что ищешь других, а находишь себя. И однажды всенепременно такое произойдёт. Тогда, с радостью и достоинством, я скажу моим папе и маме, моим бабушкам и дедушкам и всем Своим: «Нет больше „Александров Ю.А. пропал без вести“, в память о котором назвали меня. Есть Александров Юрий Александрович – мой дед. И есть я – его внук, Александров Юрий Геннадьевич, который в честь его и в память о нём – носит его имя, данное мне!»
Сергей Бережной[17]
Глубинщики
1.О них не рассказывают, не пишут и не снимают фильмы. Скупо говорят о них в штабах, разрабатывая операции, ссылаются на них, как на источник, только в разведдонесениях. Их даже в лицо мало кто знает. Они – «глубинщики», глубинная зафронтовая разведка, редкой породы мужики. И имена их тоже знают единицы.
Я бы тоже не написал о них, но после встречи с Димой Никитиным решился, добился разрешения, написал, отправил на предмет «крамолы» комбригу. Он непривередлив, а вычеркивал слова, предложения и даже абзацы совсем не потому, что ему не нравится стиль изложения: он не хотел допустить даже малейший «прокол», благодаря чему будет раскрыто место происходившего или имена и позывные «глубинщиков».
Глубинная разведка была всегда окутана тайной еще с советских времён. И всегда носила отпечаток романтики. Время от времени собирались в каком-нибудь городе несколько человек разных и вполне мирных профессий: радиоэлектронщик, спортсмен, профессиональный водитель, обязательно врач. Это была точка отправления, откуда они «заныривали» на пару недель или даже на месяц, проходя все контрольные маяки, и оканчивали свой путь за сотни и даже тысячи километров. Без удостоверяющих их документов, с минимумом денег и продуктов – бродяги бродягами, лакомый кусок для любого милицейского патруля или участкового. На них объявлялась охота, но они оставались невидимыми и неуловимыми, обозначая свой путь условными «диверсиями» и даже откровенными шалостями.
Двое моих друзей были «глубинщиками». Третий – отец нашего боевого товарища Димы Чепенца, Героя Абхазии, погибшего при спецоперации в горах Сванетии. Обыкновенные, ничем не примечательные, никогда не рассказывавшие о своей второй жизни, таинственной с оттенком романтики.
Их готовили для выполнения специальных заданий в тылу врага в случае войны. Но рухнула держава, а заодно «стерли» уникальную школу вместе с преподавателями и учениками. И вот на четвертом году войны вновь встретился с «глубинщиками» из бригады Главного управления, прежде носящего гордое имя Главное разведывательное управление, аббревиатура ГРУ. Да и задачи у них теперь несколько другие…
2.Их было двое – наверное, молодые, хотя, когда их вытащили в первую траншею, где впервые встретился с ними, они показались мне ровесниками, да только словно жизнь прошлась по ним асфальтовым катком. Мы специально добрались к месту их выхода, чтобы встретить их, потому что первая встреча всегда ценна первым впечатлением.
Мы сначала услышали тяжелое прерывистое дыхание ребят Чуда и лишь через мгновение увидели их в плотном и вязком тумане. Они перевалили через бруствер и на мгновение остановились, чтобы мужики из эвакуационной группы перехватили носилки и двинулись дальше.
Мы шли рядом с ними, подстраиваясь под шаг несущих, и я жадно вглядывался в заросшие лица лежавших на носилках и видел стариков. А еще узников немецких концлагерей – истощённые, измождённые, из фронтовой кинодокументалистики.
Их задача была проста – проникнуть за линию фронта в оперативные тылы противника, забазироваться, замаскироваться, вести наблюдение и сообщать в разведотдел корпуса. Но это на первый взгляд всё просто, а ведь надо тенью проскользнуть, найти место, где ты будешь невидим и неслышен, и работать максимально дольше. А еще ни при каких условиях не попасть в плен. Вот на это права они не имеют, потому всегда в нагрудном кармане лежит граната.
Их заводил проводник с группой разведчиков в конце января под завывание беснующейся вьюги при видимости вытянутой руки. Повезло несказанно – метель замела следы. Между опорниками врага они расстались и дальше уже шли сами. Укрылись в развалинах дома – расчистили место со смотровыми щелями на все четыре стороны, натянули крышу – полог из антитепловизорной ткани, установили оптику, передали по рации свои координаты и приступили к работе.
3.Их должны были сменить через две недели – обычный срок «залегания». Они продержались полгода. Целых полгода, сто восемьдесят суток за второй линией обороны в десяти верстах от фронта. Засыпало снегом, вымораживало, вымокали под дождями, согревались, прижавшись друг к другу, задыхались от зноя, теряли сознание от голода и жажды. А в эфир регулярно уходили данные о курсах беспилотников, расположении огневых точек, маршруты подвоза боеприпасов и вэсэушников, перемещение техники, корректировали огонь.
Иногда удавалось сбросить им пауэрбанки для зарядки рации, две-три банки каши и полторашку воды – растягивали по глотку: когда на неделю, когда на две. После дождей вычерпывали скопившуюся в вырытом углублении воду до самого дна, иногда выбирали грязь, натягивали на котелок бинт и выцеживали каплю за каплей. Иногда просто слизывали росу или иней с обломков досок. Самым тяжелым стал апрель: выдался сухим, небо днем и ночью бороздили «птицы», и тогда они пили собственную мочу.
А в разведотдел шли и шли весточки, а суровые и совсем не сентиментальные мужики тайком молились, чтобы они выжили, потому что вытащить их они физически просто не могли.
4.Их вытащили, когда августовские туманы густым молоком залили балки и даже поднимались к стриженным снарядами макушкам лесополок. Прежние попытки заканчивались неудачно, и те четыре группы так и остались лежать на нейтралке, словно вешками отмечая путь телами разведчиков. Пятую группу повёл Чудо, командир разведроты, самый опытный и самый везучий в бригаде.
Командир понимал, что посылает Чудо на верную смерть, и, отводя взгляд, глухо выдавил:
– Понимаешь, Чудо, надо их достать. Иначе как верить будут те, кто придет на смену, что их не бросят и всё равно вытащат.
Чудо ничего не ответил, лишь улыбка полоснула его рассеченное шрамом лицо.
Туман загустел и ещё не начал сползать в низины, когда разведчики глубоко за полночь добрались-таки к развалинам, где обосновались «глубинщики», бережно извлекли их – не ходоки они были после полугодового сидения, а толком не размять затекшие мышцы, уложили их на носилки и понесли, по наитию находя ту единственную тропу к жизни.
Линию фронта пересекли бесплотными тенями – благо она не была сплошной, и оборона вэсэушников в этом месте держалась на опорниках. Лишь когда перевалили за свою траншею, Чудо передал «глубинщиков» ожидавшей их группе эвакуации.
Через час их принесли в посёлок, где на выезде находился блокпост, и осторожно усадили на траву, прислонив к мешкам с песком. И только здесь увидели, что один сжимает гранату, а у второго пальцы словно прикипели к портативной рации.
Солнце уже стало нарезать туман, отсекая пластами и позволяя ему сползать в балки. Дежурившие на блокпосту вэпэшники[18] скоренько развели бульон из концентрата и подали «глубинщикам», но после нескольких глотков тех стало рвать – иссушенный организм отказывался принимать даже жидкость.
Их опять уложили на носилки, подсунув под голову бушлаты. А выползшее из-за леса солнце касалось их лиц, и только сейчас я разглядел, что всё-таки они молоды.
Через четверть часа примчались командир и начальник оперотдела, обнимали «глубинщиков», гладили их по заросшим лицам и что-то говорили, а потом, взяв на руки, отнесли к машине. И на глазах командира закипали слезы. Впервые за всю эту войну.
А мы не стеснялись своих слёз… И даже Чудо катал желваки, кусал губы, и каменели скулы.
Я ничего не знаю о судьбе этих «глубинщиков». Не знаю их имен и званий. Не знаю, откуда они, какого рода-племени. Знаю только от их командира, что одному из них в день «вызволения» исполнилось двадцать три. Старше второй, ровесник его или младше, мы так и не смогли понять.
– Какая же это сила заставила их вынести такое? – произнёс я вслух, ни к кому не обращаясь, но повернувшись к Чудо.
– Да нет, не заставила. Невозможно заставить. Это внутренняя сила духа и вера. Без веры никак нельзя, – Чудо говорил глухо и медленно, но так веско и убедительно, что сомнений не оставалось: вера, конечно же вера.
5.А вместо них на смену Чудо завёл в развалины двоих других. Они нырнули в проём и затаились: им предстояло две недели вести наблюдение. Первые тоже в январе заходили на две недели, а «задержались» на полгода. Эти двое понимали, что никаких две недели не будет. Две недели – это для слабаков, а они «глубинщики». Они и не такое выдержат.
«Глубинщики». Штучные мужики. Неприметные в жизни, молчаливые и даже какие-то робкие и стеснительные. На таких Россия держится…
Казус
Восемнадцать суток с раздробленными ступнями полз Алексей Маресьев по заснеженному лесу. Голодный, замерзший, с обмороженными руками и ногами. Полз на запредельной силе воли, упорстве и жажде жизни. Полз за гранью возможного.
Мы в четырнадцатом двое суток выходили по тылам украинских войск без крошки хлеба и глотка воды. Днем жара, вечером дождь, ночью мороз. Но двое суток – это не восемнадцать, да еще зимой. И когда мозг готов был выключиться от усталости и накатывало равнодушие – будь, что будет, пронзала мысль: Маресьев, голодный и обмороженный, не сдавался, а мы…? И мы, вцепившись в жизнь, уходили от преследовавших карателей, отстреливались, но шли, по минному полю шли, задыхались от жажды, но шли и вышли.
Когда мне рассказали, что штурмовик два месяца провел под завалами, раненый и контуженный, и выжил – не удивился. Знал подобные случаи, хотя два месяца – это не двое суток и даже не восемнадцать. Это много. Даже не много, а запредельно много. Но так захотелось увидеть вернувшегося с того света, что едва дождался утра.
Мы встретились с ним в госпитале. Выше среднего, худощавый, ходит без палочки, щурится на солнце, улыбается… Какая-то блаженная улыбка всё растягивает губы, а он собирает их обратно в ниточку. Второй контракт уже разматывает, и всё в штурмах. Был в отпуске, нашел судьбу свою, женился – сначала ЗАГС, и сразу же венчание.
Спрашиваю: «Почему венчание?»
Глупый, наверное, вопрос, а он даже не удивляется. Говорит, что жизнь прежнюю переосмыслил и будто с чистого листа начал. А в Бога уверовал еще после первого ранения. Не должен был выжить, не в масть карта легла, а Господь взял и с того света вернул.
* * *В конце мая штурмы брали опорник. Он с напарником – «двойка» в связке – заскочили в траншею, гранатами вправо-влево, очередями вдоль окопа – вроде всё чисто, уцелевшие «захистники» смотались, остальных сволокли в конец траншеи – отдыхайте, парни, ваши чёрные души уже с Бандерой общаются.
Укры огорчились и стали засыпать брошенную позицию минами, ложившимися густо и всё норовивших лечь в самой траншее, разметав осколки и обвалив её. Взявшие опорник штурмовики откатились на исходную: «закреп» не подошёл – просто не успел, а теперь и ни к чему: только положат зазря людей. Хотя почему людей? Здесь были штурмовики, «закрепы», эвакуаторы, «муравьи» и ещё с десяток специфических профессий, но никак не людей. Люди – это другое.
Чтобы не испытывать судьбу, эти двое не стали отползать назад или убегать по полю, вышивая ажурные заячьи петли, а нырнули в блиндаж – добротный, бетонированный, скорее даже ДОТ[19], который и прямое попадание бомбы выдержит, а не то что сто двадцатые мины, а тем более восемьдесят вторые[20]. Железобетонный дот-блиндаж даже не содрогался вместе с землёю: лишь била его мелкая дрожь, когда мины ложились на накат в два бревна, оголяя его от земной насыпи.
Арта утюжила опорник еще с полчаса, а потом обрушилась тишина. Присев на корточки в углу, они улыбались счастливо: здесь можно было отсиживаться до второго пришествия. Одно только не учли: мины обвалили тонны земли на бронированную дверь, открывающуюся наружу. Всё. Ловушка. Железобетонная западня. Две амбразуры – узкие щели высотой пятнадцать сантиметров и длиной в полметра – хороший обзор и сектор стрельбы, да толку: через них не выбраться. Благо, хоть воздух поступает.
– Во, блин, казус какой вышел, – с надеждой ощупывал стены и давил плечом на дверь первый штурмовик. – Это, значится, мы сами себе место погребения выбрали?
– Не мели, – одергивал его второй. – Какое погребение? Вот вернутся наши и откопают.
Не вернулись: то ли планы изменились, то силы иссякли, то ли то и другое вместе. Да и зачем возвращаться на уже пристрелянное место? Только потери множить.
Укры не зашли на прежнюю позицию: а зачем? Траншеи обрушили и засыпали, тела погибших и не вытащенных раненых густо перемешали. Эти двое штурмов поначалу приготовились драться, припав к амбразурам и выставив автоматы. Но проходили день и ночь, и ещё день и ночь, и ещё… Но никого не было, и лишь справа и слева доносились глухие взрывы.
Полторашки воды хватило на неделю, хотя цедили её буквально по капле. Банка каши закончилась чуть позже. Через полторы недели уже ничего не осталось, и жажда наждаком раздирала горло и едва ворочался распухший язык. В конце месяца пошел дождь, и в узкую щель амбразуры удалось просунуть разрезанную полторашку, собирая воду. Летний дождь короткий, и собранной водою едва наполнили шлем, но это уже было сродни нечаянному счастью. И все эти дни непрерывно они ножами отковыривали бетон, но на пятисантиметровой толщине наткнулись на сетку-рабицу и металлические прутья. Это был приговор надежде.
– Ну вот мы и старость обманули… Молодыми умрём… – сказал первый.
– Не спеши, побарахтаемся ещё… – тихо ответил второй.
На сороковой день их обнаружили наши разведчики. Сначала хотели «шмелём»[21] «зайти» внутрь, да решили убедиться: наши это или враги. А те кричали от радости, плакали без слёз – им просто неоткуда была взяться в обезвоженном организме – и верили, что теперь они спасены. На «птахе» сбросили бутылку воды и банку каши. Казалось бы, всё, конец голоду и жажде, но следующие четыре «птички» были сбиты. Они лежали в десятке шагов, словно дразня полторашками, а штурмы умирали от жажды, глядя на воду.
Через трое суток по туману добрались разведчики, через амбразуру передали воду, еду, кувалду, зубила, клещи, и почти месяц они крошили бетон, перепиливали арматуру и резали сетку. Укры почувствовали что-то неладное, и несколько мин легли совсем рядом. Вреда не причинили, зато осколки посекли разведчиков, попытавшихся откопать дверь.
На семидесятый день вечером на месте амбразуры уже был проход с рваными краями, и они попытались выбраться. Сначала пошел первый и сразу же откатился влево в приямочек, следом, выждав интервал в два десятка метров, второй. Он едва отполз на пару шагов от блиндажа, как притаившийся «камикадзе»[22] разорвал его. Оказывается, «залёг» вражина в засаде, пропустил первого, не заметил, а вот на второго и среагировал: поднялся на пару метров и сразу же спикировал на него. А первый полз, волоча ногу и опираясь на одну руку – вторая висела плетью, пока не потерял сознание.
Когда пришел в себя уже в лазарете, то улыбнулся сквозь гримасу боли: «Вот ведь казус какой: сами себя замуровали. Бывает…»
Зовут его Дмитрий Александрович Никитин. Штурмовик 3-й штурмовой роты (её больше нет – закончилась) 1-й танковой армии. По возрасту едва старше Христа. Четыре ранения, за два получил выплаты. Наград нет, зато есть дочка. Ради неё и живет. И сражается.
Неисчерпаема силой духовной земля Русская.
За три года войны и два года в штурмах наград не имеет. Было дело – представлялся, да рубили в штабах: строптив больно. А медалью он всё-таки награждён. Называется «Генерал армии Д.С. Сухоруков». Общественная медаль, номерная, Всероссийской общественной организации «Ветераны боевых действий России». Это награда от тех, кто знает, что такое война. Знает цену жизни.
Николай Гаврилов[23]
Дневник военкора
1. По первому сигналу выдвигаемся…17 сентября 2025Из бота:
«Разыскиваю сына… находился по ул. Скрипниченко, их там было 3 мирных, должны были выводить. К ним шёл русский солдат, но за ним дрон увязался, парень этот забежал к ним в подвал, и дрон туда же, больше я не знаю нечего…»
«Здравствуйте, есть информация, что туда, где находился мой сын, был прилёт, их засыпало, но сын мой вылез оттуда, его видели с беспилотника, а потом потеряли из виду. Возможно, он ещё жив. Где-то прячется… пожалуйста, помогите найти моего сына, прошу Вас!»
«Добрый день! Ищу свою мать, город Часов Яр. Проживала в подвале дома по улице Артема. С ней было ещё 5 женщин и 5 мужчин. По слухам, в подвал зашла штурмовая группа РФ, вслед им ВСУшники закинули гранаты, после чего произошел взрыв баллонов с газом. Часть людей задохнулась от угарного газа, а некоторые, в том числе и моя мать, выбрались из этого ада, но беспилотники сбросами добивали их. Человек помог ей спрятаться. Что дальше, непонятно. Либо она скончалась от ранений, либо её добили… Помогите установить её судьбу…»
«При обстреле из территории троллейбусного парка Кулацкого хутора снаряд попал в дом. На тот момент я со своим мужем и сыном-инвалидом переселились в этот дом. Муж погиб (ему оторвало полголовы). Из-за дронов мы не могли его нормально похоронить. Мужа завернули в одеяло, сверху положили завернутый в полиэтилен паспорт…»
И такие заявки каждый день. СМС приходят и в пять утра и в три часа ночи. Боль не может ждать. Выворачивают душу, рвут сердце. Потому, что сделали чужую беду своей. Два города, две чёрные дыры, Часов Яр и Дзержинск… «Найдите мамочку…, мой сыночек, зашёл с группой, вся группа пропала без вести, помогите найти… помогите захоронить папу… найдите моего любимого, единственного на свете человека, ради которого живу…»
* * *Дорогие наши. Ситуация такая. Часов Яр – да. Во всяком случае будем пытаться, пока не получится. Ждём подходящей погоды и выдвигаемся. Понятно, что дальше предстоит долгая работа по выстраиванию логистики между адресами поиска, налаживанию взаимодействия с пацанами, которые там, хотя этому часто мешают ротации. Но тем не менее…
* * *По Дзержинску – пока НИКАК. Не пустили. Сказали: ждать две недели. Туда зашло известное подразделение, то, что недавно стояло на Комсомольце и других местах в Горловке (кто понимает, тот понимает). С одной стороны, это хорошо – мы работали с ними в Мариуполе. С другой стороны – они там пока сами плохо ориентируется. На данный момент – передвижений ноль. Даже тяжелых раненых не выводят. Получилось, что части РФ, идя на Клепан Бык, как бы вдавили группировку ВСУ ближе к Дзержинску, поэтому Щербиновка потихоньку выходит, город – нет. Каждая заявка от вас – это боль, мы хотим и можем что-то сделать, но на две недели у нас связаны руки. МЧС пока тоже не зайдет. Ждём две недели, а сейчас хоть договорились на два рюкзака жизненно важных медикаментов: от эпилепсии, инсульта, сердца, астмы, антибиотики. И то, эти рюкзаки не передадут руками, а лекарства будут сбрасывать мирным с дрона адресно. В Щербиновку лекарства ребята, что там, сами доставят. И ждём. Ждём. По первому сигналу выдвигаемся.
* * *Тяжёлая обстановка. Именно поэтому последнее время мирных не выводят из города. Покровское направление забрало лучшие части, с которыми легко работать. Были мы и там. С одной стороны – приказ наступать, с другой – ВСУ бросают все силы, чтобы закрыть дверь, в которую вошли части РФ, и взять их в котёл. Пацаны там… Насмерть стоят. От «нуля» до позиции сорок км. Два дня иди под роями «птиц» – «опасных, бескровных», как поётся в одной песне. Вернее, по прямой – расстояние 17 км, но это по открытке, полями, живым там никто не дойдёт. Поэтому приходится зигзагами пробираться по посадкам. Бесконечные атаки противника, который вообще не считается с потерями, чтобы закрыть горлышко котла. И наши там – зубами, в смертном бою. Напишем, на что способны люди.
