Арианна и Дракон

Комната оказалась на третьем ярусе башни. Слуга толкнул дверь, поставил свечу на подоконник, поклонился и исчез — всё без единого слова, как будто разговаривать с ней было не его обязанностью. Может, так и было.

Арианна осталась одна.

Она постояла у порога, потом медленно прошла к кровати и села. Даже не разувшись. Просто — опустилась на покрывало, почувствовала под ладонью плотную шерсть ткани и впервые за весь этот безумный, невозможный день позволила себе не держаться.

Воздух в комнате был прохладным и сухим. Пахло камнем, воском и чем-то смолистым. Над кроватью — ни одной картины, только потрескавшаяся штукатурка и пятно от старого факельного дыма. Скромно. Зато чисто.

Арианна выдохнула.

Потом ещё раз.

Она жива. Это уже что-то.

---

Разговор с Боримором сам полез обратно — как всегда бывает с тем, что не хочешь вспоминать. Холодный кабинет, холодные глаза, вопросы, которые звучали как протокол допроса. Она старалась отвечать по существу. Не паниковать. Вроде справилась.

Но было одно место.

Она спросила про мать — совершенно случайно, просто потому что слова сами вырвались: *а вы не встречали женщину, которая тоже была бы не отсюда?* Глупый вопрос. Она понимала, что глупый, уже когда произносила.

Боримор тогда замолчал.

Не так, как молчат, когда не знают ответа. Иначе. Что-то в нём — совсем ненадолго, на один вдох — сбилось с ритма. Потом он поднял взгляд от бумаг и сказал что-то о том, что вопрос неуместен, и перевёл разговор дальше. Ровно. Профессионально.

Арианна тогда кивнула и не стала настаивать.

Но сейчас — в тишине, с руками на коленях — она понимала, что это молчание ей не приснилось.

Он знал. Или догадывался. Или просто имя матери ему ничего не говорило, а молчание было просто усталостью пожилого мага на исходе дня.

*Да, конечно*, — сказала она себе. *Скорее всего именно так.*

Она не поверила.

---

За окном садилось солнце — медленно, по-здешнему, как будто этот мир не торопился никуда. Двор замка внизу опустел: несколько стражников у ворот, лошадь у коновязи, дальше — сад, который при другом свете, наверное, был бы красивым. Сейчас всё выглядело серовато и немного нереально.

Арианна смотрела на это и думала о Петербурге.

Странно — она ждала, что будет больно. Или хотя бы страшно. Но боли не было. Было ощущение, как после долгой болезни: что та жизнь — квартира, маршрутки, экзамены, подруга Дашка с её вечными советами про мальчиков — всё это было очень, очень давно. Как будто не с ней.

Книга лежала в сумке. Та самая — из развала у Сенной площади, с тиснением на обложке и страницами, от которых пахло чужим временем. Арианна покосилась на сумку. Трогать не стала.

*Надо было гуглить отзывы перед покупкой*, — подумала она. — *Хотя там небось стояло бы «портал в другой мир, пять звёзд».*

Смешно не было, но она всё равно чуть улыбнулась. Хоть что-то.

---

Мысль пришла сама — тихая, неприятная, из тех, что лучше не думать.

Боримор взял её в ученицы.

Это звучало хорошо. Почти как удача. Крыша над головой, еда, возможно — объяснение, что происходит и как отсюда выбраться. Всё логично.

Только она видела его лицо, когда он принимал решение. И там не было доброты. Там было что-то похожее на расчёт — взвешенный, быстрый, как у человека, который привык думать на три хода вперёд.

*Зачем ты ему нужна?*

Она не знала. Может, он думал, что она шпионка — хотя это было бы смешно, она едва понимала, как работает местная магия. Может, портал, который её принёс, оставил какой-то след, и этот след был интересен. Может — и это было самое неприятное предположение — она была опасна. Не сейчас, не для него лично, но потенциально. И лучше держать такую вещь при себе, чем отпускать гулять по королевству.

Арианна оглядела комнату.

Небольшая. Одно окно. Дверь без засова с её стороны — она проверила, когда вошла. Случайно, но проверила.

*Ладно*, — сказала она себе. — *Будем считать, что пока ты ему нужна — ты в безопасности. А там видно будет.*

Логика сомнительная, но лучше, чем ничего.

---

Свеча догорала. Арианна уже почти легла, когда из глубины замка пришёл звук.

Она сначала решила, что почудилось.

Потом услышала снова.

Низкий. Протяжный. Не похожий ни на что, что она слышала раньше. Не голос — что-то под голосом, в самом дне звукового диапазона, там, где уже почти не слух, а что-то другое. Как выдох чего-то огромного, что дышит медленно и ровно — очень глубоко, за несколькими стенами.

Арианна лежала, не двигаясь.

Звук повторился — длинный, и такой спокойный, что становилось не то чтобы страшнее, а как-то иначе. Как будто там, в темноте под башней, что-то просто существовало. Давно. И знало об этом.

Она так и не заснула ещё долго.

Глава 4. Что скрывает Верховный маг

Дверной замок щёлкнул громче, чем следовало.

Боримор опустил руку и некоторое время стоял неподвижно, глядя на дверь. Потом шагнул к столу, поставил на него свечу и только тут понял, что сделал. Запер дверь. Первый раз за сколько лет? Он не мог вспомнить. Слуги входили когда нужно, ночные гонцы — когда требовалось, и он никогда не считал это неудобством. Запертая дверь означала, что внутри что-то скрывают. Или что снаружи чего-то боятся.

Он никогда не прятался и не боялся.

Боримор отошёл к окну.

Двор внизу был пуст и тих — только факелы раскачивались под ветром, бросая рыжие кляксы на мощёные плиты. Где-то в конюшне беспокойно переступал конь. Ночь была обычная, тёмная, с правильным числом звёзд на правильных местах, и ничто в ней не объясняло того, что сейчас происходило у него внутри.

Он поднял взгляд к небу и почувствовал, что думает не о Метью.

Это было неправильно. Метью стоило думать постоянно — как думают о занозе, вошедшей глубоко и воспалившейся. Донесения последних недель складывались в картину достаточно недвусмысленную: тьма двигалась с севера мелкими, почти незаметными шагами, оседала в деревнях запустением, в людях — безволием, в скоте — хворью. Не война. Хуже войны. Война видна. Это — нет.

Но сейчас он думал о девушке.

О цвете её глаз.

Боримор раздражённо отвернулся от окна и подошёл к столу. Свиток донесения лежал там, где его оставили с утра, — нераспечатанный, с сургучной печатью пограничного гарнизона. Он сломал печать, развернул пергамент и поставил свечу ближе.

Строки плыли.

Он видел слова — «участились случаи», «скот падает без причины», «двое стражников жалуются на головную боль с тех пор, как» — и терял нить после каждой второй фразы. Взгляд уходил куда-то правее, в точку чуть выше пергамента, где ничего не было. Где было лицо.

Круглое, чуть растерянное. Слишком живое для этого мира, слишком незащищённое для положения, в которое она попала. И глаза — он сам себя одёрнул, потому что уже в третий раз возвращался к глазам, а это было нелепо.

Маг. Верховный маг. Он пережил распад Совета и смерть каждого, кто сидел рядом с ним за тем длинным столом. Пережил войну с отцом Метью — настоящую войну, с огнём и потерями. Он видел вещи, от которых у нормального человека осталась бы только тихая пустота внутри.

Девушка с растерянными глазами не должна была его беспокоить.

Он отложил свиток.

Пергамент лёг на стол с тихим шуршанием, и Боримор долго смотрел на него, не видя. Потом поднялся, прошёл к окну снова — просто потому что не знал, куда деть руки — и облокотился на холодный подоконник.

Что именно его выбило?

Он перебирал встречу по частям, как перебирают механизм в поисках сломанной детали. Девушка появилась из ниоткуда — буквально, из никуда, что уже само по себе требовало объяснения и в другое время заняло бы всё его внимание. Она не понимала, где находится. Говорила странно — с акцентом, но не таким, чтобы он мог определить происхождение. Держалась лучше, чем большинство взрослых мужчин на её месте. Это он отметил. Это его не беспокоило.

Беспокоило другое.

Он поймал себя на том, что не может назвать это «другое» словами. Что-то в повороте головы. Что-то в том, как она моргнула, когда он заговорил резче, чем следовало, — не испуг, а короткая, мгновенная обида, которую она сразу убрала с лица. Этот жест был ему знаком. Он видел его.

Где?

Боримор потёр переносицу. Дыхание осело паром на стекле перед ним, расплылось и медленно исчезло.

Он не собирался идти этим путём. Мозг умел строить совпадения там, где их не было, — особенно когда человек давно чего-то ждёт. Или боится. Он не ждал и не боялся. Он давно принял то, что принял, и жил с этим ровно так, как умел — не открывая лишних дверей, не разворачивая лишних свитков.

И всё же.

Он стоял у окна в запертых покоях, и ночь снаружи была тихой и правильной, и донесение с севера лежало нераспечатанным второй раз за вечер, и он, Джон Боримор, Верховный маг королевства Элинор, единственный оставшийся голос Совета, советник короля и человек, у которого не бывает лишних мыслей, — думал о цвете чужих глаз.

И не мог объяснить себе — почему именно этот цвет.

* * *

Медальон лежал в нижнем ящике стола — там, где Боримор держал вещи, которые не нужны, но выбросить нельзя. Старый, потемневший, с цепочкой, давно потерявшей блеск. Он не помнил, как достал его. Просто обнаружил в руке — и пальцы уже привычно обводили контур овальной крышки, выщербленной с одного края.

Сотни раз. Наверное, тысячи.

Он сел у окна, не зажигая свечей. Темнота снаружи была плотной, без луны, и комната утонула в сумерках, которые казались почти осязаемыми — как ткань, которую можно потрогать.

Медальон не открывал. Не нужно — помнил наизусть, что внутри. Крошечный портрет, написанный не лучшим художником, но с такой точностью в мелочах, что смотреть на него всегда было больно. Золотистые волосы. Приподнятый угол рта — не улыбка, а её предчувствие. И глаза — того редкого оттенка, который он за двадцать лет так и не встретил ни у кого другого.

Серо-зелёные. Как море перед штормом.

Её звали Эйра.

Она появилась в замке однажды осенью — говорила, что заблудилась, ищет дорогу в соседнее графство. Боримор тогда ещё смеялся над такими вещами. Он провёл её через главные ворота сам, велел накормить и оставить на ночь, потому что дорогу размыло дождём. Она осталась на три года.

Он не понимал, как это случилось. Точнее, понимал — но это понимание не укладывалось ни в какую магическую теорию, которой он посвятил жизнь. Просто однажды она стала частью его дней так же неотменимо, как утренний свет в этих же окнах.

Смеялась слишком громко для придворной дамы. Спорила с ним о вещах, в которых ничего не понимала, — и в половине случаев оказывалась права. Однажды в три часа ночи разбудила его, чтобы показать, как снег падает на внутренний двор.

— Посмотри, — сказала она, — он падает почти беззвучно. Ты когда-нибудь слышал, как падает снег?

Он не слышал. Он умел слышать магию в камне, в воздухе, в крови — но снег всегда был просто снегом.

С ней он стал слышать снег.

А потом — одна ночь. Он вернулся из поездки к королю, и её не было. Ни вещей, ни записки. Только смятая постель и пустой крючок у двери, где висел её дорожный плащ. Слуги видели, как она уходила на рассвете — быстро, налегке, никому ничего не объяснив.

Он искал. Долго. Исчерпывающе — так, как умел искать только он. Ничего.

Эйра просто вышла из его жизни, как выходят из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Позже — много позже — до него дошли слухи. Обрывки, неточные, через третьи руки. Что она была в положении, когда уходила. Что родила девочку где-то на севере. Что исчезла снова — уже без ребёнка.

Он пытался проверить. Следы обрывались. Ребёнок не нашёлся — ни живой, ни мёртвый. Просто не нашёлся.

Дочь.

Боримор закрыл пальцы вокруг медальона плотнее. Металл был холодным.

Он построил целую теорию за эти годы — стройную, логичную, успокаивающую. Девочка выжила. Выросла где-то под чужим именем. Может быть, счастливо. Может быть, никогда не знала, чьей дочерью является. Это было бы даже к лучшему — он не был уверен, что дал бы ей что-то ценное, кроме титула и вечно пустого замка.

Теория работала. Он умел в неё верить — в хорошие дни.

И тут — эти глаза.

Он не хотел об этом думать. Уже не хотел — целый час назад, когда впервые поймал себя на том, что смотрит на девчонку слишком внимательно. Серо-зелёные, с тем же светом изнутри, который он двадцать лет назад не умел назвать, а теперь знал точно: это не цвет, это характер. Так смотрят люди, которым мир интересен сильнее, чем страшен.

Так смотрела Эйра.

Совпадение.

Он сказал себе это твёрдо. Цвет глаз — не редкость, просто ему казалось редкостью, потому что он слишком долго помнил. Девчонка пришла из другого места, из другого мира — это само по себе достаточно странно, чтобы воображение начало дорисовывать несуществующее. Разум ищет паттерны там, где их нет. Это старая ошибка, он знал о ней ещё до того, как стал магом.

Он слишком много раз надеялся. Слишком много раз обнаруживал, что надежда — плохой советчик.

Боримор резко поднялся и положил медальон обратно в ящик. Крышка закрылась с тихим деревянным щелчком.

За окном темнота была всё такой же плотной. Где-то над горизонтом — там, где, если верить его расчётам, находилась западная граница королевства, — магия воздуха ощущалась чуть иначе. Тоньше. Холоднее.

Метью не спешил. Но и не останавливался.

Боримор стоял у окна ещё несколько секунд, потом отвернулся. У него было достаточно реальных проблем, чтобы тратить ночь на призраков.

* * *

Боримор отодвинул бумаги на край стола — движением намеренным, почти церемониальным.

Хватит.

Он сел прямо, положил ладони на тёмное дерево столешницы и позволил плечам опуститься ровно на столько, сколько позволяло достоинство. Камин за спиной давал тепло, но не свет — мало, как всегда в это время суток, когда дрова проседали в угли. Пара свечей на столе делала то, что могла.

Он думал слишком долго не о том.

Верховный маг Джон Боримор закрыл глаза на три секунды — именно три, не больше, это было что-то вроде дисциплины, выработанной ещё в юности — и открыл их снова. Перед ним был стол. Бумаги. Чернильница с пером. Обычные вещи обычного вечера, не имеющие никакого отношения к цвету чьих-то глаз.

Итак.

Совет. Когда-то их было семеро. Семь магов, семь голосов, семь разных точек зрения на то, что угрожает королевству и как с этим справляться. Иногда это превращалось в настоящую катастрофу — семь упрямых человек редко соглашались друг с другом без споров, затягивавшихся до рассвета. Боримор помнил, как злился на эти споры. Как думал про себя: было бы проще, если бы решение принимал один.

Теперь он принимал решения один.

И это было не проще.

Метью набирал силу. Это не была паника, не домысел и не ночной страх немолодого человека, привыкшего бояться темноты, — это был факт, который Боримор собирал по крупицам уже восемь месяцев. Дозорные на восточных рубежах докладывали об аномалиях. Маленькие деревни замолкали — не разрушались, просто переставали отвечать на запросы, а когда посланники добирались туда, находили людей живыми, но словно бы пустыми. Стёртыми. Трава у колодцев чернела, хотя засухи не было. Животные уходили из леса ещё до того, как кто-то успевал понять, от чего именно.

Тьма не объявляла о себе. Она просто расширялась.

Боримор потянулся к перу, провёл пальцем по ребру — машинально, без смысла. Семеро магов Совета были бы сейчас необходимы. Семеро или хотя бы трое. Хотя бы один, которому можно сказать вслух: я не знаю, успею ли. И получить в ответ не слова утешения, а честный взгляд человека, который тоже не знает, но намерен попробовать.

Он поставил перо на место.

Портал.

Боримор заставил себя думать об этом как о задаче. Не как о странной девушке с её растерянностью и вопросами, которые она задавала так, будто мир был устроен принципиально иначе — а он, вероятно, и был. Не как о чём-то неудобном, что зацепилось в памяти и теперь не отпускало. Как о задаче.

Портальная магия имеет законы. Не правила — именно законы, в том смысле, что их нарушение невозможно, а не запрещено. Портал не открывается по случайности. Это звучит красиво, когда говоришь это ученикам на первом году обучения, и звучит правдой — потому что является правдой. Переход между мирами требует либо намерения, либо резонанса. Намерения у девушки не было — это он готов был допустить. Значит, резонанс. Что-то в ней откликнулось на нечто по ту сторону.

На что именно — вот вопрос, которым он должен заниматься.

Не тем, что у неё в глазах.

Если в ней есть сила, которую он пока не распознал — и сила достаточная, чтобы разорвать межмировую ткань, пусть даже случайно, пусть даже при помощи каких-то слов из книги, которую она читала, — то эта сила станет либо инструментом, либо угрозой. Не по злому умыслу. Просто потому, что неконтролируемая сила всегда становится либо тем, либо другим. Метью это знает лучше, чем кто-либо. Он умеет находить незащищённое и встраивать его в свои планы прежде, чем кто-то успевает понять, что произошло.

Значит, девушка должна быть под наблюдением.

Именно так — под наблюдением. Он обязан понять природу её силы раньше, чем это сделает кто-то другой. Раньше, чем слухи о портале разойдутся за пределы замка — а они разойдутся, слухи всегда расходятся. Раньше, чем она сама, не понимая, что делает, привлечёт внимание, которое ей не нужно.

Это был разумный расчёт. Прагматичный.

Боримор поднялся из кресла и подошёл к окну. Город внизу жил своей ночной жизнью — огни в окнах, далёкий лай собаки, силуэт стражника на угловой башне. Обычный вечер. Ничто не указывало на то, что к востоку что-то медленно чернеет.

— Я взял её под наблюдение, — произнёс он вслух. — Только под наблюдение.

Голос прозвучал ровно. Он умел говорить ровно — это был профессиональный навык.

Тишина ответила так, как отвечает только тишина в пустой комнате: никак. Без снисхождения и без осуждения. Просто пространство, заполненное словами, которые уже нельзя взять назад.

Боримор остался у окна.

Где-то в глубине замка, в одном из гостевых покоев, незваная гостья из другого мира, вероятно, уже спала — или не спала, потому что первая ночь в чужом мире редко бывает спокойной. Он не думал об этом. Во всяком случае, именно это он себе сказал.

Огонь в камине треснул, оседая в угли.

* * *

Донесение он отложил ещё днём — сразу, как принесли, не распечатывая. Теперь, когда в коридорах стихли шаги и единственным звуком осталось потрескивание свечи, Боримор взял свиток и сломал печать одним движением.

Писарь был аккуратен до занудства. Ровные строки, никаких сокращений, дата в левом углу. Деревня называлась Сова́р — маленькое, никому не нужное место у западного рубежа. Жители вернулись с ярмарки в соседнем городке и не нашли ничего живого. Скот лежал в загонах без видимых ран. Колодцы — оба — обросли чёрным налётом, от которого уже третий день отказываются отходить кони.

Боримор прочёл дважды. Потом сложил свиток и положил его на стол.

Карта висела на стене между окнами — большая, в человеческий рост, испещрённая его собственными пометками. Он встал, взял уголёк из чернильницы — он давно перестал ставить отметки чернилами, пятна слишком похожи на кровь — и нашёл Совар по памяти. Чуть севернее Истовых гор, у излучины реки.

Поставил точку.

Отступил на шаг и посмотрел на карту так, как смотрят на шахматную доску в середине партии — когда ещё нельзя сказать, кто проигрывает, но уже понятно, что кто-то проигрывает.

Восемь точек. Восемь деревень за полгода.

Первые три он счёл случайностью — приграничные районы всегда полны своей мелкой тьмы, старых мест силы, забытых захоронений. Четвёртая и пятая заставили его написать запросы соседним магам, но запросы ушли в пустоту: магов больше не было. Шестая убедила его выехать лично — он провёл три дня у почерневшего колодца, читая следы, и не нашёл ничего, кроме ощущения, что место смотрит в ответ. Седьмая пришла, пока он ещё возвращался.

Теперь восьмая.

Он взял угольник — обычный, деревянный, каким пользуются чертёжники — и приложил к карте. Провёл воображаемую дугу через все восемь точек. Рука не дрогнула, хотя дуга выходила именно такой, какой он боялся. Плавной. Сходящейся.

Метью не бил хаотично. Он рисовал.

Боримор отошёл от карты и сел в кресло у камина, который давно не разжигал — так, по привычке, к месту, где огонь должен был быть. В холодном очаге лежала прошлогодняя зола.

Он думал о Метью.

Не о том Метью, которого видел в донесениях и слухах — тёмный маг, бывший король, враг, угроза. О том, которого знал прежде. Умный человек. Терпеливый. Боримор никогда не уважал его методы, но уважал его ум — а это разные вещи, и разница между ними теперь стоила ему сна.

Умный, терпеливый человек, который потерял всё. И у которого теперь только одна задача.

Метью не торопился.

Вот что было страшнее всего остального. Не масштаб, не мощь — Боримор мог бы работать с масштабом и мощью, для этого существуют методы. Страшно было то, что тьма двигалась медленно, как прилив, и у неё, судя по всему, было достаточно времени. Она ждала. Ждала, пока Совет окончательно распадётся — уже распался. Ждала, пока союзники отдалятся — уже отдалились. Ждала, пока Боримор останется совсем один.

Он посмотрел на свои руки. Немолодые руки, с въевшейся в костяшки темнотой от многолетней работы с заклинаниями.

Один маг против тьмы, которая движется дугой к столице.

Он мог продержаться. В этом не было сомнений — он был достаточно силён, чтобы не обманываться насчёт своих возможностей. Он мог встретить Метью лично, мог вступить в противостояние, мог, вероятно, его остановить. Но что потом? Любое знание умирало вместе с ним. Любой метод, любой ритуал, любое понимание природы этой конкретной тьмы — всё исчезало, если он падал раньше, чем успевал передать.

Вот о чём он думал с шестой точки на карте. Может быть, раньше.

Ему нужен был ученик.

Не слуга — у него хватало слуг, и ни один из них не мог удержать в голове даже базовую формулу закрытия границы. Не солдат — армия умела многое, но не то. Маг. Кто-то, кому можно передать не просто набор заклинаний, а способ думать о тьме. Кто-то, кто останется после.

Он принял это решение сегодня вечером.

Боримор медленно поднялся и снова подошёл к карте. Смотрел на дугу из восьми точек — аккуратную, почти геометрически правильную. Метью любил порядок, это тоже было частью его ума.

Девятая точка ляжет чуть восточнее, если дуга сохранит радиус. А десятая — уже в пределах трёх дней пути.

Он думал, что берёт ученицу из расчёта. Из холодной необходимости, потому что карта требовала решений, а решения требовали людей. Это был правильный, разумный довод, и он повторял его себе с той минуты, как сказал девушке «останешься».

Теперь, стоя один перед картой с угольком в руке, он не был уверен.

Расчёт был настоящим. Угроза была настоящей. Восемь точек на карте никуда не девались.

Но было ещё что-то — лёгкое, почти невесомое, вроде занозы под кожей — и он не знал, как оно называется, и не хотел знать.

Уголёк он положил обратно в чернильницу. Свиток с донесением убрал в нижний ящик стола, к остальным семи.

Свеча почти догорела.

* * *

Огонь погас.

Боримор не помнил когда. Встал — скорее по привычке, чем по нужде, — подошёл к камину и уставился на чёрную пасть, в которой не осталось даже угольков. Только серая зола и тишина. Где-то за окном прошёл ветер — не сильный, просто напоминание о том, что ночь не кончилась.

Он долго стоял так. Смотрел в пустой камин, как будто огонь мог вернуться сам по себе, если смотреть достаточно долго.

Он не вернулся.

Боримор отвёл взгляд.

Девушка. Арианна. Из другого мира — это было написано на ней так же явно, как герб на щите: удивление не напускное, растерянность не притворная, и этот взгляд, которым она смотрела на всё вокруг, — взгляд человека, которому подменили привычный мир без спроса. Таких не подделать. Он видел многих лжецов, умелых и не очень, и умел их различать с первого слова.

Она не лгала. Она не понимала, где оказалась.

Это само по себе ещё ничего не значило.

Возраст — вот что зацепило его первым. Восемнадцать, или около того. Он пересчитал мысленно: семнадцать лет назад Аника исчезла в самом начале зимы. Семнадцать лет, если считать по-местному. Разница в полгода — туда-сюда. Время в других мирах движется не единым шагом.

Он потёр переносицу.

Совпадение. Просто совпадение. Таких совпадений много.

Но глаза.

Карие — у большинства людей карие глаза, это ничего не говорит. Он сам в молодости насмотрелся на кареглазых и ни разу не терял из-за этого голову. Но дело было не в цвете. Дело было в том, как она смотрела чуть сбоку, когда думала, что её не видят — быстрый, оценивающий взгляд исподтишка, привычка держать информацию при себе и выдавать только нужное количество. Аника смотрела точно так же. Он говорил ей об этом однажды. Она засмеялась и сказала, что ничего подобного не замечает за собой.