Арианна и Дракон

А потом — жест.

Такая мелочь. Девушка подняла руку и убрала прядь за ухо: плавно, не глядя, как что-то сделанное тысячу раз. Один жест. Боримор почувствовал, что земля под ним стала чуть менее твёрдой.

Именно так делала Аника.

Точно так же. Та же рука. Тот же угол. Та же рассеянность в движении — как будто жест существовал отдельно от неё, сам по себе, и она об этом не знала.

Он отвернулся от камина. Прошёл к окну, встал боком, глядя во двор.

Там было темно. Факелы у ворот давали больше тени, чем света.

Он знал, что делает глупость. Мозг, натренированный на поиск закономерностей, умеет находить их там, где их нет. Это базовая ошибка — видеть знакомый силуэт в чужом лице, слышать знакомый тон в чужом голосе. Так работает горе, когда его не додумываешь до конца.

Он додумал своё давно. Семнадцать лет — достаточный срок.

Но имя всё равно возникло.

Он не произнёс его вслух — просто позволил ему несколько секунд существовать внутри, в том глухом пространстве за рёбрами, куда он прятал всё, чему не было места снаружи. Имя, которое он придумал ещё до рождения, когда Аника сказала ему о беременности тихо, почти шёпотом, и он впервые в жизни не нашёл слов. Имя, которое он так и не успел произнести вслух ни разу.

Оно прозвучало внутри — и затихло.

Боримор отошёл от окна.

Достаточно.

Он умел это — закрывать дверь, пока она не успела открыться полностью. Это был навык, который он оттачивал дольше, чем магию: убирать ненужное, пока оно не стало необходимым. Мысль об Арианне — красивая, разрушительная, абсолютно несвоевременная мысль — уткнулась в закрытую дверь и осталась снаружи.

Он не будет проверять.

Это было не решение — это было правило. Правило, которое он сформулировал за четыре шага от камина до окна и за столько же обратно. Если это она — это значит семнадцать лет молчания, которые нужно объяснить. Это значит Аника, которая знала и не вернулась. Это значит девочка, выросшая в чужом мире без отца, которая теперь смотрит на него и не знает, кто он такой.

Это значит — всё остановить. Переосмыслить. Переиначить.

А Метью не ждёт, пока Боримор переосмысляет.

Метью не ждёт ничего. Метью давно уже не ждёт — он движется, медленно и неотступно, как зима, которая неизбежна вне зависимости от того, готов ты к ней или нет. Совет мёртв. Братья по оружию — кто погиб, кто отступил, кто предпочёл не знать. Боримор один. И в этом «один» нет места для ошибок, которые стоят больше, чем ты можешь заплатить.

Он вернулся к камину.

Поднял руку. Короткое движение — не красивое, не торжественное, просто точное, как подпись под документом, который подписываешь уже тысячный раз. Огонь возник сразу, без предупреждения, охватил дрова деловито и без лишнего. Комната стала чуть теплее — на один градус, не больше, но этого было достаточно, чтобы пальцы перестали мёрзнуть.

Боримор опустился в кресло у камина.

Огонь гудел ровно. Дрова потрескивали. За окном ветер прошёл ещё раз — и стих.

Он закрыл глаза.

Не спать. Просто не смотреть на огонь, который напоминал о чём-то, о чём он решил не думать. Просто сидеть. Просто дышать ровно. Просто держать дверь закрытой — крепко, обеими руками, пока не рассветёт.

До рассвета было ещё долго.

* * *

Рассвет пробился в щели ставней прежде, чем Боримор успел его заметить. Он лежал поверх покрывала, полностью одетый, и смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть, в пятно сырости у карниза, в пустоту, которую давно перестал пытаться заполнить мыслями. Ночь миновала. Мысли наконец перестали биться о стены черепа, как птицы, попавшие в закрытый зал, и улеглись — не успокоились, нет, просто утратили лихорадочность и выстроились в подобие порядка.

Он сел.

За окном кто-то из конюших гнал лошадь по внутреннему двору — мерный стук копыт, привычный, как собственное дыхание. Боримор потёр лицо ладонями, ощутив под пальцами щетину — тоже непривычную, тоже напоминающую, что ночь прошла иначе, чем следовало.

Итак.

Мысли выстроились, и он позволил им встать перед ним в ряд, как документы на столе: сначала — главное, потом — остальное.

Девушка.

Арианна. Из никуда, с именем на несколько слогов, с этим манером щуриться, когда не понимает, и с глазами цвета — он не дал себе договорить. Не сейчас. Сейчас — только расчёт.

Завтра — то есть уже сегодня, по сути, когда поднимется солнце — он проведёт стандартное испытание. Ничего сложного: шар концентрации, канал внимания, проверка отклика. Это определяет базовый потенциал без лишних слов и без лишнего вмешательства. Если отклик слаб — он направит её к Лувиону. Тот умеет с безодарёнными, у него терпения больше, чем требует его звание. Пусть занимается.

Если сильный...

Боримор встал и подошёл к окну. Приоткрыл ставень — ровно настолько, чтобы в щель пробился первый серый свет, и не больше. Двор был почти пуст. Конюший уже скрылся за углом конюшни.

Если потенциал сильный — он оставит её при себе. Это разумно. Время нынче не располагает к роскоши упустить сильного мага. Метью не ждёт. Тьма не ждёт. Совет мёртв, советоваться не с кем, рассчитывать приходится только на то, что есть — и, возможно, на то, что случайно принесло ветром из другого мира.

Прагматика. Только прагматика.

Он повторил это мысленно ещё раз — не потому что не верил, а потому что одного раза оказалось мало.

А потом — будто кто-то в глубине сознания открыл дверь, которую он весь вечер держал закрытой — пришла другая мысль. Не запланированная. Не удобная.

*Если это она — я узнаю по Дару.*

Магия жизни и смерти не бывает случайной. Это не та сила, которую подбирают на дороге, не та, что может прийти сама по себе, без корня, без крови. Он знал это лучше, чем кто-либо в этом королевстве — именно потому, что знал одного человека, у которого она была. Одного. И у кого она могла появиться — если бы нашлась.

Он запрещал себе думать об этом уже много лет. Запрет давно превратился в привычку, привычка — в нечто похожее на стену, и стена эта держалась исправно. До вчерашнего вечера.

Боримор отвернулся от окна.

На столе, под стопкой бумаг — карты, письма, расчёты, дела, у которых не было конца, — лежал медальон. Он сам не мог бы ответить, когда достал его. Может, ночью, когда не спал. Может, раньше. Серебро потемнело — не от небрежения, просто время так обращается с вещами, которые слишком долго не видят света.

Он взял медальон двумя пальцами, не раскрывая. Знал, что внутри. Помнил наизусть — так же, как трещину в потолке.

Потом подошёл к бюро, выдвинул нижний ящик — тот, в котором хранились вещи, не нужные в повседневном обиходе, но выбросить которые нельзя. Положил медальон на дно. Задвинул ящик. Прижал ладонью крышку бюро, будто запечатывая.

Подальше от глаз.

Подальше от себя.

За окном рассветало всерьёз — небо из серого становилось жемчужным, и в щель ставня теперь тянуло не ночным холодом, а той неопределённой сыростью, которая предшествует утру. Где-то в глубине замка начали просыпаться — хлопнула дверь, послышались голоса слуг, далёкий звон.

Боримор стоял у бюро и не двигался.

Сегодня он проведёт испытание. Посмотрит, на что она способна. Примет решение — взвешенное, спокойное, основанное на фактах и только на фактах. Никакого цвета глаз. Никаких совпадений, которые ничего не значат, потому что совпадения всегда ничего не значат. Он прожил достаточно, чтобы знать: надежда — плохой инструмент для тех, кто привык работать с точностью.

Он так думал.

Но стоял у задвинутого ящика и не двигался — и сам не мог ответить себе, чего боится больше: что утреннее испытание ничего не покажет и Арианна окажется просто девушкой из ниоткуда, случайной, чужой, без корня и без крови, которую он передаст Лувиону и забудет к следующей неделе.

Или что покажет именно то, чего он не давал себе ждать уже семнадцать лет.

Глава 5. Первый урок

Коридор оказался длиннее, чем Арианна ожидала.

Она шла, считая про себя двери — четыре, пять, шесть — и пытаясь запомнить ориентиры на обратную дорогу. Слева тянулся ряд гобеленов: тёмных, выцветших по краям, с фигурами людей в плащах, которые стояли в каком-то торжественном полукруге. Лица у всех были вышиты без подробностей — просто пятна телесного цвета, и у Арианны от этого было лёгкое неуютное чувство, будто за ней наблюдают, но не смотрят. Справа — глухая стена из тёмного камня, мокроватая у основания. Откуда-то тянуло травами: чем-то сухим и горьковатым, чуть похожим на полынь, но не совсем.

И тишина.

Не та тишина, когда просто нет звуков. Такая, которая сама по себе весит. Арианна поймала себя на том, что старается ступать тише, — и почти разозлилась на себя: с чего бы ей красться? Она шла на урок, а не на допрос.

Хотя разница, говоря откровенно, пока была не очевидна.

Слуга — молчаливый мужчина лет пятидесяти, который вывел её из отведённых покоев и указал нужное направление — сказал просто: «Покои мастера в конце крыла, дверь с медным кольцом». Медное кольцо Арианна увидела заранее: оно поблёскивало в дальнем конце коридора, как монетка на дне колодца.

Она остановилась перед дверью.

Постучать или войти? В замке она жила третий день и до сих пор не разобралась, какие тут правила вообще. Вчера она открыла не ту дверь и обнаружила там что-то среднее между библиотекой и складом — стопки пергаментов, банки с чем-то тёмным на полках, и запах настолько острый, что глаза слезились ещё в дверях. Дверь она поспешно закрыла обратно.

Сейчас она подняла руку и постучала — коротко, три раза.

— Войдите, — раздалось с той стороны.

Голос был ровный и ни в каком смысле не приглашающий.

Арианна вошла.

Комната оказалась просторнее, чем она ожидала. Стол у окна, заваленный книгами и какими-то предметами, которые она с порога не успела разглядеть. Два кресла у низкого очага. Огонь горел, но тепла почти не давал — или Арианне так казалось, потому что сквозь единственное узкое окно тянуло холодом, и дыхание чуть туманилось при выдохе.

Боримор стоял спиной к ней, у полки с книгами, и, кажется, не собирался оборачиваться.

Арианна остановилась посреди комнаты и подождала.

Пять секунд. Десять.

Он обернулся не спеша — так, будто закончил какую-то мысль и только потом соизволил вернуться в реальность. Посмотрел на неё без выражения. Молча указал на кресло напротив своего.

Арианна села.

Боримор опустился в своё кресло с той неторопливостью, которая у людей определённого склада читается не как медлительность, а как убеждённость, что спешить некуда — мир подождёт. Он сложил руки на колене и смотрел на неё. Просто смотрел.

Арианна выдержала взгляд секунд пятнадцать, потом взгляд бросила на очаг, потом снова на него.

«Ну», — подумала она. — «Хорошее начало. Очень информативно».

Огонь тихо потрескивал. Снаружи ветер прошёлся по стене замка и стих.

— Сегодня, — произнёс наконец Боримор, — я выясню одно. Есть ли в тебе магия. И если есть — какая именно.

Арианна кивнула.

— Это всё? — спросила она, и сама почувствовала, что тон получился чуть более сухим, чем она намеревалась.

Он не отреагировал на интонацию — ни нахмурился, ни смягчился.

— Это достаточно, — ответил он. — Результат определит всё дальнейшее.

Арианна снова кивнула. Она умела молчать — в школе это качество не очень ценилось, зато сейчас казалось вполне уместным. Она сложила руки на коленях и ждала.

Боримор ещё несколько секунд смотрел на неё — изучающе, будто читал что-то, написанное мелким шрифтом прямо у неё на лбу. Арианна подумала, что хотела бы знать, что именно он там видит. Или не хотела бы. Она ещё не решила.

Внутри у неё сидело что-то вроде любопытства и что-то вроде беспокойства, и они никак не могли поделить место.

«Допустим, никакой магии нет, — думала она деловито. — Допустим, он посмотрит и скажет, что я совершенно обычная девица из другого мира и ничего интересного из меня не выйдет. Что тогда? Обратно меня не отправят — портал, судя по всему, был разовым аттракционом. Значит, придётся устраиваться как-нибудь иначе. Вариант не самый весёлый, но и не катастрофа».

Она почти убедила себя, что это действительно не катастрофа.

Почти.

Боримор достал из кармана небольшой предмет — что-то плоское, тёмное, размером с её ладонь — и положил на подлокотник своего кресла, не объясняя. Потом снова посмотрел на неё.

— Не нервничай, — сказал он. — Это не больно.

— Я не нервничаю, — ответила Арианна.

Это была примерно половина правды.

Он чуть приподнял бровь — едва заметно — и Арианна подумала, что, возможно, он умеет читать оставшуюся половину.

«Прекрасно», — отметила она мысленно. — «Значит, к наставнику нельзя врать. Или можно, но надо учиться делать это лучше. Запомним».

* * *

Кристалл лежал между ними на столе — небольшой, чуть крупнее куриного яйца, молочно-белый, как вываренная кость.

Боримор поставил его аккуратно, без лишних слов. Потом отступил на шаг и сложил руки за спиной.

— Положи ладонь сверху. Не сжимай. Не думай ни о чём особенном. Просто дыши.

Арианна посмотрела на кристалл.

Просто дыши. Замечательно. Она и без того дышала — правда, немного чаще, чем следовало бы, и почему-то очень громко, как ей казалось. Весь кабинет слышит. Весь этот кабинет с книгами от пола до потолка, с пыльными шторами, которые, похоже, не открывали с прошлого века, и с магом, который смотрел на неё так, словно она — либо редкая находка, либо досадная ошибка, и он ещё не решил которая.

Она протянула руку.

Кристалл был прохладным под ладонью — не холодным, как камень, а именно прохладным, как кожа человека, который долго стоял у открытого окна. Арианна почти ожидала чего-то: покалывания, тепла, голоса в голове, любого знака, что в ней вообще есть что-то, способное разбудить этот белый кусочек неизвестно чего.

Ничего.

Она ждала. Боримор молчал.

Она скосила глаза в его сторону — он стоял с тем же выражением лица, что и всегда: закрытым, чуть утомлённым, как у человека, у которого много дел и одно лишнее. Смотрел на кристалл, не на неё.

Арианна снова уставилась на свою ладонь, лежащую поверх молочного стекла.

*Ну и что теперь. Ничего и нет. Я обычный человек из Петербурга, у которого просто очень странная неделя.*

Она почти успела выстроить в голове весь разговор — как он скажет, что произошла ошибка, как она спросит, можно ли обратно, как выяснится, что нельзя, — и тогда кристалл ожил.

Не постепенно. Сразу.

Сначала — тёплый золотой свет, который хлынул снизу, из самой глубины камня, как солнце сквозь мёд. Арианна успела подумать: *вот, значит, получилось, значит что-то есть* — и в ту же секунду поверх золотого лёг другой цвет: холодный, синий, почти лиловый у краёв, как небо в феврале за час до темноты.

Оба цвета горели одновременно. Не смешиваясь.

Арианна смотрела на это и не понимала, хорошо это или плохо, — просто красиво, просто странно, просто её ладонь в этом свете выглядела как чужая.

Она услышала резкое движение.

Боримор убрал руку от стола — Арианна не заметила, когда он успел её опустить, но теперь он стоял чуть дальше, чем секунду назад, и смотрел на кристалл. Его лицо было другим. Не испуганным — нет, он явно был не из тех, кто пугается от кристаллов. Но что-то изменилось в том, как держалась его кожа вокруг глаз, вокруг рта. Стало натянутее.

Он был бледнее.

— Что это значит? — спросила Арианна.

Голос вышел ровным, и она мысленно себя похвалила.

Боримор молчал ещё секунду. Потом — коротко, не глядя на неё:

— Редкость.

И отвернулся к окну.

Арианна убрала руку. Кристалл погас сразу — как будто и не горел. Остался белым, скучным, ни на что не похожим.

Она смотрела на его спину. На то, как ровно он стоит. На то, как не двигается.

*Редкость.* Одно слово. Она успела до этого момента нафантазировать себе разные варианты: что скажет «хорошо», или «посредственно», или «придётся работать», или хотя бы что-нибудь, из чего можно будет понять, на каком она свете. Вместо этого — одно слово и спина.

За окном кто-то шёл по двору, слышались шаги по камню. Потом стихли.

Арианна посмотрела снова на кристалл. Потом на Боримора.

Он всё ещё смотрел в окно. Или делал вид, что смотрит.

Она не знала, что хуже: если это означало что-то опасное, или если это означало что-то, от чего такой человек, как Боримор, — человек, который, судя по всему, видел в жизни достаточно, — бледнеет и отворачивается молча.

Оба варианта были примерно одинаково неприятными.

*Он не обрадовался*, — поняла она наконец, и от этого понимания что-то в груди стало чуть тяжелее. Не потому что ей нужна была его похвала. Просто — хотелось бы, чтобы хоть что-то в этом мире шло по понятным правилам. Хотя бы одно.

Кристалл лежал на столе. Молчал.

* * *

Боримор подвинул кресло — не к окну, не к столу, а прямо напротив неё, ближе, чем Арианна ожидала. Сел. Долго смотрел — не изучающе, не оценивающе, а как-то иначе, будто взвешивал что-то, чего она не видела.

Она не выдержала первой.

— Вы так смотрите, словно я сейчас взорвусь.

— Возможно.

Арианна открыла рот и закрыла. Шутка это была или нет — непонятно. Лицо у него оставалось совершенно спокойным.

— Маги, — произнёс он наконец, — делятся на тех, кто работает с жизнью, и тех, кто работает со смертью. Это не метафора и не философия. Это устройство силы. Маг жизни чувствует, где живое ослабело, — и восполняет. Маг смерти чувствует, где живое держится из последних сил, — и решает, удержится ли оно дальше.

Он замолчал. За окном кто-то гнал лошадь по брусчатке — цокот затих вдали.

— Звучит как врач против… — Арианна на секунду задумалась. — Против того, кто не врач.

— Грубо, но направление верное.

— А те, у кого оба?

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои руки — жест, которого она раньше у него не замечала.

— Редкость, — сказал он. — Из тех, кто нёс оба Дара, большинство не доживали до зрелого возраста. Не потому что их убивали. Потому что два течения в одном русле — это не сила вдвое. Это постоянное противоречие. Одно тянет к сохранению, другое к разрушению. Если не научиться чувствовать, где кончается одно и начинается другое…

— Что тогда?

— Тогда они переставали контролировать, что именно делают.

Арианна медленно выдохнула. В комнате было сухо и тепло — камин у дальней стены едва тлел, но тепло держалось. Она почему-то обратила на это внимание только сейчас.

— Значит, вам нужно понять, умею ли я их различать.

— Мне нужно понять, чувствуете ли вы их вообще.

Он встал. Прошёл к окну — не потому что там что-то было интересное, а просто чтобы встать, решила Арианна. Потом вернулся.

— Протяните руку. Ладонью вверх.

Она протянула.

— Я не буду объяснять, что делать. Просто… почувствуйте что-нибудь. Что угодно. Что есть внутри.

— Это очень конкретное задание.

— Арианна.

Она замолчала.

Закрывать глаза было бы глупо, решила она. Она смотрела на собственную ладонь — ничего особенного, обычная ладонь, немного замёрзшая, потому что она нервничала, хотя старалась не показывать. Что она должна была почувствовать? Тепло? Покалывание? В фэнтезийных книгах всегда покалывание или свечение, или откуда-то берётся уверенность, что всё получится.

Ничего такого не было.

Зато было что-то другое.

Трудно описать. Как будто где-то внутри — не в руке, не в груди, а вообще непонятно где — есть два разных потока. Она никогда не замечала их раньше, но сейчас, когда она попыталась прислушаться, они оказались очень очевидными. Один — тёплый, округлый, похожий на то, как бывает, когда долго держишь в руках горячую кружку и тепло постепенно проникает в пальцы. Другой — острый, очень тихий, почти неслышный, как звук, который слышишь только когда в комнате наступает полная тишина.

Она попыталась потянуться к тёплому.

На ладони появился огонёк.

Маленький совсем — меньше свечного пламени, почти как спичка в самом начале. Оранжевый, чуть дрожащий. Она уставилась на него, и первой мыслью было совершенно идиотское: не горячо.

— Ой, — сказала она.

Огонёк качнулся от её выдоха.

— Я не знала, что так можно, — добавила она почти шёпотом, — то есть, я знала, что, наверное, что-то должно получиться, но не вот прямо… вот так.

Она почти засмеялась — не потому что было смешно, а потому что стало вдруг очень легко, как бывает после долгого напряжения, когда наконец отпускаешь. Огонёк на ладони стал чуть ярче.

Боримор не сказал ничего.

Она подняла на него взгляд — и смех не случился.

Он смотрел на огонёк. Не на неё — именно на огонёк. Лицо у него было такое, что Арианна не смогла бы точно описать это выражение, если бы её спросили. Не страх — он явно не из тех людей, кто боится. Не удивление. Что-то более тихое и более тяжёлое. Как будто он узнал что-то, что давно подозревал, но очень хотел ошибиться.

— Боримор?

Он поднял правую руку — лёгкое, почти незаметное движение — и огонёк погас.

Просто погас, без дыма, без хлопка. Будто его никогда не было.

— На сегодня достаточно.

Арианна опустила руку.

— Но я только начала. И у меня ещё есть…

— Достаточно.

Голос не был резким. Именно это и было странно — он говорил совершенно ровно, как будто объявлял конец урока по расписанию. Не раздражённо, не напуганно. Просто: всё, хватит, урок закончен.

Арианна смотрела на свою ладонь — теперь пустую, обычную, чуть влажную от нервов.

— Вы придёте завтра? — спросила она.

— Да.

— И объясните…

— Завтра.

Он уже шёл к двери. Она смотрела ему в спину — прямую, в тёмном камзоле, ни единой лишней складки — и пыталась понять, что только что произошло. Она сделала что-то правильно. Она точно сделала что-то правильно — огонёк появился, и он был настоящим, и он был её.

Но почему тогда казалось, что она сделала что-то не так?

Дверь закрылась почти беззвучно.

Арианна опустила взгляд на ладонь ещё раз. Потом сжала её в кулак.

За окном снова цокали копыта — или это был другой всадник, или тот же самый вернулся. Непонятно. Огонь в камине тлел, и в комнате было тепло, и совершенно некого было спросить, почему наставник смотрел на крошечный огонёк в ладони своей ученицы так, словно это была последняя вещь, которую он хотел увидеть.

* * *

Она не ушла.

Это была, наверное, глупость — стоять вот так, посреди кабинета, пока Боримор собирал со стола какие-то бумаги с таким видом, будто разговор давно окончен. Будто всё, что нужно было сказать, уже сказано. Но Арианна помнила его лицо — то короткое, почти незаметное мгновение, когда он побледнел. Именно побледнел, не нахмурился, не удивился — побледнел, как от плохой новости.

Такое не бывает просто так.

— Почему вы так смотрели? — спросила она.

Боримор не поднял головы.

— Иди отдыхать, Арианна.

— Я сделала что-то не так?

Теперь он остановился. Рука с бумагами замерла над столом — на секунду, не дольше — и всё же Арианна это заметила.

— Нет, — сказал он наконец. — Ты сделала всё правильно.

— Тогда почему вы смотрели на меня так, будто я сломала что-то важное?

Тишина в кабинете была особенная — плотная, как ткань. За окном ветер трогал ставни, где-то далеко во дворе переговаривались слуги, и всё это звучало очень далеко, как через воду. Арианна стояла и ждала. Она умела ждать — в очередях, в коридорах больниц, в кабинетах, где взрослые делали вид, что не слышат вопросов. Умела молчать ровно столько, сколько нужно, чтобы человек не выдержал первым.

Боримор не торопился.

Он отложил бумаги. Прошёл к окну — не к тому, за которым был двор, а к узкому, выходящему на восток, где небо уже начинало темнеть по краю. Встал спиной к ней. Помолчал ещё немного.

— Есть люди, — сказал он наконец, — которые берут силу легко. Слишком легко. Как будто она уже была их — и просто ждала, пока её позовут.

— И это плохо?

— Это опасно.

Арианна сделала шаг вперёд.

— Почему? Если она моя — если я могу её удержать — разве не хорошо, что легко?

Боримор обернулся. В вечернем свете его лицо было ровным, почти безразличным — только глаза смотрели иначе. Не на неё, а как будто сквозь неё, куда-то дальше.

— Тот, кто легко берёт силу, — произнёс он медленно, точно взвешивая каждое слово, — редко понимает, что она берёт взамен.

Арианна моргнула.

— Что значит — берёт взамен? Вы говорили, что цены нет. Что магия жизни и смерти не требует...

— Я говорил о физической цене, — перебил он. — О крови, об усталости. Да, её нет.

— Тогда о чём вы?

Он не ответил.

Просто смотрел на неё — и молчал с таким видом, будто ответ существует, но не предназначен для неё. Или предназначен, но не сейчас. Или — и это было хуже всего — она сама должна была до него додуматься, а он не скажет, потому что некоторые вещи нельзя объяснить, их можно только пережить.