Зодиариум

Особенно выдавали его пальцы правой руки — они медленно, ритмично постукивали по рукояти боевого ножа, притороченного к поясу.

Тик.

Тик.

Тик.

Метроном.

Когда директор произнес ключевые слова, весь зал замер, но только Ксайдер не повернул головы в его сторону. Его полуприкрытые золотые зрачки оставались прикованными ко мне. Будто директор говорил что-то важное для всех, но истинная угроза, истинный интерес, был здесь, в моей дрожащей фигуре.

— ...Вместе с веществом астероид принес Тени, — голос директора упал до шепота, который, однако, резал слух громче крика. — Тени тех, кто не пережил Катастрофу. Тех, чья плоть и ДНК навеки смешались с зодиакальной энергией в момент гибели. Они будут голодны до плоти. Они будут слепы от ярости. И они узнают вас. По сиянию ваших знаков. По вашей силе. Они ненавидят нас за то, что мы живём, пока они застряли между мирами

В зале повисла гробовая тишина. Даже дыхание казалось кощунственным. Воздух сгустился, стал тягучим и ледяным. Я почувствовала, как серебристая новенькая слева резко втянула воздух, а коренастая девушка со шрамом на брови сжала кулаки до побеления костяшек.

— Ваша задача в симуляторе, а затем и в реальности, — директор повернул голову, его глаза на секунду стали абсолютно черными, без белка, без радужки — две бездонные пустоты, — выжить. Среди озлобленных зодиариев, которые возненавидят вас за ваши способности, за вашу удачу, за ваш свет. И среди Теней... — он сделал паузу, давая ужасу проникнуть в каждую клеточку, — ...которые возненавидят вас за то, что вы живые. За то, что у вас есть то, что они потеряли навеки.

— Они узнают вас по сиянию знаков. По силе. По жизни. Они ненавидят вас за неё.

Символ на запястье дёрнулся.

— Симулятор воссоздаст худший из возможных сценариев, — его черные глаза снова обрели цвет, но в них не было ничего человеческого. — Если выживете здесь... возможно, у вас будет шанс выжить и там.

Он резко повернулся, его черный плащ-комбинезон взметнулся, не производя ни звука. Уже отходя, он бросил через плечо, с ледяной небрежностью:

— О, и... постарайтесь не убить друг друга в процессе. Пока.

Кто-то фыркнул.

— Очень смешно...

— Это была шутка?

— Надеюсь, да...

— Он вообще умеет шутить?

— Думаешь, он знает, что это такое?

По залу прокатилась нервная волна смешков. Кто-то хмыкнул, кто-то тихо выругался, кто-то попытался рассмеяться, но смех получился натянутым и быстро захлебнулся. Несколько новичков переглянулись, словно пытаясь понять, была ли это шутка или предупреждение. Я тоже невольно посмотрела на Оливера.

— Он сейчас серьезно? — едва слышно спросила я.

— Хотел бы я сказать, что нет, — так же тихо ответил он, не сводя взгляда с директора. — Но, боюсь, чувство юмора у него заканчивается там же, где начинается человечность.

Я уже собиралась ответить, когда директор медленно повернул голову.

Всего на несколько градусов.

Этого оказалось достаточно.

Его глаза на мгновение стали чёрными. Без радужки. Без белков. Без зрачков. Две бездонные пропасти.

Шепот оборвался мгновенно.

А потом он исчез.

Не ушёл. Не растворился.

Его просто не стало.

Он просто исчез, будто кто-то вырезал его силуэт из реальности. Еще мгновение назад он стоял перед нами, а теперь на этом месте была лишь пустота. Настолько естественная, что мозг отказывался верить собственным глазам.

— Какого черта?..

— Ты видел?..

— Он...

— Это вообще...

Никто так и не закончил свою фразу.

Потому что прямо над нашими головами что-то громко щелкнуло.

Одна из камер наблюдения резко дернулась, словно ее ударили изнутри. Из объектива посыпались голубые искры. Следом мигнули проекционные панели, и огромная голограмма звездного неба, висевшая под куполом, на долю секунды рассыпалась цифровыми помехами. Созвездия дрогнули, потеряли форму, а затем снова собрались воедино, будто сама система пыталась восстановить нарушенный порядок.

— Это не по плану... — растерянно пробормотал кто-то из Водолеев.

— Почему сбоит система?

— Может, это часть испытания?

— Или...

— Заткнись.

Я почти не слушала их.

Все мое внимание было приковано к собственному телу.

Символы под кожей больше не жгли, как раньше. Теперь они давили. Медленно. Настойчиво. Будто пространство вокруг внезапно стало слишком тесным, а что-то внутри меня пыталось расправить плечи. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего. Воздух словно загустел, превратившись в холодную вязкую жидкость.

И именно тогда я почувствовала его.

Еще до того, как услышала шаги.

Ксайдер.

Он неторопливо оттолкнулся от стены и двинулся вдоль строя. Не глядя по сторонам. Не обращая внимания на студентов. И все же перед ним сами собой расступались люди. Никто не отдавал команд. Никто не просил освободить дорогу. Просто каждый инстинктивно делал полшага назад, будто рядом проходил не человек, а крупный хищник, которого лучше не раздражать.

Когда он приблизился ко мне, температура вокруг словно упала на несколько градусов. Воздух стал тяжелее. Даже свет рядом с ним казался странным — приглушенным, словно не решался касаться его фигуры. На мгновение мне показалось, что его тень движется отдельно от него, с едва заметной задержкой, как неисправная голограмма. Я моргнула, и наваждение исчезло.

Он остановился совсем рядом.

Не повернулся полностью.

Лишь чуть склонил голову.

Ровно настолько, чтобы его слова услышала только я.

— Ты даже не представляешь, — произнес он тихо, почти лениво, — сколько проблем ты уже создала.

Я так и не смогла ответить. В голове крутились десятки вопросов, но ни один не сорвался с губ. Откуда он знает меня? Почему говорит так, будто мы уже встречались? Почему смотрит так, словно ожидал моего появления задолго до того, как я сама узнала о существовании Зодиариума?

Ксайдер несколько секунд молча изучал мое лицо, словно ему было достаточно одной моей реакции. Затем едва заметно усмехнулся, сделал шаг вперед — и весь зал на мгновение погрузился в темноту.

Всего на одну секунду.

Когда свет вернулся, рядом со мной уже никого не было.

Я машинально посмотрела на свое запястье.

Символы под кожей впервые с самого утра перестали пульсировать.

Они остыли.

И почему-то именно это испугало меня гораздо сильнее, чем исчезновение директора.

Глава 3

ОЛИВЕР

«Первое правило Зодиариума: если твоё созвездие гаснет — ты уже мёртв. Просто ещё не упал.»

Она стояла перед узким, вмурованным в стену зеркалом в своей камере (назвать это комнатой язык не поворачивался — четыре серых стены и люк вместо двери), яростно заправляя под воротник комбинезона очередную прядь этих чертовых волос, которые вечно норовили выбиться и лезли куда не надо. Бордовые. Нет, не просто бордовые — как выдержанное вино, разлитое по темному шелку, с ядовито-пепельными, почти сизыми прядями у самых корней. Эти корни она злобно закрашивала каждые две недели дешевой краской из автомата в уборной. "Чтобы не выглядеть, как бледная поганка на фоне этого синего ада", — бросала она в ответ на вопросы. Сейчас пепел снова пробивался, серебристым ядом на темном бархате.

Я прислонился к дверному косяку. Холодный металл тянул тепло из плеча, но я не двигался. Смотрел.

Она рвала упаковку энергетика зубами — запрещённого, конечно. Как и половина того, чем мы выживали здесь. В этом была вся Эликсия: если правило не имело смысла, она его игнорировала.

— Ты сегодня особенно шикарна, Эл. Прямо как взбесившийся сигнал светофора после удара током. Красный — стой. Пепельный — помирай. Идеальное сочетание для парада зомби. — Голос звучал нарочито небрежно, но я ловил каждое ее движение.

Она развернулась молниеносно, словно ее дернули за невидимую нить. Длинные волосы хлестнули меня по лицу, обдав терпким ароматом вишни и резким запахом статического электричества, которое всегда вилось вокруг нее, как невидимая аура.

— О, Оли! — Ее глаза сверкнули, как лезвия. — А ты сияешь, как новенький плазменный меч на витрине дешевого оружейного! — Я сделал шаг внутрь камеры, протягивая плоский, теплый от кармана предмет. — Хотя нет. Мечи тупеют от использования. Ты, дружище, — вечнозаточенный клинок из чистого сарказма.

— На, лови контрабанду. — Я раскрыл ладонь, и на ней блеснул запрещенный в Академии шоколадный батончик, завернутый в серебристую фольгу. Пока я тащил его через три поста охраны и два сканера, успел подумать, что если когда-нибудь меня действительно отчислят, то точно не за драку и не за нарушение устава. За шоколад. Вот это будет позорная строчка в личном деле.

Она подняла на меня взгляд и ухмыльнулась. Совсем как тогда, когда мы, пятнадцатилетние и голодные, перелезали через ограждение корпоративного склада, чтобы стащить ящик энергоягод, а потом три часа удирали от охраны по крышам. Такая же нахальная, живая улыбка, будто весь мир был для нее не сводом правил, а длинным списком вызовов.

— Оливер Клэй, профессиональный подлиза и контрабандист низшего пошиба, — протянула она, медленно принимая батончик из моих рук. Ее губы дрогнули в усмешке, хотя взгляд оставался привычно острым и настороженным. — Если тебя поймают с этим дерьмом, знай: я тебя не откопаю. Даже если тебя будут вести мимо моей камеры на казнь, максимум помашу платочком и крикну: «Держись, придурок». Хотя... нет. Слишком энергозатратно.

— Очень трогательно, — усмехнулся я, складывая руки на груди. — Сразу чувствуется, насколько сильно ты дорожишь нашей дружбой.

— Не переоценивай себя.

— То есть цветы на могилу тоже не принесешь?

Она задумчиво постучала пальцем по подбородку, будто всерьез взвешивала этот вопрос.

— Принесу.

— Правда?

— Искусственные. Они дешевле.

Я невольно рассмеялся.

— Какая же ты все-таки дрянь.

— Зато честная дрянь.

Ложь.

Наглая, очевидная, как ее пепельные корни, которые она так яростно закрашивала каждые две недели.

Мы оба прекрасно знали правду. Если бы меня попытались выгнать из Академии или хотя бы запереть в карцере, она бы перевернула здесь все вверх дном. Разнесла бы половину этого проклятого комплекса, даже не задумываясь о последствиях. Она уже делала нечто похожее. В ту зиму, когда я валялся с воспалением легких и кашлял кровью в каком-то заброшенном подвале, Эл ночью вломилась в дом пожилой Стрельца и украла антибиотики. Старуха стреляла ей вслед плазменными разрядами, один из которых прошел всего в сантиметре от головы, подпалив кончики волос. Эл тогда вернулась ко мне вся в копоти, пахнущая дымом, морозом и победой, будто это была не отчаянная вылазка, а обычная вечерняя прогулка. Мне казалось, что если бы смерть тогда постучалась в дверь, она и с ней бы нашла способ поругаться.

Я поймал себя на том, что снова смотрю на ее губы.

Черт.

Пухлые, искусанные до крови, без всякой помады — Эл терпеть не могла, как она говорила, «эту липкую, мерзкую хрень». И все равно казалось, будто они нарочно созданы для того, чтобы выводить людей из равновесия. Она кусала их всякий раз, когда нервничала, и совершенно не замечала этого. А я замечал. Слишком часто.

— Кушай, задира. — Я коротким движением бросил батончик.

Она поймала его одной рукой, даже не посмотрев в мою сторону. Старые рефлексы никуда не делись. Когда половину детства живешь на улице, начинаешь ловить летящие вещи быстрее, чем доверять людям.

— Выпендрежник, — буркнула она, разворачивая фольгу. — Когда-нибудь кинешь мне гранату с таким же довольным лицом.

— Только если буду уверен, что ты ее тоже поймаешь.

— А потом?

— Потом убегу.

Она фыркнула, надкусила батончик — и тут же скривилась так искренне, что я едва не согнулся пополам от смеха.

— Фу... Миндальный. Ты специально, сученок? — Она обвиняюще ткнула батончиком мне в грудь. — Ты единственный человек во всей этой чертовой вселенной, который прекрасно знает, что я ненавижу орехи.

— Конечно знаю.

— Тогда почему именно этот?

— Потому что других не было.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Врешь.

— Немного.

— Сколько?

— Процентов на девяносто.

— Козел.

— Спасибо.

Она покачала головой, но все равно откусила еще один кусок. Потом еще один. Морщилась после каждого, ворчала себе под нос что-то про «садистов» и «клинических идиотов», однако продолжала есть с таким упрямством, будто батончик лично нанес ей смертельное оскорбление.

— А ты, между прочим, единственная, кто помнит, что я до дрожи боюсь высоты, — спокойно сказал я, наблюдая за этим представлением. — И все равно каждый раз тащишь меня на крыши. «Пошли, Олли, посмотрим на звезды». Ненормальная.

— Потому что снизу их не видно.

— Видно.

— Не так красиво.

— Можно смотреть фотографии.

Она закатила глаза.

— Господи... Иногда мне кажется, что ты родился стариком.

— А иногда мне кажется, что ты вообще не родилась. Просто однажды свалилась на Землю кому-то на голову.

— Жаль, что не тебе.

— Мне как раз повезло.

На секунду она замолчала.

Совсем ненадолго.

Опустила взгляд на почти съеденный батончик, потом снова посмотрела на меня и тихо хмыкнула, будто не собиралась признавать, что ей приятно.

— Не лыбься так, Клэй.

— Почему?

— Бесишь.

— Но батончик ты все равно доедаешь.

Она демонстративно запихнула в рот последний кусок, медленно прожевала его и показала мне пустую обертку.

— Вот. Съела. Теперь счастлив?

— Немного.

— Придурок.

Я только улыбнулся.

Потому что так было всегда.

Она могла назвать меня идиотом, козлом, контрабандистом, клиническим долбоебом. Могла ворчать, угрожать, делать вид, что мои подарки ее раздражают. Но если что-то было от меня — последняя шоколадка, украденный энергетик, засохшая булка или дурацкий миндальный батончик, который она терпеть не могла, — она никогда не выбрасывала это. Никогда.

И, наверное, именно в такие моменты я сильнее всего понимал, насколько хорошо знаю Эликсию. Даже когда она пыталась выглядеть равнодушной, уголок ее губ едва заметно подрагивал. Для всех остальных это была насмешка. Для меня — благодарность, которую она никогда не произнесет вслух.

Она игриво улыбнулась, показывая зубы, испачканные шоколадом, и сощурила свои глаза. А глаза у нее... Господи, эти глаза. Глаза у нее были как небесная сфера, ярко синие. Но если приглядеться, если поймать свет под правильным углом, в самой их глубине полыхают крошечные, яростные золотые искры. Особенно когда она злится. Или вот сейчас, когда притворяется, что злится на миндаль. Эти искры – как отблеск той самой, спрятанной глубоко, силы, о которой никто, кроме меня, не догадывался. Или о которой догадывался кто-то еще... с золотыми глазами и шрамом-полумесяцем.

— Слушай, Эл... — голос сам собой опустился почти до шепота. В этой тесной камере даже стены будто умели слушать, и говорить громко казалось плохой идеей. Я сделал шаг ближе, ощущая знакомый запах вишни, озона и дешевого шампуня, которым она упрямо пользовалась с тех времен, когда мы жили в приюте. Она только что доела батончик, и в воздухе еще оставался сладковатый запах шоколада. Господи... сколько раз мы вот так стояли друг напротив друга? Сколько раз я говорил себе, что перестану за нее трястись? Хоть один раз это получилось? Ни черта.

Я осторожно положил ладонь ей на плечо. Хотел легко, почти невесомо, но пальцы сами собой сжались сильнее. Будто если отпущу сейчас — она исчезнет.

— Сегодня тебя вызовут, — тихо сказал я, не сводя с нее глаз. — Не знаю, первой или пятой, но вызовут. Не удивлюсь, если именно тебя вызовут первой.

Эликсия подняла бровь и скептически посмотрела на меня через зеркало.

— Ты теперь еще и ясновидящий?

— Нет. Просто знаю, как такие ублюдки работают. Им нужно шоу. А ты для них — идеальная мишень. Единственная бессильная Овен во всей Академии. Они не упустят возможности ткнуть тебя носом в это при всех.

Она фыркнула и отвернулась, будто мои слова были чем-то совершенно очевидным.

— Какая честь.

— Эл, я серьезно.

— А я что, смеюсь?

— Пока нет.

Она молчала, разглядывая собственное отражение. Потом снова принялась поправлять воротник комбинезона, хотя он и без того сидел идеально.

— Если станет совсем хреново... — начал я.

— Нет.

— Да дай договорить хоть раз.

Она раздраженно закатила глаза, но все-таки промолчала.

— Если почувствуешь, что не вывозишь, просто дай мне знак. Любой. Кивни. Посмотри на меня. Хоть пошли меня нахуй так, чтобы я понял — это не потому, что ты бесишься, а потому что тебе нужна помощь.

Она медленно сняла мою руку со своего плеча. Не грубо. Даже слишком осторожно. Будто боялась сделать больно не себе, а мне.

— Нет, Олли.

Всего два слова.

Тихих.

Спокойных.

Но именно таким голосом она обычно принимала решения, которые потом невозможно было изменить.

Она снова отвернулась к зеркалу, делая вид, что рассматривает выбившуюся прядь волос. Я же смотрел совсем не туда. Ее пальцы уже привычно нашли цепочку под комбинезоном. Осколок зеркала. Единственное, что осталось от матери. Она сжимала его так сильно, что костяшки побелели.

— Ты не полезешь, — повторила она, уже не поднимая на меня глаз. — Потому что если полезешь, достанется не только тебе. Достанется нам обоим. А если тебя выгонят... — Она на секунду запнулась, будто сама испугалась собственных слов. — ...я себе этого никогда не прощу.

Я криво усмехнулся.

— Ты правда думаешь, что меня когда-нибудь останавливала перспектива получить по морде?

Она резко развернулась.

— Блядь, Оливер, это не драка во дворе.

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

— Эл...

— Нет. Не знаешь. Тогда максимум, что нам грозило, — неделю жрать просрочку и бегать от охраны. А здесь... — Она осеклась, тяжело выдохнула и устало потерла переносицу. — Здесь всё по-другому.

Повисла тишина. Не неловкая.

Та, которая возникает между людьми, слишком хорошо знающими друг друга. Когда слова уже ничего не меняют.

— Ты уже слишком долго тащишь всё одна, — тихо сказал я.

Она закрыла глаза. На секунду.

Потом снова открыла.

— И что? Предлагаешь начать делиться?

— Предлагаю перестать делать вид, будто тебе не страшно.

Она неожиданно усмехнулась.

Не зло.

Скорее устало.

— Конечно страшно.

Я моргнул.

Она редко признавалась в таком.

— Но знаешь, что бесит сильнее страха?

— Что?

Она пожала плечами.

— Что они уже решили, кто я такая. Даже не дав мне шанса открыть рот.

Я молчал.

— Для них я уже пустышка. Уже ошибка. Уже девочка, которая случайно заняла чужое место. Так пусть хотя бы запомнят, что эта ошибка умела кусаться.

Она улыбнулась.

Остро.

Опасно.

Именно так она улыбалась в десять лет, когда разбила кирпичом нос охраннику приюта, защищая меня. Тогда она дрожала всем телом, потом полночи ревела в подушку, думая, что убила человека, но в тот момент улыбалась точно так же — вызывающе, будто бросала вызов всему миру.

За двенадцать лет я научился читать ее лучше любой книги. Когда она врала, едва заметно дергалась левая бровь. Когда сердилась по-настоящему, начинала кусать нижнюю губу. А когда ей было страшно... пальцы сами находили кулон.

И сейчас они снова были там.

Она думала, что делает это незаметно, поправляя воротник комбинезона. Но я видел. Всегда видел. Цепочка натянулась так сильно, что почти впилась ей в шею, а костяшки побелели от напряжения.

Мне вдруг отчаянно захотелось просто обнять ее. Послать к черту Академию, испытание, ректора, всю эту систему. Сказать: «Пошли. Сбежим, как раньше». И я почти произнес эти слова.

Почти.

Но мы оба знали правду.

На этот раз бежать было некуда.

Глава 4

ЭЛИКСИЯ

"Ты думаешь, они смеются, потому что ты слабая? Нет. Они боятся. Потому что пустой сосуд громче всего звенит перед тем, как взорваться."

Зал симуляций напоминал гигантский чёрный кокон смерти. Стены из матового, непроницаемого стекла поглощали свет, пол был выложен холодными металлическими пластинами, по которым пробегали редкие искры статики, а с потолка струился мертвенно-голубой свет, отбрасывающий длинные, искаженные тени. В центре этой ледяной пустоты – овальная платформа, окружённая массивными голографическими проекторами, похожими на жерла пушек.

Я стояла на платформе вместе с остальными и чувствовала, как под кожей медленно нарастает жар.

Не вспышка.

Не боль.

Ожидание.

Комбинезон Овна оставался мёртвым. Ни подсветки. Ни отклика. Только символы под тканью — живые, навязчивые. Змея на запястье пульсировала тупым, тяжёлым теплом, будто не хотела, чтобы я сюда заходила.

Они не исчезали, как вспышки силы у других. Мои метки были вечными. Как клеймо. Как шрамы от невидимого огня. И они реагировали на близость чужих способностей, на мощь их дарований. Сейчас, под натиском аур Скорпионов, символ на запястье – та самая светящаяся змея – начал пульсировать тупым, горячим светом, будто живая. В Академии ненавидели тех, кто выделяется. А уж тех, чьё тело светится запрещёнными, непонятными символами... Их просто стирали. Мысль об этом вызвала волну леденящего страха, и в голове, как кинопленка, всплыли кадры из детства:

10 лет. Приют "Новая Надежда".

Полуразвалившееся двухэтажное здание стояло на окраине города, словно кто-то однажды решил о нем забыть и больше никогда не возвращаться. Днем здесь пахло жидкой овсянкой, старым хлорным отбеливателем и мокрой одеждой, которую сушили прямо на батареях, а ночью запах менялся — стены отдавали сыростью, плесенью и чем-то таким тяжелым, что даже десятилетнему ребенку казалось: так пахнет безнадежность. Сквозь рассохшиеся оконные рамы свободно гулял ветер, двери постоянно скрипели, трубы гудели так, будто в них кто-то тихо выл. Воспитатели говорили, что это старое отопление. Мы с Оливером были уверены — это сам приют пытается пожаловаться на свою жизнь.

Я проснулась резко, будто меня кто-то толкнул в грудь. Первые несколько секунд не могла понять, что происходит. Комната была погружена в темноту, вокруг сопели остальные девочки, где-то за стеной привычно кашляла старая воспитательница миссис Берроуз, а у меня под кожей разливался жар. Не обычная боль — такая, от которой хочется закричать, а странное, медленное жжение, словно десятки раскаленных игл одну за другой аккуратно вводили под кожу. Оно расползалось по плечам, ключицам, рукам, заставляя сердце колотиться все быстрее. Я стиснула зубы, пытаясь не разбудить остальных, и первой мыслью почему-то решила, что это опять Алек со своей шайкой придумал новую «шутку». Неделю назад они подложили мне под простыню грелку с кипятком, до этого вымазали подушку клеем, а однажды вообще привязали мои ботинки к потолочному вентилятору. После такого начинаешь ждать подвоха буквально каждую ночь.

Дрожащими пальцами я сорвала растянутую пижаму и застыла. Лунный свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, ложился на кожу тонкими полосами, и именно в этом холодном свете я увидела то, чего не должно было существовать. Под моей кожей медленно вспыхивали тонкие линии. Они не были похожи ни на ожоги, ни на вены, ни на царапины. Идеально ровные, слишком правильные, они переплетались между собой в сложные узоры, словно кто-то рисовал по моему телу светящимися чернилами. Они двигались. Медленно. Почти незаметно. Как будто искали свое место. На внутренней стороне запястья вспыхнула маленькая серебристо-голубая змея. Она извивалась так плавно, что на секунду мне показалось — еще немного, и она сползет с моей руки на простыню.

Я вскочила с кровати так резко, что старые металлические пружины жалобно скрипнули. Сердце билось где-то в горле. Единственным человеком, к которому я могла побежать, был Оливер. Его кровать стояла в соседней комнате мальчиков, всего через узкий коридор. Я босиком вылетела туда, не чувствуя ледяного пола под ногами, растолкала его за плечо и почти сорванным шепотом начала звать по имени.

— Олли... Проснись... Пожалуйста... Проснись...

Он что-то недовольно пробормотал, натягивая одеяло на голову, но я схватила его за запястье прежде, чем он успел отвернуться. В тот же миг по его коже пронеслась вспышка света. Я испуганно отдернула руку, но было поздно. Прямо под моими пальцами проступили две яркие буквы — «Л» и «К». Они сияли всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы Оливер резко сел на кровати и уставился сначала на свою ладонь, потом на меня.