Мой враг внутри меня

Вейн подходит. Его плечо почти касается моего.

– Томас.

– Ваш брат?

– После пожара я слышал этот ритм три ночи. Думал, он жив.

– А потом?

– Нашёл запись о смерти за год до пожара.

– Значит, стучал не он.

– Или не только он.

Он проводит пальцем по царапинам. На коже остаётся ржавая пыль.

Я хочу спросить, сколько ночей он сидел здесь, отвечая мёртвому брату. Не спрашиваю. Вейн рассказывает правду маленькими порциями, как лекарство с опасной дозировкой.

Вместо этого снимаю мокрый плащ. Рубашка под ним прилипла к спине после дождя. В комнате тепло от труб, и кожа сразу покрывается мурашками.

Связь передаёт внимание Вейна.

Он отворачивается.

– Очень благородно, – говорю я.

– Практично.

– Почему?

– Пока смотрю в стену, меньше вероятность нарушить твои правила.

Я ещё не успела сформулировать правила, но тело уже согласно, что они нужны.

– Первое: никаких прикосновений без предупреждения.

– Принято.

– Второе: не использовать связь, чтобы давить.

– Я не умею ею управлять.

– Тогда научитесь не наслаждаться слишком громко.

Вейн медленно поворачивает голову.

– Это требование невозможно выполнить технически.

Элиан за дверью кашляет так выразительно, что можно подумать, он подавился целым сухарём.

– Третье, – продолжаю я, – никаких решений за меня.

– Не могу обещать.

Я замираю.

Он смотрит прямо.

– В бою бывают секунды. Если на тебя падает камень, я не стану спрашивать, хочешь ли ты отойти.

– Тогда различайте спасение тела и выбор жизни.

– Как?

– Если можно спросить – спрашивайте. Если нельзя – объясняйте после. Не называйте приказ единственным вариантом.

Вейн обдумывает. Не отмахивается.

– Согласен.

Шрам не отзывается.

– А ваши правила?

– Не лги о состоянии связи. Не скрывай ранения. Не уходи дальше предела, чтобы доказать, что можешь.

– Последнее очень конкретное.

– Я быстро учусь.

Он снимает мундир, и я вижу кровь на боку.

– Вы только что нарушили собственное правило.

– Мы установили его секунду назад.

– Удобно.

– Привыкай.

– Никогда.

Метка жалит обоих.

Элиан за дверью тихо смеётся.

– Писарь, – говорим мы одновременно.

– Я охраняю проход.

– От чего? – спрашиваю.

– От неловкости. Она пытается выйти.

Вейн бросает ему леденец. Тот ловит и наконец замолкает.

Я подхожу к ране.

Теперь правила придётся проверить.

Элиан закрывает за нами проход. На лестнице слышны сапоги. Внутренний Круг ищет нас этажом выше.

– До старых шахт отсюда один спуск, – говорит Вейн. – Цилиндр открыл его только наполовину. Нужно дождаться, пока метки стабилизируются.

– Сколько?

– Несколько часов.

Элиан осматривает койку.

– Одна.

– Ты будешь у двери, – говорит Вейн.

– А вы?

– Не твоё дело.

– Разумеется. Я всего лишь человек, который согласился стать государственным преступником до завтрака.

Я бросаю ему свёрток с сухарями из шкафа.

– Ешь и жалуйся тише.

Он садится у прохода, демонстративно поворачиваясь к нам спиной. Через секунду слышится хруст.

– Сядьте.

– Приказываешь инквизитору?

– Изменнику.

Он садится на край койки. Я нахожу ножницы, разрезаю рубашку по шву и открываю рану под рёбрами. Края почернели. Бездыханный успел коснуться его железным якорем.

– Это заразно?

– Нет. Но пепел прорастает к лёгкому.

– И вы молчали.

– Мы были заняты карнизом.

– Очень уважительная причина умереть.

Я смачиваю ткань спиртом.

– Будет больно.

– Это предупреждение или надежда?

Я узнаю собственные слова и невольно улыбаюсь. Вейн тоже.

На секунду он выглядит моложе. Почти обычным мужчиной, которого просто неудачно порезали, а не инквизитором, закрывавшим заслонки над детскими головами.

Я прижимаю ткань к ране.

Связь открывается от боли.

Жар проходит через меня. Перед глазами вспыхивает чужое воспоминание: мальчик лет пятнадцати сидит у печи и держит на коленях деревянного волка. Рядом высокий мужчина в форме инквизитора говорит, что порядок спасает тех, кто слишком слаб выбирать.

– Ваш брат? – спрашиваю я.

Вейн напрягается.

– Ты увидела?

– Мальчика.

– Томас. Он умер в копях.

– В ночь пожара?

– Раньше.

– Поэтому вы вступили в Инквизицию.

– Поэтому я поверил, что система не должна ошибаться.

Он говорит просто. Без красивой печали. От этого верится сильнее.

Я очищаю рану. Пепельные прожилки уходят глубже, чем могу достать.

– Нужно вытянуть их резонансом, – говорит он.

– Моей рукой?

– Да.

– Что произойдёт?

– Ты почувствуешь всё.

– А вы?

– Тебя.

Элиан очень громко хрустит сухарём у двери.

– Писарь, – говорит Вейн.

– Я ничего не слушаю.

– Хрусти тише.

– Сухарь старый.

Я смотрю на Вейна.

– Спросите.

– Что?

– Разрешение. Если хотите прикоснуться к шраму.

Он понимает сразу. Лицо становится неподвижным.

– Можно мне взять твою руку, Сира?

Так просто.

В копях меня держали трое взрослых, пока надзиратель надевал ошейник. Никто не спрашивал.

Я делаю вдох.

– Можно.

Вейн берёт мою ладонь и прижимает к своей ране.

Боль обжигает обоих.

Пепел идёт из его тела в мою металлическую руку. Я чувствую ребро, лёгкое, тяжёлый удар сердца. И одновременно – его осторожность. Он держит не крепче, чем нужно. Я могу отнять ладонь в любой момент.

Не отнимаю.

– Ближе, – говорит он.

– Куда?

– К краю раны.

Я двигаю пальцы. Его дыхание сбивается.

Не только от боли.

Связь честная до неприличия.

– Это тоже пепел? – спрашиваю я.

– Нет.

– Тогда контролируйте себя.

– Я контролирую.

– Плохо.

– Ты всё ещё здесь.

Слова ложатся между нами, тяжёлые и горячие.

Пепельная нить выходит из раны и впивается в мой шрам. Я тяну. Металл внутри руки скрипит. Вейн накрывает моё запястье второй ладонью.

– Хватит.

– Ещё немного.

– Сира, хватит.

– Я решу.

Он тут же разжимает пальцы.

Не спорит.

Это позволяет мне остановиться самой. Именно так доверие и начинается – не с уверенности, что мужчина всегда поступит правильно, а с возможности сказать «хватит» и быть услышанной.

Нить рвётся. Я падаю на колени между его ног. Вейн ловит меня за плечи, но не прижимает.

– Можно? – спрашивает снова.

Я киваю.

Он подтягивает меня ближе, пока я не упираюсь лбом в его грудь. Сердце под ухом бьётся быстро. Удивительно живое для ключа.

– Спасибо, – говорит он.

– Не долг.

– Я знаю.

Вентиляционная труба над нами вздыхает.

Из неё доносится голос Ирмы:

– Он всегда знает правильные слова.

Я отстраняюсь.

Вейн уже снова выглядит как инквизитор.

– А потом закрывает дверь, – заканчивает сестра.

Глава 7. Подпись

Сира

Спуск начинается за железным шкафом.

Лестница уходит вниз так круто, что приходится держаться обеими руками. Вейн идёт первым. Я – следом, потому что связь не позволяет увеличить расстояние. Элиан замыкает шествие и время от времени бормочет, что нормальные преступники пользуются дверями.

– Нормальные преступники быстро становятся заключёнными, – говорит Вейн.

– А ненормальные?

– Падают с лестниц.

Элиан замолкает и начинает держаться крепче.

На третьем пролёте я замечаю выцарапанные на стене инициалы.

В. А.

Буквы старые, края сглажены пальцами и временем.

– Ваши?

Вейн не оборачивается.

– Да.

– Давно оставили?

– Десять лет назад.

Запястье спокойно. Правда.

– Вы знали этот путь.

– Я знал часть.

– И всё равно позволили мне украсть цилиндр.

Он останавливается. Я почти врезаюсь в его спину.

– Я оставил цилиндр там, где ты могла его найти.

Злость приходит мгновенно. Очень удобно: она согревает лучше любой лампы.

– Это была ловушка.

– Приманка.

– Есть разница?

– В ловушке дверь закрывается. Я собирался открыть.

– За мной следили?

– Три года.

Элиан сверху тихо ругается.

Я сжимаю перекладину так сильно, что ржавчина впивается в ладонь.

– Три года?

– Ты меняла комнаты, работу и имя в документах. Я проверял, не нашёл ли тебя Таррен.

– Как заботливо.

– Не только.

– Конечно. Вы использовали Ирму, чтобы вытащить меня.

– Я искал носительницу, способную открыть систему.

– Меня.

– Да.

– Почему не пришли и не попросили?

Вейн поворачивается. На лестнице наши лица оказываются почти на одном уровне.

– Ты бы согласилась?

– Нет.

– Вот поэтому.

Связь не наказывает. Он говорит правду и этим бесит сильнее.

– Я должна сбросить вас вниз.

– Мы оба задохнёмся до того, как я долечу.

– Стоит проверить.

Я отпускаю одну руку. Вейн не двигается, но в его глазах появляется вызов.

Элиан кашляет.

– Может, позже? Когда под нами будет не шахта глубиной в сто футов?

Я продолжаю спуск.

Внизу лестница выходит в круглый зал. По стенам идут трубы. На полу слой серого пепла, в котором отпечатаны детские следы. Они ведут к столу с реестрами.

С потолка свисают цепи с маленькими металлическими бирками. Они звенят от движения воздуха, и каждая отзывается отдельным голосом.

Не словами. Вздохом. Кашлем. Иногда коротким смехом.

Я задеваю одну плечом и слышу девочку, которая просит ещё минуту поспать.

– Не трогай, – говорит Вейн.

– Я не собиралась.

– Они цепляются за внимание.

– Как все архивные документы.

Элиан тянется к ближайшей бирке, но под моим взглядом убирает руку.

– Я только хотел прочитать номер.

– Глазами, – напоминает Вейн.

– У глаз ограниченные методы, – отвечает Элиан его же фразой.

Я начинаю понимать, почему старшие инквизиторы предпочитают работать с молчаливыми преступниками.

На полу видны следы сапог. Старые и новые. Последние оставлены несколько часов назад.

– Кто-то прошёл до нас, – говорю я.

Вейн приседает, касается пепла двумя пальцами.

– Четверо. Один тяжёлый, двое в форме, ребёнок.

– По следам определяете?

– По ритму. Тяжёлый наступает через равные промежутки. Инквизиторы держат строй. Ребёнок сбивается.

– Или это очень низкий человек с плохим чувством строя.

– Возможно.

Следы ведут к реестрам, затем исчезают у стены. На камне нет двери, только выжженная звезда.

Вейн прикладывает ладонь. Знак не реагирует.

– Ему нужна полная печать, – говорит он.

– У нас две половины.

– На разных людях.

– Система уже считает нас одной единицей.

– Тогда попробуем.

Мы кладём ладони рядом. Камень становится тёплым, но дверь не открывается. Между пальцами пробегает ток.

Надпись появляется прямо под руками:

СОВМЕСТИМОСТЬ НЕДОСТАТОЧНА.

Элиан читает через плечо.

– Неловко.

– Писарь, найди другой выход, – говорит Вейн.

– Уже ухожу.

Он удаляется, слишком явно довольный.

– Что значит совместимость? – спрашиваю я.

– Общий ритм. Доверие. Телесная синхронизация.

– Последнее звучит подозрительно.

– Система строилась не для приличных людей.

Мы пробуем снова, сосредоточившись на дыхании. Камень теплеет сильнее, но надпись не меняется.

– Может, нужно коснуться не руками, – говорит Вейн.

– Нет.

– Я не предложил ничего конкретного.

– Именно поэтому ответ заранее.

Он встаёт за моей спиной. Не касается.

– Можно положить ладони на плечи?

Я делаю вдох.

– Можно.

Его руки ложатся осторожно. Тепло проходит сквозь ткань. Я чувствую его дыхание у затылка, но он оставляет между телами несколько дюймов.

– Ближе, – требует дверь.

Надпись действительно появляется на камне.

– Ненавижу её, – говорю я.

– Взаимно.

– Вы ненавидите дверь?

– Сейчас да.

Я отступаю на полшага, пока спина не касается его груди. Вейн резко втягивает воздух. Связь вспыхивает желанием, слишком сильным для случайного движения.

– Сосредоточьтесь.

– Пытаюсь.

– Плохо.

– Согласен.

Мы кладём руки на звезду. Сердца постепенно выравниваются.

Дверь начинает открываться.

За ней не тоннель, а маленькая комната наблюдения. На столе лежит свежая записка.

«Вирра вернулась. Ключ идёт рядом».

Чернила ещё влажные.

Кто-то наблюдает за нами прямо сейчас.

Вейн отпускает плечи, но тепло остаётся.

– Отец? – спрашиваю я.

– Возможно.

– Ирма?

– Возможно.

– Вы часто отвечаете одинаково.

– Потому что у нас слишком много врагов.

Элиан возвращается с другой стороны стены.

– Нашёл проход.

Мы смотрим на него.

– Что?

– Обычная дверь за шкафом. Не пришлось обниматься с камнем.

Вейн закрывает глаза.

Я начинаю смеяться первой.

Я открываю первую книгу.

Имена зачёркнуты. Вместо них номера. Даты поступления. Вес. Состояние лёгких. Пригодность к резонансу.

Сухие строки. Будто речь о мешках угля.

На полях детским почерком написано: Я Лия. Я не номер.

Следующая страница вырвана.

Элиан закрывает рот ладонью.

На последней странице – маршрут конвоя.

Подпись: Вейн Арден.

Я разворачиваю книгу к нему.

– Объясните.

Он смотрит на запись.

– Моя.

– Вы подписали перевозку.

– Да.

– Ирма была в этом конвое.

– Да.

– И всё это время говорили, что хотите помочь.

– Я изменил конечный пункт.

– В книге стоит Центральная топка.

– В официальной копии. В этой – поддельный маршрут. Он должен был вывести детей к восточному тоннелю.

– Должен был?

Вейн молчит.

Молчание не считается ложью. Какая прекрасная магическая лазейка.

Я выхватываю его нож и приставляю к горлу. Элиан делает шаг, но Вейн поднимает ладонь, останавливая его.

Лезвие касается старого шрама.

– Закончите фразу.

– План провалился.

– Почему?

– Кто-то предупредил Молчальника.

– Вы?

– Нет.

Боли нет.

– Тогда кто?

– Не знаю.

Правда.

Вейн стоит неподвижно. Если нажму, кровь пойдёт по лезвию. Связь передаст мне боль, но не остановит руку.

– Убей меня сейчас, – говорит он, – и ты никогда не узнаешь, кто изменил маршрут.

– Вы всегда торгуетесь собственной полезностью?

– Только когда больше нечем.

На столе под книгой шевелится пепел.

Складывается в буквы.

ОН ЗАКРЫЛ ЗАСЛОНКУ.

Голос Ирмы идёт из труб.

– Сира. Не позволяй ему коснуться сердцевины.

Вейн смотрит на стену.

– Ирма. Если слышишь, назови имя того, кто сменил маршрут.

Трубы стонут.

– Лжец.

– Назови имя.

– Убийца.

– Имя, Ирма.

Ответа нет.

Я убираю нож.

Не потому, что поверила. Потому что сестра могла обвинить его точнее – и не сделала.

– Одна ложь, – говорю я. – Одна попытка решить за меня – и я найду способ разорвать связь вместе с вашим сердцем.

– Справедливо.

– Нет. Справедливость давно сгорела.

Мы идём дальше.

На последней странице реестра чернила медленно проступают сквозь бумагу.

Новое имя.

СИРА. СОСТОЯНИЕ: ВОЗВРАЩАЕМАЯ.

Под ним появляется строка:

СОПРОВОЖДАЮЩИЙ: ВЕЙН АРДЕН. СТАТУС: КЛЮЧ.

– Похоже, – говорит Элиан, – система тоже считает вас парой.

– Замолчи, – отвечаем мы одновременно.

Глава 8. Первый ребёнок

Сира

Тоннель выводит нас к залу с паровым молотом.

Он работает вхолостую, опуская тяжёлый боёк на наковальню в форме собачьей головы с тремя закрытыми глазами.

Тук.

Вдох.

Тук.

Выдох.

Каждый удар проходит через подошвы и добирается до зубов.

На краю котла стоит кружка с отколотой ручкой. Внутри догорает свеча.

Госпожа Пыль вылетает из складок плаща Вейна, облетает котёл и садится на третью железную пластину.

– Шпион выбрал нишу, – говорит Элиан.

– Или самое тёплое место, – отвечает Вейн.

Моль сердито хлопает крыльями и переползает к четвёртой.

– Она оскорбилась, – говорю я. – Придётся довериться.

– Твоя готовность доверять насекомому тревожит.

– Оно пока ни разу не отдало меня Инквизиции.

Вейн смотрит на моль.

– Сильный аргумент.

Я останавливаюсь.

Элиан едва не врезается мне в спину.

– Сира?

– Не трогай кружку.

– Я не собирался.

– Ты всё трогаешь.

– Я писарь. Это профессиональное.

Вейн смотрит на кружку, потом на меня.

– Надзиратель считал ею выживших, – говорю я. – После обвала. Один удар – один ребёнок.

– Я знаю.

– Конечно.

Вейн не оправдывается. Как всегда, выбирает способ, который раздражает сильнее.

Пепел вокруг котла собирается в следы. Маленькие, босые. Они ведут к стене, где четыре ниши закрыты железными пластинами.

Из первой доносится слабый скрежет.

Я прижимаю шрам к замку.

Вейн хватает меня за локоть.

– Стой. Контур связан с остальными. Откроешь одну – три потеряют воздух.

– Тогда откроем все.

– Для этого нужен полный ключ.

– Он у вас в груди, по словам Ирмы.

– Она любит говорить половину правды.

– Семейное.

Элиан обходит ниши и находит четыре рычага.

– Если тянуть одновременно…

– Тебе не хватит рук, – говорит Вейн.

– У нас шесть.

Он поднимает обе ладони.

Я невольно улыбаюсь.

– Первый разумный расчёт за день.

– Запишу в дневник, – отвечает Элиан.

Мы распределяемся. Элиан держит два рычага ремнём, я – один, Вейн – последний и цилиндр.

– На счёт «три», – говорю я.

– Нет тройки, – шепчет голос из ниши.

Мы замираем.

– Раз. Два. Четыре, – повторяет ребёнок.

В копях так считали перед обвалом. Пропущенная доля означала: кто-то под землёй, но ещё жив.

Я помню, как Ирма стучала этим ритмом в стену. Раз, два, пауза, четыре. Не переставала, пока пальцы не сбила в кровь.

– По его счёту, – говорю я.

Вейн кивает.

Раз.

Мы напрягаемся.

Два.

Железо скрипит.

Пауза.

Четыре.

Рычаги уходят вниз. Три ниши остаются закрытыми, но первая распахивается без падения давления.

Ребёнок падает мне в руки.

Он не просто лёгкий.

Он почти не весит, будто большая часть тела уже стала воздухом. Под рубахой выступают рёбра. На шее – следы трубок, старые и свежие. Пепел склеил ресницы.

Я опускаюсь на пол, устраивая его голову у себя на коленях.

– Вода, – говорю Элиану.

Он протягивает флягу.

– Не лей, – останавливает Вейн. – Пока дыхание системное, жидкость попадёт в лёгкие.

– Тогда что делать?

– Сначала вернуть самостоятельный вдох.

Молот продолжает бить. Каждый удар поднимает грудь мальчика. Если механизм остановится раньше, чем мы разорвём нить, сердце тоже остановится.

– Сколько времени?

– До следующей смены ритма. Минут десять.

– Почему ты всё знаешь?

Вопрос вырывается резче, чем хотелось.

Вейн не отводит взгляд от ребёнка.

– Потому что однажды уже не успел.

Он снимает перчатки. На ладонях множество тонких шрамов, словно металл резал их изнутри.

– Мне нужно коснуться его груди. И твоей руки.

– Делай.

Вейн смотрит на меня.

Я понимаю.

– Можно.

Он кладёт одну ладонь на мальчика, вторую поверх моей. Связь открывается на троих.

Холод ребёнка входит первым. Не температура – ощущение комнаты без окон, где никто не произносит твоё имя. Затем его страх. Он не помнит лиц, но помнит, что взрослые приходят перед болью.

Когда рука Вейна касается, мальчик внутри связи сжимается.

– Он боится тебя.

– Знаю.

– Отойди.

– Без ключа контур не откроется.

– Тогда покажи, что не причинишь вреда.

– Как?

– Не знаю. Ты специалист.

Вейн закрывает глаза. Через связь он намеренно открывает воспоминание.

Маленький Томас сидит у печи и плачет над сломанным волком. Юный Вейн чинит игрушку, перевязывая лапу ниткой. Руки у него уже тогда серьёзные, движения неловкие.

«Не говори отцу», – шепчет Томас.

«Не скажу».

«Обещаешь?»

«Нет. Но постараюсь».

Мальчик в моих руках реагирует. Пальцы дёргаются.

– Ещё, – говорю я.

Вейн показывает, как прятал брату мятные леденцы, как получил ложкой за варенье, как ночью считал чужие вдохи за стеной, чтобы Томас не боялся темноты.

Не геройские воспоминания. Обычные.

Именно поэтому работают.

Я смотрю на взрослого Вейна и впервые хочу прикоснуться к нему не из-за связи, боли или необходимости удержать равновесие. Хочется положить ладонь на затылок тому мальчику, который считал вдохи брата в темноте, и сказать, что он тоже имел право бояться. Желание утешить оказывается опаснее желания поцеловать: первое требует видеть человека целиком.

Страх ребёнка ослабевает.

– Теперь ты, – говорит Вейн.

Я не хочу открывать копи. Но Йенс – пока без имени – уже чувствует моё сопротивление.

Показываю Ирму.

Как она украла у надзирателя ключ и обнаружила, что он не подходит ни к одной двери. Как спрятала синий леденец за щекой и утверждала, что язык посинел от болезни. Как накрывала меня своим одеялом, а утром обвиняла в краже.

Ребёнок тянется к этому теплу.

Таррен замечает.

Молот ускоряется.

– Он пытается закрепить родство, – говорит Вейн. – Выбрать ему мать из твоей памяти.

– Не позволю.

– Нельзя просто закрыться. Мальчик снова останется пустым.

– Тогда дадим выбор.

Я наклоняюсь к его уху.

– Слышишь? Тебе не обязательно быть чьим-то ребёнком, чтобы иметь имя. Можешь выбрать сам.

Его губы шевелятся.

Сначала выходит только пепел.

Потом звук.

– Й…

Молот бьёт.

– Йенс.

Имя не моё и не Вейна. Возможно, украдено из старой памяти, но произнесено им самим.

Система дёргает нить, пытаясь переписать.

Вейн прижимает ладонь сильнее.

– Скажи ещё раз.

– Йенс.

Я повторяю:

– Йенс.

Элиан тоже.

Три разных голоса закрепляют имя лучше любой печати.

Мальчик делает первый собственный вдох.

Он короткий, хриплый и прекрасный.

Йенс открывает глаза. Чёрные, огромные – и впервые принадлежащие только ему.

– Вирра, – шепчет он.

– Сейчас меня зовут Сира.

Он переводит взгляд на Вейна. – Ты всё-таки вернулся.

Вейн бледнеет. Метка на его руке вспыхивает раньше, чем он успевает спрятать ответ.

– Ты знал его? – спрашиваю я.

– Видел раньше. В пятой нише.

– Кто привёл его сюда?

Йенс отвечает сам: – Ирма. Моя мать.

Молот делает лишний удар. Таррен принимает новое имя и тут же пытается вписать нас в освободившееся место.

Молот замолкает.

Тишина после него оказывается громче ударов. В ней слышно, как Йенс пытается дышать сам: коротко, неровно, словно лёгкие – новая обувь, которую ещё нужно разносить.

Я не отпускаю его. Мальчик сидит у меня на коленях, лёгкий до неправильности. Под серой рубахой прощупываются рёбра. На шее – круглый след от трубки, на запястье – четвёрка, вдавленная так глубоко, будто номер наносили не на кожу, а сразу на память.

– Есть хочешь? – спрашивает Элиан.

Йенс смотрит на него настороженно.

– Это проверка?

– Нет. У меня есть сухари.

– Тогда проверка.

Элиан вытаскивает из сумки свёрток. В нём три сухаря, половина яблока и кусок сыра, который пережил слишком многое и теперь способен защищаться сам.

– Выбирай, – говорит он.

Йенс не двигается.

– Можно всё? – спрашивает через несколько секунд.

Элиан молча кладёт еду ему на колени.

Мальчик берёт сухарь, но не ест. Прячет в рукав. Потом сыр. Потом яблоко. Работает быстро, привычно, не сводя глаз с наших рук.

– Никто не заберёт, – говорю я.

– Всегда забирают.

– Тогда будешь кусаться.

Йенс серьёзно оценивает мои пальцы.

– Сильно?

– Желательно.

Вейн снимает флягу с пояса. Передаёт мне, а не мальчику. Хорошо. Йенс пока вздрагивает от каждого движения инквизитора.

Я даю ему воду маленькими глотками. После третьего он начинает кашлять, и изо рта вылетает комок серого пепла. Госпожа Пыль слетает с пластины, обходит его по кругу и устраивается на краю кружки.

– Она ест людей? – спрашивает Йенс.

– Только плохих инквизиторов, – отвечаю я.

Вейн бросает на меня взгляд.

– Поэтому такая маленькая?

Элиан давится смехом. Я тоже не удерживаюсь.