После развода. Живи без нас!

Я просто живу.

Не стану врать, я неплохо живу. У меня семьи не было, только тётя Зина, а с ней расти было… интересно. Я и сейчас еле с ней управляюсь, а когда был мальчишкой, вообще по струнке ходил. Строгая женщина, принципиальная. Холодная.

А в Юлиной семье… тепло. С непривычки тяжело было в начале. Они все шумные, вечно обнимаются, зовут куда-то, что-то дарят, всем интересуются… Да ещё смеются постоянно, вечно чему-то радуются. А тётя Зина на моей памяти вообще ни разу не улыбнулась, так что мне непривычно.

Еле выдержал первые пару семейных сборищ, а потом как-то привык. Удушливая семейная близость стала как бы даже приятной. А теперь и вовсе стараюсь не пропускать встречи, потому что хорошо здесь. И вкусно.

Если бы Юля не заговорила о детях, вообще был бы хороший день.

12

Вадим

Заходим в квартиру.

Настроение у меня какое-то… приподнятое, даже странно – особенно после таких отвратных, ни на что не годных выходных.

Я бы даже сказал, что настроение подозрительно хорошее. Чем дольше провожу время с моей новой роднёй – со всей их шумной, навязчивой, смешливой толпой – тем больше к ним привязываюсь. Неосознанно, неохотно, но как-то… по-настоящему. Проникаюсь их живостью, их бесхитростной открытостью, даже крикливостью – словно они заполняют какую-то пустоту, о существовании которой я и не догадывался.

И вот теперь, после очередной встречи с ними, внутри меня будто зажгли свет. Я ощущаю себя... сильнее, что ли. Увереннее. Как будто меня стало больше, мои слова весомее, а ноги прочнее стоят на земле.

Впервые такое после...

После того, что случилось. Авария и остальное.

Раньше я не представлял свою жизнь без футбола.

И себя тоже не представлял.

Как будто всё, что во мне имело вес, смысл, хоть какое-то значение – это умение пинать мяч. Не просто играть, а быть тем, на кого делают ставки, на кого надеются, кем гордятся. Вся моя личность сводилась к этой роли – футболист. Остальное, что было во мне, казалось лишним, несущественным, всего лишь обрамлением моего предназначения в жизни.

Когда всё рухнуло, я остался с пустыми руками.

И внутри – тоже пусто. Казалось, я застрял в тупике на всю оставшуюся жизнь. Был кто-то – стал никто.

Жизнь продолжалась, а я как-то висел сбоку, без движения. Без ощущения себя. Делал то, что надо было, но сугубо по инерции.

Плавал в вакууме.

А теперь… даже не знаю, как объяснить. Я словно расту, двигаюсь вперёд семимильными шагами… В Юлиной семье меня приняли не как бывшего футболиста, не как парня с навсегда сорванной карьерой, не как того, кто "мог бы, но не сложилось"...

А как просто меня.

Как будто можно быть человеком без кубков и статистики. Без титула.

Раньше я будто не знал об этом. Смешно, да?

Отец Юли – вообще отдельный разговор. Проверил меня, конечно, поначалу, подозревал, сомневался… Но потом как начал мне доверять, то… такое чувство, что я ему сын, а не зять. Советуется со мной, слушает. Ценит. Продвигает по работе. А со мной начало происходить что-то странное: я словно вспомнил, кто я такой.

Вспомнил, что в школе я, в общем-то, не был дураком. Учился нормально, много чем интересовался. В музеи ходил, читал книги, любил музыку… Как будто эта часть меня – забытая, выцветшая – вдруг снова вышла на свет.

И я впервые за долгое время начал чувствовать, что во мне есть что-то ещё. Что я – это не только скорость, сила и голы.

Что я могу быть кем-то даже без формы с номером на спине.

Но и это не всё…

Жёнам братьев Юли, например, нравится, как я готовлю стейки. Что не пересушиваю, не превращаю в подошву – прожарка ровно та, какая надо. Они в шутку дали мне титул "лучший стейкач сезона", с шутками и тостами, и в этом прозвище есть что-то по-настоящему тёплое. Не притворное, не дежурное. Такое семейное, дружеское – настоящее.

А я к такому вниманию не привык. Совсем.

Мать Юли – так та вообще во мне души не чает. Говорит, что я самый надёжный из всех мужчин в их семье. Потому что остальные, мол, любят порассуждать, похвастаться, потрепаться – а я делаю, а не болтаю. Не обещаю, не строю из себя героя. Просто беру и делаю что просят и что обещал.

Тёща считает, что это самая редкая и нужная мужская черта.

И ведь это всё – про меня. Не про какую-то маску, не про былую славу – а про то, какой я есть сейчас.

Дико это всё…

Но как-то чертовски хорошо. Дивно даже.

Дико и дивно.

Иногда от всего происходящего так тряханёт внутри, что хоть вой. Как будто организм не может поверить, что это не иллюзия, не временно, не вот-вот закончится.

Но потом я напоминаю себе: это и есть моя жизнь теперь.

Моя реальность.

Отныне и во веки веков, как говорится.

А всё остальное, моя вторая жизнь, – она за кадром. И я делаю всё, чтобы она там и оставалась и чтобы никто о ней не узнал. Навострился уже. Мне доверяют, и подозрений больше нет.

Так что волноваться не о чем.

Можно расслабиться. Хотя бы на пять минут.

13

Вадим

Маришка тянет меня к телевизору, где у нас с ней устроен игровой рай – удобные кресла, большой экран, приставки, всевозможные игры – целый каталог…

– Вадя, во что ты хочешь играть? – шепчет, взглядом показывая на экран.

Умная девочка, она знает, что лучше не привлекать внимание матери, а то Юля засадит её читать книжку или решать какие-нибудь головоломки. А я Маришке, скорее, как друг, а не отец. Если учу дисциплине, то только игровой.

Сворачиваю вслед за ней.

– Давай поиграем в гонки на машинах.

– А может, лучше в футбол?

– Ты же сказала, чтобы я выбрал? – Смеюсь. Так каждый раз. Хитрюга задаёт вопрос только чтобы заманить меня в комнату, а дальше сама выбирает игры.

– Но футбол ведь лучше, правда? – Смотрит на меня с ангельской улыбкой.

– Ты хрюшка-хитрюшка!

– А ты Вадя-гадя! – хохочет, плюхаясь в кресло и доставая нужную игру. Футбол, конечно. – Ва-а-адя- га-а-адя! – напевает, включая телевизор.

Когда Юля разговаривает с дочкой, она упорно называет меня папой в надежде, что Марина подхватит и тоже станет так меня называть. Но этого пока что не случилось. Мне, честно говоря, привычнее быть «дядяВадей», Вадей-гадей, да хоть чем угодно, но не «папой», потому что… говорю же, у меня аллергия на ответственность.

А Вадя-гадя ответственности не несёт. Ни за что. Он просто живёт как может. Как живётся.

Настраиваю Маринке одиночную игру, убеждаюсь, что всё работает нормально. Обещаю, что скоро к ней присоединюсь, только переоденусь и вымою руки.

Малышка вроде как кивает, но уже наполовину в игре. Азартная девчонка, вся в меня…

Ну, то есть… Мы в этом похожи.

Направляюсь в спальню, чтобы переодеться.

Юля оборачивается, стоит в одном белье. Дорогом, эффектном.

Моё тело реагирует как положено, с Юлей у меня никогда не бывает проблем. Она очень красивая женщина, и пахнет от неё хорошо, дорого. Кожа у неё ухоженная, гладкая, без изъянов. Лицо совсем молодое до сих пор. И это при том, что Юля не злоупотребляет всякими процедурами, просто наследственность хорошая. Морщины у неё есть, но они от смеха, а не как у меня.

Я рядом с ней выгляжу почти стариком, хотя на самом деле мы одногодки.

Мне нравится оставаться с женой наедине. Она светлый человек, заботливый. И сейчас смотрит на меня с такой радостью, как будто наша короткая разлука была пыткой.

Надеюсь, она не собирается снова завести разговор о ребёнке.

Подхожу к ней, кончиком пальца спускаю бретельку с её плеча, высвобождая грудь.

– Скучала? – спрашиваю с намёком. Голос низкий, возбуждённый. Мне чертовски повезло с женой. Юля в постели искренняя, открытая, без ненужных стеснений… и нежная при этом.

Только поговорить любит. Шепчет всякие нежности, а потом выжидающе смотрит на меня. Всё надеется, что однажды меня прорвёт на поэтические изыски, и я вдруг запою любовную серенаду, полную сопливых признаний.

Увольте!

– Очень, – шепчет Юля, сглатывая. Её глаза расширяются. – Всегда так ревную тебя, когда вижу, как с тобой заигрывают другие женщины. Жена Арика тебя обожает. Вообще, по-моему, все женщины тебя обожают, а я дико ревную.

Скидываю одежду. Женщинам нравится смотреть на моё тело спортсмена, их не смущают даже шрамы. А меня не смущает… вообще ничего.

Одной рукой обнимаю Юлю, другой глажу её лицо, большим пальцем касаюсь губ.

– Ревность – это пустая трата времени, – говорю ей в губы. – Я никуда от тебя не денусь. – Рывком прижимаю её к себе. Поднимаю, заставляя обхватить меня ногами за пояс.

Прижимаю к стене. Юля ахает от холода стены и от возбуждения одновременно.

Ей нравится, когда я беру её на руки, да ещё подкидываю, как будто она пушинка. Когда беру её у стены, у окна, у двери. Где угодно, но не в постели. Далеко не все мужчины достаточно сильны для такого, а женщины насмотрелись фильмов и начитались соответствующих книг, поэтому им мало нормального акта, нужен акробатический номер. И властный самец в главной роли, которому от неотложности желания почему-то не дойти до кровати. И которому хочется держать на себе шестьдесят килограмм чужого веса во время секса.

Юля хочет – Юля получает. Это моё правило. Самое малое, что я могу для неё сделать, – это удовлетворить в постели. Как говорится, обделённая жена – мужу хана.

Да и мне не трудно. Самому в кайф.

Красивая, страстная, ухоженная женщина – как такую не хотеть? Я здоровый мужик, хочу, конечно.

Главное при этом не думать о другой.

14

Юля

На рабочее совещание к отцу я прихожу последней.

Обычно я подчёркнуто пунктуальна, аж до занудства, потому что и так хватает слухов, что я папенькина дочка и здесь по блату. Стоит чуть замешкаться, неуверенно что-то сказать, и кто-то обязательно шепнёт что-то вроде «ну понятно».

Некоторых людей хлебом не корми, дай сказать гадости. Я уже привыкла, что за каждым моим рабочим шагом следят очень пристально. Если я остаюсь дольше всех, значит, «пытаюсь доказать, что не зря тут сижу». А если ухожу вовремя – «конечно, у неё же всё и так схвачено». Потому что я папина принцесса и всё такое. Поэтому к работе я отношусь супер ответственно. Не могу позволить себе быть посредственной. Мне нужно быть идеальной, чтобы слухи затихли хотя бы на минуту.

Но сегодня не получилось.

Вадим разбудил меня пораньше. Потянулся ко мне во сне, обнял так крепко, как будто надолго потерял и только что снова нашёл. Он вообще по утрам какой-то особенный – жадный, любящий, будто в нём за ночь что-то копится, а потом прорывается наружу. Как будто ему меня не хватает, даже когда я рядом. В такие минуты я не могу ни в чём ему отказать, даже если знаю, что опаздываю.

Ощущать необузданную страсть моего обычно сдержанного мужа – это самое большое счастье. В такие моменты он держится за меня с такой силой, что иногда оставляет синяки. Не со зла, просто не соизмеряет силу. Как будто метит. Как будто внутри него живёт страх, что меня могут отнять в любую секунду. Что он проснётся – а меня нет.

Иногда мне даже кажется, что в эти моменты он будто между сном и явью. Его пальцы, его дыхание, его взгляд – всё цепляется за меня. И я это чувствую всем телом, каждой клеткой. Это самое моё любимое время, проведённое вместе, хотя и немного напряжённое. В утренних объятиях Вадима есть что-то тревожное, как будто он сражается с кем-то невидимым за право быть рядом со мной.

Иногда после этого я тихо спрашиваю его: «Что случилось? Что тебе приснилось?»

Он на секунду задерживает дыхание, как будто взвешивает, говорить или нет. Но потом просто улыбается и отвечает неизменным: «Просто хочу тебя».

Просто хочет.

Вспоминаю об этом сейчас и улыбаюсь.

– Кто-то сегодня проснулся в хорошем настроении, – говорит отец, глядя на меня поверх очков.

– Понедельник – день любимой работы, поэтому я и счастлива! – отвечаю с задорной иронией.

Коллеги смеются. Все, кроме Дани, конечно. Он даже не улыбается. Ему не нравятся ни мои шутки, ни то, что они другие над ними смеются. Он вечно как будто на взводе, будто мой голос царапает ему по нервам. Хотя я уже давно поняла: это не про меня. Это про него. Про то, что у него внутри.

Но при этом он выдвигает стул, показывая на свободное место рядом с собой.

Я осматриваюсь. Очень не хочется садиться рядом. У меня сейчас слишком хорошее настроение, чтобы портить его препирательствами. Внутри всё ещё живёт утро – тёплое, ленивое, с поцелуями и сильными руками на моём теле. Я не хочу терять это ощущение. Хочу побыть в нём ещё чуть-чуть.

Но, к сожалению, других свободных мест нет.

– Привет, Плюс-Минус! – Сажусь рядом с Даней.

– Привет, ВИП-дочка! – отвечает в тон мне и придвигается ближе. – Не хотела расставаться с футбольным принцем?

Он что, принюхивается ко мне?!

Чёрт, неужели от меня пахнет сексом? Отодвигаюсь подальше от Дани, и по его наглой усмешке вижу, что он всё понял.

Вот поэтому и стараюсь его избегать, он вечно меня достаёт.

– Если вы закончили с прелюдией, то я бы хотел узнать, когда мы запустим рекламу нового филиала, – говорит папа со свойственной ему иронией. Его тон лёгкий, но взгляд всё же строгий. Он терпеть не может, когда мы с Даней цапаемся.

Ну вот, я не только опоздала, но и проявила невнимательность. Отличное начало! В голове мгновенно срабатывает привычный внутренний контроль: распрямляю плечи, делаю вдох, прикидываю, на каком моменте остановились коллеги, и подключаюсь.

– Первый вариант у нас будет готов к завтрашнему утру, – говорю спокойно, будто всё под контролем. На самом деле почти так и есть, просто надо немного доделать. – В пятницу мы согласовали формат и клипы. В новом районе конкурентов мало, целевая аудитория молодая, так что надеемся на хороший охват и быстрый результат.

Отец откидывается в кресле и машет рукой, мол, ладно, убедила.

– Хорошо. Но чтоб без сюрпризов. И бюджет держим в рамках. Это филиал, а не Москва.

Коллеги посмеиваются, я киваю. Это обычная папина шутка.

Краем глаза замечаю, как Даня поджимает губы. Наверное, опять считает, что я выкрутилась только из-за родственных связей. Как же мне это надоело…

Хотя сейчас мне всё равно. У меня внутри ещё остатки утреннего тепла, и пока оно во мне – я неприкосновенна.

После заседания я собираюсь быстро выскользнуть из зала, когда Даня берёт меня за локоть.

– Останься на пару минут.

Закатываю глаза, но остаюсь на месте.

Когда остальные уходят, поворачиваюсь к нему и складываю руки на груди.

– Ну? Чего тебе, Цифродав? Надеюсь, случилось что-то важное, потому что по этажам уже наверняка несутся слухи, что мы с тобой заперлись наедине и черт-знает-чем занимаемся.

– Не волнуйся, блатная примадонна, о нас такое точно не подумают. – Фыркает. – У меня к тебе вопрос: как много ты знаешь о своём муже?

– Серьёзно? Ты заставил меня ждать, пока все уйдут, потому что ты вдруг заинтересовался Вадимом? С какой стати? Ты пишешь его биографию?

– Просто ответь!

– Я знаю о нём достаточно, иначе бы не вышла за него замуж! Мы с ним вместе учились в школе, помнишь? Так что да, я хорошо его знаю, можешь не волноваться.

Даня откидывается на спинку стула. Морщась, смотрит в окно.

– Мне что-то в нём не нравится, – говорит сквозь сжатые зубы.

– Тоже мне, аргумент! Тебе и во мне много чего не нравится. Хватит, Дань! Не лезь в мои дела и оставь Вадима в покое.

Резко поднимаюсь, подхватываю мои вещи и ухожу.

15

Вадим

Маришка висит на мне, хнычет, просит, чтобы не уезжал.

Говорит: «Позвони бабе Яге и скажи, что ты заболел».

Юля делает ей замечание, чтобы не называла Зину бабой Ягой, но при этом сама еле сдерживает смех. А я не сдерживаюсь, смеюсь в открытую, потому что Зина и есть баба Яга, причём сознательно культивирует этот образ. Строит из себя старую каргу, даже кривую палку откуда-то раскопала, не иначе как из костюма бабы Яги. И к девочкам моим отнеслась отвратно, к Юле с Маришкой, причём с самого начала. Чуть свадьбу нам не испортила своим ворчанием и злобными взглядами.

И потом, когда мы к ней приехали, тоже такие номера выдавала, что девочки были в шоке.

Я пытался утихомирить Зину, но разве она послушается? Говорит, что терпеть не может «городских кралей» и нечего мне с ними связываться. При этом знает, что мне это надо, по-другому не мог, но продолжает строить из себя полицию нравов.

Хотя, по правде сказать, её плохое поведение сыграло мне на руку. Теперь Юлю с Маришкой к Зине силой не затащишь. Отчасти поэтому Юля с такой готовностью дала деньги не только на операцию, но и на реабилитацию, потому что боялась, что я захочу перевезти тётю к нам, и ей придётся за ней ухаживать и терпеть её выкрутасы. И Юля уже несколько раз предложила отправить тётю в специальный санаторий для реабилитации… Явно готова заплатить любые деньги, чтобы не сталкиваться с моей милой тётушкой и сплавить её подальше.

Думаю об этом и смеюсь.

Сидящая напротив девушка улыбается, подаётся вперёд, ближе ко мне . Явно хочет завести разговор.

Когда я езжу домой, снимаю обручальное кольцо, поэтому она думает, что я свободен. Красивая. Молодая, года двадцать три-четыре. Таким нравятся зрелые мужики, чтобы научили их всякому. У молодых парней опыта мало, и пока они набираются его с женщинами постарше, такие вот девушки тоже ищут обучения. И практики.

Усмехаюсь, подмигиваю ей, и она краснеет. Даже опускает глаза. Строит из себя скромницу. Думает, я не заметил, как она раздевала меня взглядом.

Никаких загадок, всё просто.

За мои спортивные годы я много таких девушек перепробовал, всех не упомнишь. Со временем они все слились в одно пятно. Это просто времяпровождение, ничего больше. Своего рода дополнительная тренировка.

А теперь как-то… вырос я что ли, наконец?

Вдруг ловлю себя на том, что сравниваю девчонку с Юлей, и она проигрывает.

Пф-ф-ф… Где же это слыхано, чтобы красивая, молодая и фигуристая проигрывала при сравнении с женщиной намного старше?!

Влюбился я, что ли?

Снова смеюсь. Ну да, как же, влюблюсь я… Во мне просто нет такого механизма, чтобы влюбляться. Не встроен, не установлен. Не унаследовал.

Отворачиваюсь от девчонки, и та как-то сразу грустнеет, опускает плечи. Такая печаль на лице, будто я ей что-то пообещал и тут же забыл. А я ведь и не обещал ничего. И не собирался.

Ничего, переживёт.

А мне с женой хватает «тренировок».

Опять это слово, жена. Как произнесу его, перед глазами появляется её задорная семейка… и Маришка… и сама Юля…

С Юлей интересно. Как-то не так, как с другими. Она не вешается мне на шею, не липнет. Не из тех, кто требует внимания, самодостаточная, умная, но при этом даёт понять, что я ей нужен. Интересен. Не как громкое имя в компании из-за прошлой славы, не как тело в постели. Просто… как я.

И мне это непривычно. Юля смеётся над моими шутками, не из вежливости, а по-настоящему, со светом в глазах. Спрашивает, что я думаю о каких-то, казалось бы, левых вещах. А я не привык, чтобы спрашивали.

Меня вообще редко слушали. Особенно когда разговор не про футбол, не про «мужские темы». А тут вдруг слушает, да ещё ждёт моего ответа. Словно он имеет вес. Это… сбивает с толку, но и тянет к ней.

Не понимаю, зачем это Юле. Не вижу в этом выгоды, никакого расчёта, и от этого становится тревожно. Потому что если человеку от тебя никакой пользы, никакой зависимости, значит, он рядом просто так. Потому что ты ему нравишься.

А такого у меня не было. Никогда.

И рядом с Юлей спокойно, как-то даже легче дышать. Не могу понять, почему, но Юля точно не притворяется. Ей-то зачем?

Завязывать надо с этими мыслями. Ни к чему хорошему они не приведут.

Тренер нас учил, что в жизни главное – компартментализация. Слово такое крутое, запомнилось сразу и навсегда.

Суть в нём простая, но мощная: нужно уметь делить всё, что у тебя внутри, на отсеки. Настоящие, жёсткие, с толстыми непробиваемыми стенами и надёжными замками.

Каждое чувство, каждая проблема – в свой отсек. И пусть себе лежит там, не лезет куда не надо.

Например, когда тренируешься, ничего другого для тебя не существует. Мир сжимается до размеров поля или зала, всё остальное отключается. Если кто-то тебя подставил, если баба изменила, тётка болеет или деньги ушли не туда – это всё убираешь, запираешь на ключ. На потом.

Эмоции – это шум, а шум сбивает прицел. Когда играешь, есть только одна игра, как в жизни, так и в спорте. Холодная голова, ясные глаза, чёткие движения.

Придёт время – откроешь другие отсеки, разберёшься. Но не смешивай, не распыляйся.

Так и живу.

После поезда трясусь на автобусе. Юля твердит, что надо ехать на машине, но я не хочу. Мне нужно хорошенько растрясти мысли на сельских ухабах перед тем, как зайти в мой второй дом. Второй отсек, как казал бы тренер.

Квартира на первом этаже. Дом обшарпанный снаружи, но планировка хорошая, и лес рядом. Воздух чистый.

Отпираю дверь, захожу в прихожую. Вдыхаю привычный, немного спёртый цветочный запах.

– Ваденька, это ты, любимый? – раздаётся из глубины квартиры.

Рая.

Моя Рая.

16

Вадим

Раньше я даже думать не мог об аварии, не то что говорить.

Всё внутри сжималось при одной мысли. Я тогда исчез со всех радаров, пропал без объяснений. Хотел, чтобы обо мне забыли. Чтобы оставили в покое и не смотрели на меня или, скорее, мимо меня, с бесконечным сочувствием и удушающей жалостью. Чтобы не напоминали о том, кем я был и кем уже никогда не стану.

Один день я был многообещающим форвардом. Восходящая звезда, подающая всевозможные надежды. Тренеры строили планы на годы вперёд, журналисты называли моё имя в каждом обзоре.

А потом раз – и всё.

Как будто на полной скорости, сотни километров в час – в кирпичную стену врезался.

Была звезда – и нет. В одну секунду. В аварии полетело всё: спина, бедро, колено… Как будто тело решило больше не быть моим союзником. Ему не понравились мои планы на жизнь, и оно вышло из игры.

Когда стало известно, что у меня за травмы, насколько серьёзные и какой прогноз в отношении футбола – начался обратный отсчёт. Три... два... один... тишина. Ни звонков, ни сообщений, ни упоминаний. Просто исчез. Для всех.

Как будто меня стёрли с картины прекрасного будущего, и я остался на вечной скамье тех, кто мог стать кем-то великим, но не получилось. Скамье снисходительной жалости.

Мне это, мягко говоря, не понравилось, поэтому я сам себя вычеркнул до конца. Снял со всех радаров. Кто я без славы, без формы, без игры? Никто. Пустое место.

А значит, меня вообще не будет, даже в списках тех, кто выздоравливает и, может, однажды станет помогать кому-то из тренеров или станет комментатором.

Нет уж! Если уходить, то полностью и безвозвратно.

Было плохо. Жутко.

Чудом выжил.

И то только потому, что нашлись люди, которые не дали окончательно утонуть.

Тётя Зина, конечно. Она сказала тогда, что ей судьбой велено нести меня на своём горбу. И ведь несла, черт возьми. Худая, упрямая, с нравоучениями, прочитанными голосом, как у ржавой пилы, но вынесла-таки меня на свет.

Но даже тогда я не жил.

Просто... выживал.

Каждый день как глоток воздуха через трубочку под водой. Живой, но еле-еле. Только за счёт Зины.

Ну и Раи, конечно. Моей Раи.

В школе мы с ней не расставались – день за днём, от звонка до звонка, до самого выпуска. Первые были друг у друга. Не скажу, что прям любовь. По крайней мере, не с моей стороны. Я по-настоящему любил только одно – футбол. Но с Раей мне нравилось. Легко было, просто. Спокойно. Как будто она всегда была рядом, как часть фона. Всё делала для меня, во всём помогала. Я знал, что на неё всегда можно опереться.

Бывало, девчонки куда-то собираются, и она с ними, но стоило мне на неё глянуть или позвать, так она остаётся со мной. Даже если без причины. Даже если после этого я уйду с друзьями, а она останется одна. Всё равно не жаловалась.

А началось всё банально – с домашки. Я учился нормально, без проблем, но в тот день забыл сделать какое-то задание. Рая подкинула мне листок с ответами в самый нужный момент, прямо под руку. Меня, конечно, всё равно отругали, за то, что не в тетради сделал домашку, но не больше. Так и познакомились. И как-то сразу пошло, закрутилось. Она влилась в мою жизнь без усилий, будто всегда там была. Сама взяла на себя мой график: тренировки, поездки, сборы. Общалась с тётей Зиной, они вдвоём следили, чтобы у меня был нормальный обед, чтобы костюм не был вонючим, чтобы кроссовки не развалились.