После развода. Живи без нас!

После развода. Живи без нас!

Глава

– Мамочка, а дядя Вадя будет мне хорошим папой? – спрашивает дочка во время венчания.

В первых рядах раздаются смешки.

– Конечно, малышка. Самым лучшим, – отвечаю с улыбкой.

– Дядя Вадя, а настоящие папы дарят детям красивые платья, возят на море и никогда не обманывают.

– Договорились, детка! – с готовностью обещает мой почти-муж.

***

Я доверила мужу самое дорогое, что у меня есть, – мою малышку и моё сердце.

А он играл нашими чувствами и жизнями, как будто они ничего не стоили.

Использовал нас ради другой женщины.

1

Юля

– Мамочка, а дядя Вадя будет мне хорошим папой? – Маришка вроде как шепчет, но так громко, что первых рядах церкви раздаются смешки.

Священник как раз готовился начать венчание, но делает паузу. Взгляд его мягкий, понимающий. Он считает детский вопрос достаточно важным, чтобы задержать начало обряда.

Я наклоняюсь к дочке, поправляю съехавшую на бок корону – блестящую, с выщербленным синим стразом на лбу. Маришка настояла на том, что это обязательная часть её наряда. «Раз ты сегодня королева, мама, то я буду принцессой. У меня должна быть корона». Я не стала спорить. Корона так корона. Пусть у моей малышки будет всё, о чём она мечтает. Включая доброго, любящего папу, которого я для неё нашла.

– Конечно, Вадим станет тебе самым лучшим папой.

Мариша смотрит на Вадима, её требовательный голубой взгляд эффективнее детектора лжи. Проверяет его на надёжность, не иначе. Вообще у моей малышки слишком взрослый взгляд. Иногда мне хочется от него спрятаться. Когда не знаю, что ответить. Когда не уверена сама.

В воздухе висит неподвижность, как будто время замерло, чтобы позволить нам разрешить запоздалый детский вопрос до начала венчания.

Вадим стоит прямо, немного напряжённо. На долю секунды он ловит мой взгляд, и я вижу на его лице выражение, которое не могу расшифровать. Оно исчезает быстро, как вспышка. Сомнение? Боль? Тень?

Он тут же улыбается, хотя и сдержанно.

А потом он опускается на одно колено перед моей малышкой и протягивает ей руку. Это так внезапно и искренне, что у меня перехватывает дыхание. В глазах Вадима неожиданная мягкость и решимость.

– Принцесса Марина, – говорит он торжественно, без усмешки, – я обещаю быть твоим верным подданным отныне и во веки веков. Я пока что не умею быть папой, но если ты меня научишь, то постараюсь тебя не разочаровать.

В этот момент в церкви словно стихает весь шум, слышны только лёгкий шёпот свечей и тихое дыхание собравшихся.

Маришка смотрит на протянутую руку Вадима, потом поднимает глаза на его лицо. Корона соскальзывает на лоб, но она не поправляет её. В её взгляде – смесь удивления и, может быть, осторожной надежды.

Вадим остаётся на одном колене, не спешит подняться, давая ей время принять его обещание. Я вижу на его лице искренность, и в то же время – нечто напряжённое, как будто за этой мягкостью скрывается борьба с самим собой. Или страх быть отвергнутым, провалить самую важную роль его жизни – роль отца. Пусть приёмного, однако, так как Марина не помнит своего биологического папу – моего первого мужа, погибшего, – Вадим будет единственным.

– Настоящие папы читают детям книги на ночь, возят на море, покупают красивые платья и… никогда не обманывают, – говорит дочка с долей вызова.

Вадим на секунду закрывает глаза, как будто всерьёз обдумывает выдвинутые требования, потом кивает.

– Договорились!

Я наклоняюсь, глажу дочку по голове и тихо улыбаюсь. Всё вокруг кажется чуть светлее, теплее. Но внутри меня лёгкое беспокойство, потому что эта клятва – начало чего-то важного и неизведанного.

Малышка осторожно кладёт руку на ладонь Вадима и оборачивается на меня, словно проверяя, правильно ли поступает. Я улыбаюсь ей в ответ, и она немного расслабляется.

Этот момент – тонкая ниточка между прошлым и будущим. Я знаю: дальше будет сложно. Но сейчас, в этом храме, с любимым мужчиной и моей дочкой, я хочу верить, что всё будет хорошо.

2

Юля

Ещё в школе Вадим выделялся.

Он был собранным, сдержанным, уверенным в себе – из тех редких парней, которые излучают внутреннюю силу, не нуждаясь в лишних словах.

Меня всегда привлекали такие – сдержанные, но надёжные, настоящие мужчины. Тогда, правда, мы были лишь одноклассниками. Просто знакомыми.

Вадим увлекался спортом, особенно футболом. Играл с азартом, как будто на поле решалась судьба мира. У него была девушка, Рая, из нашего же класса. Я помню её звонкий смех и как она всегда болела за него во время матчей.

Мы с Вадимом почти не общались – слишком разные компании, интересы и круги общения. Наши жизни тогда шли параллельно, не пересекаясь.

После окончания школы я пару раз ходила на встречи выпускников, но, если честно, вообще не помню, был ли там Вадим.

Мы жили, как планеты на разных орбитах, иногда видя друг друга мельком, но не сближаясь.

А потом однажды встретились в кафе. Неожиданно. Я три года как вдова, а Вадим до сих пор не женат. Столкнулись и не прошли мимо.

Казалось, это был обычный день. Случайная, ничего не значащая встреча. Но именно в такие моменты, когда ничто не предвещает перемен, жизнь порой вдруг резко меняет курс.

Я увидела Вадима и будто узнала заново. Мы заговорили, и с первого взгляда, с первого слова между нами словно что-то щёлкнуло. Вспыхнуло, ослепило, закружило. Не просто симпатия, а острая, почти подростковая влюблённость.

С первым мужем у нас всё развивалось постепенно: сначала дружба, потом – любовь. Всё было размеренно, логично. У нас был счастливый брак, и я тяжело переживала смерть мужа.

А с Вадимом... нас словно захлестнула волна, которая унесла прочь все страхи, сомнения и прошлое. Никогда не считала себя способной так внезапно и остро потерять голову.

Мы стали неразлучны почти с первого дня. Странно это признавать – нам обоим за сорок, но держимся друг за друга так, будто нам по восемнадцать. Как будто жизнь дала второй шанс, и мы не намерены его упустить.

И вот теперь стоим в церкви перед священником. Всего три месяца после встречи в кафе.

Конечно же, меня отговаривали – родные, друзья. Говорили, что не стоит торопиться, что отношения требуют времени, чтобы проверить чувства, присмотреться друг к другу и понять, насколько мы действительно подходим. Уверяли, что разумный подход – это не поддаваться первым эмоциям, а выждать, прислушаться к голосу разума.

Они наверняка правы. Но ведь есть вещи, которые невозможно измерить логикой или временем. Когда ты встречаешь «своего» человека, ты просто знаешь это. Это знание не требует доказательств – оно приходит изнутри, словно внутренний компас, указывающий единственно верное направление.

Так случилось и с Вадимом. С самого начала между нами установилась какая-то удивительная гармония. Мы не просто понимаем друг друга, а как будто живём на одной волне. Каждый шаг делаем душа в душу.

Но главное даже не это. Для меня лакмусовой бумажкой является моя дочка, Маришка. А она отнеслась к Вадиму со снисходительной симпатией. Снисходительной – потому что он оказался совершенным профаном в детских мультиках и фильмах, да и игр особенно не помнил. Однако учится он быстро и с энтузиазмом, а это главное. И к Марише относится внимательно. Не жалуется, если я не хочу оставлять её с няней и идти в ресторан, с удовольствием проводит время дома, с нами обеими. А главное – он хочет быть частью нашего быта. Называет нас «мои девочки». Покупает игры для нас троих. На днях притащил игровую приставку, так они с Мариной так заигрались, что было не понять, кто из них старше…

Вадим поставил детское автомобильное кресло в свою машину. У него в кармане всегда есть любимые конфеты моей малышки. Он купил ей костюмы всех Диснеевских принцесс…

Так что да, он будет хорошим папой для моей девочки.

3

Юля

Священник начинает обряд, когда Маришка снова дёргает меня за руку. Её глаза огромные, встревоженные.

– А дядя Вадя не исчезнет? – шепчет она. Наверняка думает про своего погибшего отца, которого совсем не помнит.

Я чувствую, как у меня внутри всё сжимается. Не от самих слов дочки, а от того, каким испуганным тоном она это говорит, какие глубокие вопросы задаёт. Мы обсуждали моё грядущее замужество несколько раз, но, видимо, Мариша только сейчас по-настоящему осознала, что это происходит на самом деле, и у неё возникли срочные вопросы.

Глажу её по спине, стараясь, чтобы рука не дрожала. Я не знаю, что ответить.

В груди, под рёбрами, будто что-то проваливается.

– Нет. Вадим не исчезнет, – успокаиваю, хотя не имею никакого права давать такие обещания. Все мы ходим под одним небом, и случиться может что угодно. – Тебе нечего бояться, моя хорошая. Ты для меня всегда на первом месте.

Мариша берёт меня за руку и сжимает изо всех сил. Это жест поддержки и единства.

– Тебя ещё что-нибудь беспокоит? – спрашиваю тихо.

– Нет, – мотает головой. – Я верю дяде Ваде.

Я киваю священнику, и он снова начинает обряд.

Хор поёт протяжно, мягко. Слова неразличимы – будто сливаются вместе, закручиваются в воздухе. Где-то потрескивает свеча. Тёплый воздух пахнет ладаном.

Слова батюшки звучат как будто издалека. Молитвы – ритмичные, певучие, красивые. Я слышу, как за спиной кто-то всхлипывает – мама, наверное. Или тётя Вадима.

Свечи обволакивают меня светом, как коконом. Ладан щекочет ноздри.

Великое таинство обряда заполняет меня благоговением. Слушая батюшку, одновременно произношу свою молитву о том, чтобы мой второй брак был счастливым. Для меня и для дочки. И для Вадима, конечно.

Чтобы мы стали семьёй.

Любуюсь суровым профилем Вадима, его мускулистым телом спортсмена…

Вдруг замечаю на его лице ту самую тень, которая насторожила меня ранее.

Секунда – и она исчезает.

Наверное, это моё воображение.

Хотя может и нет. Вадим не хотел венчаться в церкви и согласился только потому, что я настояла, и то с недовольством. Ему бы хватило простой росписи в ЗАГСе. Возможно, ему некомфортно здесь, но он согласился на венчание ради меня.

Батюшка благословляет нас, его руки скользят по воздуху, слова вплетаются в пространство.

Теперь мы муж и жена.

Люди начинают нас поздравлять, церковь наполняется шорохом, движением, тёплыми фразами. Со всех сторон тянутся руки – кто-то дарит цветы, кто-то обнимает, кто-то просто произносит слова, наполненные теплом. Всё перемешивается в светлую суету – вспышки камер мелькают, как звёзды. Кто-то громко смеётся, кто-то шепчет на ухо пожелания.

Мариночку кто-то берёт за руку, и она нехотя отходит.

В этот момент Вадим мягко наклоняется ко мне и целует в висок. Его прикосновение – тёплое, уверенное, словно якорь в океане эмоций, бушующих вокруг. Он заглядывает мне в глаза, и я вижу в его взгляде глубину и нежность.

– Ты в порядке? – спрашивает он, почти шёпотом, но в его голосе – забота, внимательность, и что-то ещё. Неуловимое, но очень важное.

Улыбаюсь ему всей душой.

– Да.

4

Юля

Полгода спустя

Сижу на балконе с чашкой чая – он уже почти остыл, но я не замечаю. Внизу, на аккуратной, вылизанной до блеска детской площадке, Мариша учится играть в футбол.

В этом дворе обычно тишина, стерильная и дорогая. Здесь дети не бегают как попало и в чём попало, обычно здесь всё по негласным правилам элитного комплекса. Дети чинно ходят по двору либо с няней, либо с охраной, либо под наблюдением камер и под бдительным взглядом матерей в солнцезащитных очках.

Мы с Маришей раньше тоже были такими, правильными.

А потом в нашей жизни появился Вадим. С ним к нам переехали фотографии и воспоминания его короткого, но такого яркого и многообещающего футбольного прошлого, которое резко оборвала травма. И тогда дочка загорелась футболом.

Сначала Вадим играл с Маришей один на один. Во дворе, где обычно слышен только шелест шин дорогих машин и вежливое «да, Иван Сергеевич» от охраны, они были единственным источником звука. В этом дворе никто не бегал, не кричал, не падал. Здесь это считалось почти неприличным.

Но день за днём, час за часом, к Вадиму с Маришей начали подходить – сначала осторожно, издалека. Один мальчик лет семи, в рубашке и лакированных туфлях вышел с мячом в руках, будто искал повод остаться. Девочка, которую няня пыталась увести, замерла на полпути и отказалась идти домой. Потом кто-то побежал за мячом. А дальше процесс уже было не остановить. Детский смех, шум, мяч, отскакивающий от бордюров, – всё это будто вырвалось наружу после долгой тишины. Вадим будто вернул то, чего здесь давно не было, – настоящее детство.

И вот он в футболке и спортивных шортах показывает Марише, как бить по мячу, как двигаться, не боясь испачкаться. Сначала она осторожничала, но Вадим умеет так поддержать, что она забывает бояться.

– Не бей мяч, как будто он из фарфора, Мариш! И не бойся, он не кусается! – говорит он с улыбкой.

И она бьёт. Смеётся. Падает – он поднимает. И снова мяч летит в сторону надувных ворот.

Я сижу, смотрю, и сердце моё не просто тает – оно будто оживает.

Вадим поворачивается к остальным детям.

– Кто на ворота? Только предупреждаю: Мариша у нас сегодня в ударе!

Смех поднимается над двором, как в обычном, «неэлитном» детстве.

За несколько месяцев Вадим сделал невозможное. Он не просто стал для Мариши настоящим отцом, а растопил лёд вокруг нашего холодного, вылизанного мира.

Ему когда-то прочили великое футбольное будущее. Контракты, сборную, огромную славу. Но травма поставила точку. Или, может, запятую, потому что сейчас он нужен здесь, в этом дворе, где играют в самый настоящий и важный футбол. Теперь он – центр двора. К нему сбегаются дети с разных подъездов, зовут "дядя Вадя", а кто и просто – "Вадим, посмотри, как я могу!". Он всех помнит по именам, всем даёт советы. И сам при этом выглядит счастливым.

Мариша ловит мяч и поворачивается к Вадиму, радостная, как никогда.

– Я забила! Видел?!

– Видел, чемпионка! – Он хлопает в ладоши так искренне, будто это финал Лиги чемпионов.

А я глотаю тёплый чай и понимаю: вот оно, настоящее. Не в ценах на машины, не в квадратных метрах, не в охране. А вот в этом моменте. В детском смехе. В моём муже.

Здесь не положено шуметь на балконах, но… Выйдя замуж за Вадима, я расслабилась и перестала волноваться о том, какие гадости скажут обо мне соседи, чей кошелёк больше, чем сердце. Аплодирую дочке стоя, праздную забитый гол.

Маришка поднимает голову и смотрит на меня счастливым, блестящим взглядом.

– Мама, Вадя научил меня забивать настоящий гол!

От «дядя Вадя» она постепенно перешла на просто «Вадя». На «папу» она пока что не решилась, кроме тех ситуаций, когда Вадима окружают соседские дети. Тогда она объявляет властным и непререкаемым тоном: «Отстаньте от него! Это мой папа!»

– Ты умничка, Мариша, но, к сожалению, Вадиму пора ехать, – говорю с грустью.

– Не-е-ет! – Дочка цепляется за его брючину.

– Не-е-ет! – вторит ей Вадим.

Смеюсь и качаю головой. Мне и самой не хочется расставаться с мужем, но я уже привыкла, что каждые третьи выходные он проводит у тёти, которая его вырастила.

5

Юля

Наши отношения с тётей Зиной не задались с самого начала, и чем дальше, тем яснее становилось: между нами не будет ни теплоты, ни даже минимального взаимопонимания. Я старалась… искренне пыталась найти к ней подход – не по обязанности, не из вежливости, а потому что мне действительно хотелось наладить контакт с женщиной, которая заменила Вадиму мать. Но увы, у меня не было ни малейшего шанса. Ни на расположение, ни даже на простую, человеческую вежливость.

Муж заранее предупредил, что у Зины характер, как у бензопилы – пилит всё без разбора и без остановки. Он посоветовал не тратить нервы и силы на попытки с ней подружиться, потому что всё равно не получится. Я, конечно, не послушалась. Думала – переборщил, преувеличивает. Самоуверенно решила, что у меня получится наладить контакт: с уважением, с терпением, по-доброму.

Как бы не так!

Старая карга – иначе её и не назовёшь – отвергла меня с первой встречи, причём сделала это демонстративно, грубо и с такой ядовитой прямотой, что я даже опешила. Ни на какие мои попытки разрядить обстановку она не реагировала. Более того, её холодное презрение распространилось и на Маришу. В глазах Зины мы обе «не те» – не та жена, не та семья, не тот круг, не то место жительства.

Надо отдать должное мужу – он сразу встал на мою сторону. Спокойно, без лишней драмы, вывел тётю Зину в коридор, чтобы поговорить с ней без свидетелей. После той беседы она перестала открыто на меня нападать. Больше не кричала, не язвила прилюдно, не пыталась довести меня до слёз.

Но тёплее от этого не стало.

Теперь она предпочитает молчаливую враждебность: смотрит исподлобья, будто прицеливается, и если и говорит что-то, то непременно с ехидцей. Порой кажется, что ей доставляет удовольствие само существование напряжённости между нами, как будто это её личная месть за что-то, о чём я даже не догадываюсь.

Или, возможно, догадываюсь…

Вадим не раз уверял меня, что проблема не во мне. Холод, неприязнь, обидные намёки и колкие взгляды – это не отражение моих поступков, а эхо прошлого его тёти, глубоко укоренившихся комплексов и неотпущенных обид.

У Зины своя история, полная боли, горечи и потерь. Жених бросил её буквально у алтаря – ушёл в последний момент, не объяснив ничего, просто исчез. Потом стало известно, что он уехал в город, чтобы жениться на богатой женщине. С тех пор слова «город» и «богатый» для Зины ассоциируются с предательством и потерей.

И это ещё не всё. Сестра Зины, мать Вадима, поступила так же – сбежала из родного дома от хорошего парня к крутому городскому. Последствия оказались трагическими: они с городским любовником погибли в автокатастрофе, и Зине пришлось взять на себя заботу о маленьком Вадиме. Он стал её обязанностью, её жизнью и единственным, что осталось от сестры. Зина вырастила его, вложила в него всё, что могла, и, наверное, надеялась, что он останется рядом, будет благодарен, будет продолжением её собственной жизни. А он тоже уехал – в тот самый город, который она всю жизнь ненавидела, и, как назло, женился на девушке из состоятельной семьи. На мне.

Я не могу винить Зину за прошлое. Я даже могу понять её обиду, уязвлённую гордость, её ощущение, что история снова повторяется – только теперь она не наблюдатель, а будто бы проигравшая в несуществующем состязании.

Но принять это как оправдание?

Нет. Это несправедливо. Я не разрушила её жизнь, не предавала её доверие, не заслужила ту неприязнь, с которой она на меня смотрит.

6

Юля

Жить в городе не преступление. Быть частью состоятельной семьи – не вина. А любить человека – это не вызов и не месть. Но для Зины всё это неотделимо от её собственных ран, и потому я в её глазах не личность, не родня, а символ всего плохого. И всего, что у неё отняли.

Это несправедливо. Ни для неё. Ни для меня.

Но я уважаю то, что Вадим не бросает пожилую и больную женщину, которая вырастила его как родного. И которая сама, между прочим, на время переезжала в ненавистный ей город, чтобы Вадим смог пойти в хорошую школу, где мы и учились вместе. Зина таскала его на футбол по нескольку раз в неделю, жила ради него, трудилась на двух работах…

А потом выпустила Вадима в мир и вернулась в родное село.

Я уважаю её за это, поэтому и пыталась наладить отношения. Искренне, по-человечески, без высокомерия или жалости.

Когда Зина приехала на нашу свадьбу, я увидела в этом шанс. Надеялась, что торжество, тепло семьи и общее счастье смогут хоть немного растопить лёд. Я старалась быть вежливой, внимательной, – делала всё, что могла. А в ответ не получила ни улыбки, ни тени доброжелательности, только холодное неодобрение происходящего.

Во время церковного обряда Зина плакала. Не от радости, а наоборот. Потом сказала, что Бог не должен нас благословлять.

Однако даже после этого я упорно продолжала стараться наладить отношения и поэтому решила навестить Зину в её селе. Думала, может, в привычной для неё обстановке ей будет проще раскрыться. Может, если не пытаться переломить её, а просто проявить участие – это что-то изменит.

О той поездке сейчас даже вспоминать тяжело. Внутри всё сжимается от смеси ужаса, брезгливости и страха, которую я тогда пережила.

Зина живёт на окраине села, в старом деревянном доме, словно застрявшем во времени. Ни туалета, ни водопровода. Воду она таскает из колодца, печь топит сама, живёт, как в позапрошлом веке. При этом не от бедности, а по убеждению. Сама так решила. Как будто в отказе от всех благ цивилизации она находит не только смысл, но и моральное превосходство. Эта бедность для неё – орден, доказательство силы, честности, независимости.

Хотя, при всём своём презрении к деньгам, она без колебаний берёт наши с Вадимом. И берёт немало: лечение, операции, реабилитация – всё оплачиваем мы. Со здоровьем у неё большие проблемы, а Вадим считает себя в неоплатном долгу. Я поддерживаю его во всём, но… не могу сказать, что мне легко помогать женщине, которая меня ненавидит.

Поездка к Зине в село состоялась вскоре после свадьбы, ещё до первой операции, и стала немалым испытанием для всех нас. Я чувствовала себя лишней в каждом углу дома. Вадим сразу предупредил Зину, что не потерпит оскорблений в мой адрес, и действительно, она не произнесла ни одного враждебного слова. Но в её взгляде было столько отторжения, столько невыносимой, почти животной неприязни, что я не могла прикоснуться к еде, которую она готовила. Не могла спать во враждебном доме, где стены хранят слишком много злобы и печали.

Но самым страшным было даже не это. С нами была Мариша. Маленькая, жизнерадостная, открытая всему хорошему. И я вдруг поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы этот ребёнок впитывал в себя хоть каплю той злости, что витала в воздухе.

После этой поездки мы с Вадимом приняли решение, которое стало для меня облегчением. Больше я к Зине не поеду. Не буду продолжать тщетные усилия завоевать её симпатию.

Теперь Вадим ездит к ней один. Он её племянник, он заботится о ней, как о матери, и я уважаю его за это. Но больше не стану подставлять лицо под невидимые удары.

Я сделала всё, что могла. Этого достаточно.

7

Юля

– Ма-ам… Скажи Ваде, чтобы он не уезжал к бабе Яге! – просит Маришка, заходя в квартиру.

– Марина! Я просила не называть так бабу Зину! – шиплю на дочку.

– Она и есть баба Яга, – усмехается Вадим, целуя меня в щёку по пути в спальню.

– Вот видишь, мам! Она точно баба Яга. У неё и клюка есть…

– Это потому что у бабы Зины больные ноги, поэтому ей трудно ходить…

– Нет! Ничего ей не трудно ходить! Ей нужна клюка, потому что она баба Яга! – как всегда заверяет меня дочка.

В этот раз я с ней не спорю. На самом деле Маришка права, Зина и есть баба Яга, и я очень надеюсь, что мы с дочкой никогда больше её не увидим. Но при этом уважаю то, что Вадим не оставляет тётю одну и с честью выполняет свой долг.

Только надеюсь, что лечение скоро сработает, и тогда Вадиму не придётся уезжать так часто.

Дочка уходит в свою комнату, а я захожу в спальню.

Вадим переодевается. Снимает шорты, и мой взгляд почти машинально скользит вниз – к его правому колену, где видны два широких, неровных шрама. Они всегда привлекают моё внимание. Не из-за своей формы или цвета, а из-за истории, которую несут. Следы неимоверной боли, физической и душевной, жутких разочарований и разрушенных жизненных планов.

– Это был самый впечатляющий футбол, который я когда-либо видела, – говорю, сдерживая улыбку. – Твои дворовые фанаты были просто в восторге.

Вадим фыркает – почти смех, но сдержанный, привычно сухой. Однако я знаю – ему нравится, когда дети вьются вокруг, когда кричат его имя, когда спорят, кто будет с ним в одной команде. Наш двор стал для него местом, где ожила его прошлая мечта.

Опускаюсь перед ним на колени и прижимаюсь губами к шрамам. Хочу действиями выразить то, что словами не всегда получается.

Это не только любовь. Это благодарность. За его терпение, за то, как он играет с Маришей и соседскими детьми, как меняет их жизнь к лучшему. За то, что остаётся добрым в мире, где доброта требует мужества.