Зов крови. Обречённые

Да, чувствовала. Мерзкое, унизительное притяжение. Волна тепла, растекающаяся по низу живота. Жажда прикоснуться, ощутить его кожу под пальцами, вдохнуть его запах. Я ненавидела себя за это.

— Это всего лишь инстинкт. Контролируй себя, как делаешь это всегда, — процедила я.

— Сейчас он сильнее, — дампир приблизился так, что между нами остались сантиметры, и его тело излучало жар. — Зверь признал тебя и теперь требует.

Его рука поднялась, почти коснулась моей щеки, и я отшатнулась, как от ожога.

— Не смей трогать меня! — вскрикнула, и к горлу подступил комок слез, которых я так боялась. — Ты не имеешь права прикасаться ко мне, после того как был с ней! Мне противно! Мне больно! Разве ты не видишь? Или тебе действительно наплевать?

Последняя фраза сорвалась шёпотом, полным отчаянной, детской надежды, что он всё же увидит. Поймёт.

Дамиан замер. Его лицо исказила внутренняя борьба. Серебро в глазах мерцало, то разгораясь, то затухая.

— Я… не хотел причинять тебе боль, — сказал он на удивление тихо, и в его тоне впервые за весь вечер не было ни капли высокомерия.

Была лишь усталость и смятение.

— Эта связь… она не только физическая. Она задевает то, что я давно похоронил, и это опасно. Для нас обоих. Оливия… она ничего не значит для меня. Это был лишь способ заглушить то, что терзает меня изнутри.

Сердце бешено колотилось в груди, потому что его слова обжигали и лечили одновременно. Это было признание, но какое-то уродливое и жестокое.

— И что дальше? — спросила я, и голос снова дрогнул. — Ты будешь приходить, чтобы утихомирить зверя, а потом возвращаться к своей обычной бесчувственной жизни? И я должна быть счастлива от такой перспективы?

— Нет! — он вдруг с силой ударил кулаком по стене рядом с моей головой, и я вздрогнула. — Ты не должна! Беги от меня, Танассия. Пока не поздно. Я принесу тебе только пепел и боль.

В этот момент в его глазах я увидела нутро не монстра и не холодного аристократа, а человека, потерянного и раненного. И это было невыносимо.

— А если я уже в пепле? — прошептала, и первая предательская слеза скатилась по щеке. — Если ты уже всё спалил?

Дамиан скривился, будто от удара. Его маска окончательно треснула, а взгляд стал голым, уязвимым, полным той же яростной отчаянной тоски, что пожирала и меня.

— Прости, — хрипло произнес мужчина, и это было сокрушённое, горькое признание своей вины. — Я не знаю, как быть…

И сопротивление Дамиана окончательно рухнуло после этих слов. Он наклонился и прижался лбом к моему плечу, не обнимая, а просто ища опоры. Дрожь пробежала по его телу.

— Ненавижу эту слабость, — прошипел он в ткань моей сорочки.

И всё моё решение дать отпор, моя ярость, моя гордость — рассыпались в прах, потому что я тоже ненавидела эту слабость. Ненавидела себя за то, что не могу оттолкнуть его. За то, что мои руки сами поднялись и легли на его спину, ощущая напряжение каждой мышцы под тонкой рубашкой.

Мы стояли так, два сломанных существа в лунном свете, в тишине, нарушаемой только нашим тяжёлым дыханием. Ненависть и жалость, отвращение и жажда — всё смешалось в клубок, который душил сильнее любой петли.

— Уйди, — повторила я уже без сил, уткнувшись лицом в его волосы, вдыхая его запах, который теперь будет преследовать меня в кошмарах и, чёрт возьми, в грёзах тоже. — Или останься. Но сделай выбор и не мучай больше нас обоих.

Дамиан поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах бушевала буря, но я знала, что какой бы выбор он ни сделал в эту ночь — он принесёт только новую боль. Но когда его губы, обжигающие и неумолимые, нашли мои в поцелуе, который был битвой, капитуляцией и проклятием одновременно, — я поняла, что выбор уже сделан.

И мы оба были обречены сгореть в этом огне.

Глава 13. Отдаваясь воле сердца

Дамиан

Выбор был сделан не разумом, холодным и расчетливым, что годами выстраивал стены вокруг моей души. И не под властным давлением зверя, чья темная песня теперь пульсировала в крови, настойчиво требуя обладания. Выбор был сделан сердцем — этим предательским, ранимым органом, которому я, наконец, устал противиться.

Когда наши губы встретились вновь, это уже не было поединком или битвой воли и дерзости. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Ее дыхание смешалось с моим, горячее и сладкое, с легким привкусом черного чая и чего-то неуловимого, что было присуще только ей одной. Ее пальцы, вцепившиеся в мои волосы на затылке, дрожали, но не от страха, а от нетерпения, от того же электрического напряжения, что разрывало меня изнутри.

Я чувствовал каждую точку нашего соприкосновения сквозь тонкую ткань одежды: упругость груди, прижавшейся к моей грудной клетке, мягкий изгиб живота, теплоту бедер, ищущих опору в моих. Но больше всего я слышал бешеный, лихорадочный стук ее сердца — быстрый живой барабанный бой, манивший моего внутреннего хищника и волновавший человека во мне до глубокой, сковывающей дрожи.

Мои руки, казалось, действовали сами по себе, и одним резким, но точным движением я сорвал с Танассии легкую льняную сорочку. Ткань с шелестом упала на пол, и я замер, позволив глазам, а потом и кончикам пальцев, изучить открывшуюся мне картину.

Ее кожа в лунном свете, лившемся из высокого окна, казалась фарфоровой, мерцающей перламутром. Я провел ладонью от ключицы до изгиба талии, и она вздохнула, выгнувшись навстречу.

Это было сродни погружению в живое пламя, которое не обжигало, а очищало. Кожа была гладкой, как отполированный пергамент древнего манускрипта, и горячей, как самое жаркое летнее солнце, хранящее тепло долгого дня.

Я последовал за движением своей руки губами, скользя по линии хрупкой ключицы, ощущая под языком ее вкус и вдыхая дурманящий, раскрывшийся по новому аромат ее тела — пряный, как распустившиеся ночью цветы, с горьковатыми нотами полыни и сладостью спелого персика.

— Дамиан… — мое имя на ее устах прозвучало, словно заклинание, привязывающее меня к этому моменту.

Танассия запрокинула голову, обнажив длинную, изящную линию шеи — уязвимую и бесконечно соблазнительную. И я, потеряв последние остатки контроля, прижался губами к тому месту, где под тонкой кожей стучала жила. Провел языком по чувствительной впадинке у самого уха. Девушка вскрикнула — короткий, резкий звук, который пронесся по всем моим нервным окончаниям, как электрический заряд, и заставил мое собственное тело содрогнуться в ответ.

Мои руки, уже знающие силу требовательного нетерпения, но теперь учащиеся нежности, обхватили тонкую, почти невесомую талию. Я поднял некромантку над полом, прижимая к себе так близко, что почти не оставалось воздуха между нами. Танассия обвила меня ногами, и ее бедра прижались к моим.

Несколько шагов до кровати, и мы повалились на прохладный, отливающий голубизной шелк простыни. Некромантка приняла мой вес без страха, лишь глубже впустив меня в объятия своих рук и взгляда.

В полумраке спальни, в таинственном свете луны и дрожащих тенях от тусклого ночника, ее тело казалось нереальным — скульптурой, высеченной из искренней страсти и дерзости.

Каждый изгиб, каждый плавный переход от бедра к талии, от талии к груди с темно-розовыми, набухшими от желания вершинами, будто был создан именно для моих рук и губ. Это было видение, и я боялся, что оно рассыплется, если я моргну.

Я сбросил с себя остатки одежды, и холодок воздуха мгновенно сменился жаром, когда ее покрытая испариной кожа соприкоснулась с моей, и это вызвало мелкую трепетную дрожь в наших организмах.

Происходящее стало жизненно важной необходимостью для нас обоих, но я чувствовал, как мышцы Танассии всё еще сковывал страх первого проникновения. Первого шага туда, откуда уже точно не будет возврата.

— Тесси, — прошептал я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым от сдерживаемого желания и нахлынувшей, внезапной и горькой, ответственности. — Прости меня… За всё. И если ты… если это слишком, если ты еще не готова, то… мы можем остановиться.

В этом моменте я был слаб и лжив, потому что не хотел останавливаться. Каждая клетка моего тела противилась этим словам, но они были необходимы. Обязательны. Потому что в глубине под толщей нарастающей страсти, всё еще плескалось и поднималось, как черный прилив, чувство вины за предательство, которое теперь зияло в моей душе темной бездной.

В ответ Танассия лишь прильнула ко мне еще ближе. Ее руки обвили мою шею, а ноги — бедра, и это откровенное, лишенное всякой стыдливости движение разрушило последние жалкие остатки моих сомнений.

— Я готова, — выдохнула она мне в губы. — Перестань уже думать о том, что сейчас уже не имеет значения.

И я перестал. Думать, анализировать, сомневаться. Остался только инстинкт, жажда и она.

Прелюдия была стремительной, неистовой, полной голодных, почти яростных прикосновений и жадных, исследующих поцелуев. Я ласкал грудь, сжимая ее ладонями, дразня языком и губами затвердевшие, чувствительные вершины, и дурел от того, как ее тело — юное, гибкое, охваченное огнем желания — выгибалось мне навстречу, предлагая себя без остатка.

Стоны Танассии, которые до этого момента были сдержанными, вырвались наружу громким криком, когда я осторожно прикусил затвердевший сосок зубами, даруя наслаждению легкий, будоражащий кровь, оттенок боли.

Проведя по плоскому животу ладонью, опустился ниже в сокровенную теплоту между ее стройных ног и обнаружил там обильную горячую влажность. Танассия вздрогнула всем телом, когда мои пальцы коснулись нежного бугорка, а затем скользнули по чувствительным складкам. Низкий, сдавленный стон, полный отчаяния и мольбы, едва не свел меня с ума, вырвав из груди ответный рык.

— Дамиан, пожалуйста… — сорвалось с ее губ, и это была уже не мольба, а отчаянный приказ, которому я уже не мог и не хотел сопротивляться.

Я поднялся над девушкой, удерживая свой вес на локтях, и наши взгляды встретились. В ее карих глазах, обычно таких насмешливых и острых, теперь плескалось море неподдельной животной страсти и абсолютного доверия.

Это доверие было страшнее любого обвинения, и я поцеловал некромантку, пытаясь передать в этом поцелуе всё — и извинение, и благодарность, и ту безумную, всепоглощающую тягу, что сводила меня с ума.

Медленно, преодолевая дрожь в собственных руках и коленях и чувствуя, как зверь внутри бьется в клетке ребер, требуя резкости, силы и обладания, я с тихим стоном вошел в желанное тело истинной. И мир мгновенно сузился до одной точки, до одного невыразимого, переполняющего нутро ощущения.

Танассия была невероятно тесной, обжигающе горячей, живой и податливой, и в то же время еще оказывающей слабое инстинктивное сопротивление. На миг мы оба замерли, прислушиваясь к новому, единому ритму — стуку наших сердец, звучавших теперь в унисон, и к нашему сбившемуся, общему дыханию.

Я видел, как глаза брюнетки расширились, и как в их глубине промелькнула тень острой, щемящей боли, заставившая девушку зажмуриться и всхлипнуть.

Мое сердце сжалось от сочувствия и злости на себя самого за то, что не смог облегчить для Танассии этот момент. Хотя, даже если бы я обладал способностью наводить морок, я не стал бы этого делать. Не только из-за своих принципов и убеждений, а потому, что не посмел бы осквернить магией то чистое и настоящее, что сейчас происходило между нами.

Я готов уже был отстраниться, но спустя мгновение, которое показалось мне вечностью, девушка открыла глаза, и в ее взгляде больше не было боли или тени сожаления. Там отображалась решимость, которую подтвердила пусть неуверенная, но изумленная улыбка.

Какое-то время я всё равно не двигался, сжимая в кулаках простынь по бокам от ее головы и снова сражаясь со зверем, который рвался вперед, требовал грубой силы, дикого темпа. Я же был натянутой струной, готовой лопнуть.

— Всё хорошо, — прошептала Танассия, и ее ладони, теплые и мягкие, легли на мои щеки, приподнимая голову и заставляя наши взгляды снова встретиться. — Я чувствую эту жажду, Дамиан. Чувствую ее в тебе. И во мне. Я готова ее утолить. Всю. Без остатка.

И это признание, произнесенное тихо, но с невероятной силой, разрушило последние преграды. И внутри, и снаружи.

Я начал двигаться. Сначала — медленно, почти невыносимо осторожно, вымеряя каждый миллиметр, следя за каждым ее вздохом, за каждой сменой выражения на прекрасном лице. Прислушивался к каждому звуку, исходящему из ее груди, стараясь причинить минимум дискомфорта, дать ей привыкнуть, принять меня.

И ее отзывчивое тело начало отвечать. Сначала неуверенно, робко подстраиваясь под ритм. Потом — смелее, активнее, с такой силой и доверием, что моя бережность начала таять, превращаясь в ту самую неистовую страсть, которая кипела у нас в крови, сметая всё на своем пути.

Ритм ускорился сам по себе, подчиняясь не моей воле, а чему-то древнему и могущественному. Наши движения стали идеально синхронными, отточенными, будто мы отрепетировали этот танец в тысяче прошлых жизней. Теперь в нем не было ведущего и ведомого. Вела та самая невыносимая, долго скрываемая и отрицаемая жажда, что оказалась сильнее страха, сильнее разума, сильнее прошлого.

Я чувствовал всё совершенно по иному, будто впервые оказался в постели с женщиной. Чувствовал, как ее ногти впиваются мне в спину, оставляя на коже полосы — отметины, которые я хотел бы носить всегда. Чувствовал, как ее ноги, сильные и гибкие, крепче сжимают мои бедра, притягивая меня ближе и требуя большего.

Ее стоны, сначала приглушенные, сдавленные губами, теперь лились свободно — хриплые, срывающиеся, низкие, и в них было мое имя, перемешанное с бессвязными, дикими мольбами и с проклятиями. Я приглушал их своими поцелуями, жадно исследуя ее тело — касался губами каждой родинки, каждого едва заметного шрама, впитывал запах ее кожи, усилившийся от повышения температуры воздуха в спальне.

Я опустил голову, прильнул губами к упругой груди, и Танассия выгнулась, вскрикнув, когда я взял сосок в рот, лаская его языком и слегка посасывая.

Моя свободная рука скользила по ее боку, ощущая трепет мышц под кожей, а потом опустилась ниже, добравшись до внутренней стороны бедра, нежной, как лепесток, и пылающей жаром.

Я хотел запомнить всё. Шелковистость кожи на сгибе локтя. Влажную прядь темных волос, прилипшую к виску. Искаженное наслаждением, прекрасное в своей искренности выражение ее лица…

Но, несмотря на это, где-то в глубине, под толщей сладкого безумия, всё еще пульсировала, как незаживающая рана, вина.

Я не должен был так поступать.

Я знал это.

Знало мое измученное сердце, знал мой проклятый, вечно анализирующий разум.

Но тело, прильнувшее к телу Танассии, разумом уже не управлялось. Оно слушало только древнюю, простую и всесильную песню желания и потребности. И я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. Я хотел утонуть в ней, сгореть в этом пламени, чтобы от меня не осталось и пепла для прежней, холодной жизни.

Инстинктивно движимый желанием дать и получить еще больше, я перевернул девушку на живот. Она подчинилась без слов, вдавив свое лицо в подушку и обнажив моему взгляду изгиб спины, упругие ягодицы, длинные ноги… Но потом некромантка повернула голову, встретив мой взгляд через плечо. По ее щеке, по узкой полоске кожи у виска, стекла одна-единственная, блестящая в лунном свете слезинка. Не от боли. От переполняющих, невыносимых чувств, в которых горечь прошлых обид еще не растворилась до конца в сладости настоящего.

Я наклонился и стер эту слезу губами, ощутив вместо соли сложный, горько-сладкий привкус ее эмоций. И я отчаянно захотел затопить эту горечь, сжечь ее в огне чистого, бездумного наслаждения.

Обняв ее сзади, одной рукой прижимая к себе за талию, я вошел в нее вновь, и ощущения теперь были иными, более глубокими и пронзительными. Танассия громко вскрикнула, уже открыто, без тени стыда, и ее ногти впились в ткань простыни. И тогда я почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг меня.

Скользнул рукой между ее ног и нащупал пальцами напряженный, невероятно чувствительный бугорок. Начал ласкать его — сначала круговыми, нежными движениями, потом быстрее, в такт нашим яростным, учащающимся толчкам.

Хватило всего пары минут, чтобы тело истинной сначала напряглось, как тетива лука, замерло на пике невыносимого напряжения, а потом сорвалось в бездну.

Танассия закричала, зарывшись лицом в подушку, и ее крик был приглушен тканью, но от этого не менее сильным, раздирающим. Потом она обернулась и заставила меня утонуть в бездонном темном озере ее глаз, где теперь плескалось чистое, абсолютное, слепящее наслаждение.

И, наблюдая, как она теряет контроль, как ее лицо искажается гримасой экстаза, я сам сорвался с края. Волна накрыла меня с такой сокрушительной силой, что я увидел не вспышки, а целые снопы белого огня перед глазами.

Я вскрикнул, не в силах сдержаться, прижавшись лбом к ее мокрой от пота спине и чувствуя, как все мое существо — и человек со своими муками, и монстр со своей жаждой — изливается в нее с мучительным облегчением. Это было падением и полетом одновременно. Гибелью и рождением.

Мы лежали, все так же сплетенные воедино и тяжело дыша, пока мир медленно и нехотя возвращался на место. Я чувствовал, как ее сердце колотится у меня под рукой, постепенно успокаиваясь.

Чувствовал на своей коже влагу — смесь ее слез, пота и моей собственной испарины. Слышал ее прерывистое, глубокое дыхание. Я не отпускал ее, боясь, что этот миг, это хрупкое перемирие между нашими мирами, рассыплется в прах, как только я разомкну объятия.

Танассия, наконец, повернулась ко мне, с трудом двигая ослабевшими конечностями. Я помог ей, уложив на бок лицом к себе. В ее глазах, уставших и сияющих, я увидел то же опустошенное благоговение, ту же ошеломленную нежность, что бушевала в моей собственной груди, прорываясь сквозь пласты вины и усталости. Девушка прикоснулась к моей щеке, и это прикосновение было неуверенным, но невероятно теплым и нежным.

Так мы и встретили рассвет — без слов, в тепле опустошенных тел, в густой, плотной тишине, насыщенной невысказанными обещаниями, непрощенными предательствами и отголосками только что пережитой бури.

Я ласкал любимую бессознательно, будто заклиная память тела. Проводил ладонью по ее плечу, по линии лопатки, по впадине на пояснице, по округлости бедра, снова и снова, пока ее дыхание не стало глубоким и ровным. Пока она, наконец, не заснула, обессиленная, доверчиво уткнувшись лицом в мое плечо, положив ладонь мне на грудь, прямо над сердцем.

Я же лежал, пока не в силах сомкнуть глаз и глядя, как первый робкий луч утреннего солнца пробивается сквозь щель в шторах и ложится на ее ресницы. На ее спокойные, умиротворенные черты. И понимал с леденящей душу ясностью, что все изменилось. Безвозвратно. Навсегда.

Я пересек черту, за которой не было пути назад. Цена этого рассвета, этой ночи и этого выбора сердца будет страшной. Она придет в виде гнева Мортазарта, негодования Ордена, презрения Оливии, и ужаса в глазах самой Танассии, когда она осознает всю тяжесть совершённой ею ошибки. Цена будет кровью, болью и, возможно, вечной потерей.

Но сейчас в этой тишине с ее теплым и ровным дыханием на моей коже… я был готов заплатить любую цену.

Глава 14. Следы рассвета на его коже

Танассия

Сознание возвращалось ко мне медленно, как прилив — сначала легкая рябь, а потом волна, смывшая последние остатки сна.

Тепло. Живое, всеобъемлющее. Оно шло от мощной линии его тела, плотно прижатого ко мне сзади. Его бедра были так близко к моим, что я чувствовала даже во сне остаточное, смутное воспоминание его формы внутри меня.

Рука — широкая ладонь, длинные, изящные пальцы — лежала не на животе, а ниже, и кончики пальцев едва касались самого чувствительного места на моем теле.

Другой рукой Дамиан сжимал мою грудь, его большой палец лежал прямо на соске, который затвердел даже под его спящим, неподвижным прикосновением.

Дыхание дампира было ровным, глубоким, горячим в моих волосах. Каждый выдох — медленный, влажный выброс воздуха на мою шею, заставляющий кожу покрываться мурашками.

Я не открывала глаз, потому что боялась, что всё это лишь мираж, хрустальный сон, который разлетится. Боялась повернуться и увидеть в его взгляде холод. Но тело… оно помнило всё до мельчайших подробностей.

Помнило, как его ладонь скользнула тогда между моих ног, когда я лежала на животе, и его пальцы не просто коснулись, а буквально втерлись в нежный, опухший от желания бугорок, в то время как он сам мощно входил в меня сзади.

Помнило, как я кричала в подушку, а он, наклонившись, зажимал мои крики своим ртом, прикусывая нижнюю губу, и шептал хрипло: «Громче, Тесси… Громче…».

Помнило, как до этого, когда я лежала на спине, а он стоял на коленях между моих широко раздвинутых ног и не просто целовал внутреннюю поверхность моих бедер, а вкушал ее, медленно, целенаправленно ведя языком от колена к самому центру, а потом…

Потом его невероятно горячий язык заменил пальцы, и мир перевернулся. Я вцепилась сначала в простынь, потом в его волосы, задыхаясь, а он держал мои бедра, не давая сомкнуть их, и продолжал, пока я не разрыдалась от переизбытка эмоций. Я не умоляла остановиться и не просила больше в одном и том же прерывающемся бессвязном шепоте.

От этих воспоминаний всё внутри сжалось в тугой, горячий узел. Я непроизвольно придвинулась к Дамиану еще ближе и ощутила, как его естество моментально откликнулось на мое движение твердостью.

Дампир издал сонный стон, и его рука на моей груди ожила. Большой палец провел по соску круговым, ленивым движением, а затем надавил чуть сильнее, чем было нужно. Я вздрогнула, и мужчина, все еще спя, притянул меня ближе, так, что я почувствовала каждую выпуклость его мускулистого пресса у себя на спине.

Ладонь на моем бедре сдвинулась на сантиметр выше, и я замерла. Дамиан еще не проснулся, но его действие уже казалось осознанным. Пальцы скользнули вниз, едва касаясь самого сокровенного места, но, не входя, а просто рисуя линию, от которой всё мое тело вспыхнуло огнём, и я, глубоко и надрывно вдохнув, открыла глаза.

Свет в комнате из-за прикрытых ставней казался золотисто-серым и тусклым. Всё вокруг теперь выглядело иначе, нереально…

Я тихонечко отстранилась и повернулась на спину, чтобы убедиться, что сама не нахожусь в одном из своих самых трепетных и запретных сновидений.

Дамиан действительно был рядом и выглядел он таким безмятежным…

Мой взгляд с его лица переместился на торс, а потом на то, что было ниже. Под тонкой простыней просматривался силуэт возбуждённой мужской плоти.

Память услужливо напомнила его вид при лунном свете: длинный, ровный, с темным, аккуратным завитком волос у основания и каплей влаги на конце, которую я, повинуясь неудержимому порыву, слизала, услышав сдавленный, невероятно интимный стон. Тогда пальцы дампира впились мне в волосы, но, не отталкивая, а прижимая к себе и проникая глубже.

Мысль о том, что было «до», ударила как ножом. Наши яростные споры... Его ледяные взгляды...

Эта ночь была слишком совершенной, чтобы быть правдой. Она была побегом. Вспышкой. И она должна была закончиться.

Попыталась осторожно отодвинуться, но рука дампира протестующе сжала мою грудь, а пальцы между ног перестали ласкать и вошли в меня — сразу два, легко, ведь я была до неприличия влажной даже после сна.

Я ахнула от неожиданности, и тогда глаза Дамиана распахнулись, но в них не было дезориентации, а только мгновенная темная осознанность. Мужчина смотрел на меня, а его пальцы внутри медленно, сокрушительно провернулись, умело нащупывая самую чувствительную точку.

— Ты уже проснулась, — произнёс еще сиплым после сна голосом. — И уже готова. Почему же ты пытаешься сбежать?

Я не смогла ответить, а лишь разочарованно всхлипнула, когда Дамиан вынул из меня пальцы, и я почувствовала на их месте пустоту. В то же мгновение мужчина оказался сверху, нависнув надо мной словно оголодавший коршун.

Его взгляд с моего лица переместился на грудь, затем на живот, а потом опустился туда, куда он только что проникал. Дампир был голоден, и он жаждал не крови. А я…

— Нет, — прошептал он в ответ на мой беззвучный протест. — Никаких разговоров сейчас. Только это.

Дамиан наклонился и взял мой сосок в рот, не лаская, а будто поглощая его. Зубы защелкнулись вокруг нежной плоти, язык яростно заработал, а его бедра раздвинули мои колени.

Дампир вошел в меня одним резким, глубоким толчком, заполнив до предела. Мы оба закричали — он хрипло, я — высоко и надрывно. Не было медлительности, нежности утра. Была только ярость желания, обоюдная, отчаянная, как будто мы пытались вбить друг в друга память о себе через боль и наслаждение.