Зов крови. Обречённые

Моя гордая поза начинала утомлять даже меня саму. Под ней копилось что-то невыразимое: тоска по просторам полей, по запаху мокрой земли и тлена склепов, по… нормальности в моем понимании.

Именно поэтому сегодня я, не сказав никому ни слова, повернула не к знакомым дубовым дверям библиотеки, а к выходу, ведущему в сад. Сердце заколотилось глупо и робко, когда я нажала на железную скобу. Я ждала окрика, запрета, но его не последовало.

Что ж…

Сад оказался не ухоженным парком, а чем-то диковатым, полузаброшенным. Подстриженные когда-то кусты бузины и боярышника буйно разрослись, тропинки были усыпаны прошлогодней листвой и первыми робкими ростками подснежников. Воздух пах сыростью, прелой листвой и чем-то цветущим где-то в глубине. Это был запах свободы, хоть и ограниченной каменной стеной по периметру. Я глубоко вдохнула, впервые за долгое время почувствовав, как плечи сами собой расправляются.

Вечер сгущался быстро, окрашивая небо в сиреневые тона. Я уже собиралась вернуться, когда услышала лязг тяжелого замка и скрип открывающейся калитки где-то в стороне. А потом из-за живой изгороди выбежали… существа.

Я замерла, леденящий ужас сковал ноги. Это были псы, но такие, каких я видела лишь в кошмарах или на иллюстрациях к трактатам о запрещенных экспериментах.

Костлявые, с обвислой кожей странного сизого оттенка, сквозь которую в некоторых местах проглядывали ребра и сухожилия. Их глаза мерцали тусклым желтым светом, как гнилушки, а пасти были усеяны рядами длинных, игловидных зубов. Некромантские твари. Чудовища.

Они остановились, и шесть пар светящихся глаз уставились на меня. Спустя пару мгновений существа зарычали, низко, вибрирующе, и медленно, расходясь полукругом, пошли на меня. Инстинкт кричал бежать, но ноги будто стали ватными. Я лишь судорожно сжала кулаки, готовясь… к чему? У меня не было жезла, не было компонентов.

Но потом самый крупный пес с разорванным ухом принюхался, и вдруг его рычание оборвалось. Он склонил свою уродливую голову, подошел ближе и… ткнулся холодным, влажным носом мне в ладонь. Я вздрогнула от неожиданности.

Другие псы последовали его примеру. Их грозные хвосты, больше похожие на позвоночники с клочьями шерсти, вдруг задвигались — неуклюже, костляво, но явно дружелюбно. Они обнюхивали меня, тыкались мордами в колени, и в их светящихся глазах не было ни злобы, ни голода. Было… признание.

Что-то внутри меня дрогнуло и болезненно сжалось. Тепло пролилось в душу, такое неожиданное и щемящее, что к горлу подступил ком. Эти уродцы, порождения темной магии, поняли меня и приняли, как свою. А я… я вспомнила Краксуса и ласковую ласочку, которую носила за пазухой во время долгих часов изучения свитков. Они остались там, в доме Мортазарта. Брошенные. Позабытые ли?

Тоска нахлынула такой острой волной, что у меня закружилась голова. Вся моя бравада, все высокомерные речи рассыпались в прах. Я была просто девчонкой, которая скучала по дому и по своим питомцам.

Всякая охота практиковаться в магии, даже просто думать о ней, пропала, и я бесцельно побрела по тропинке дальше, а псы лениво потрусили за мной, поскуливая и тычась в руки, будто успокаивая и прося ласки.

И тут в сад ворвался Дамиан.

Он появился так стремительно, что казалось, не бежал, а материализовался из сгущающихся сумерек. Он был без плаща, рубашка расстегнута на груди, волосы в беспорядке. Его лицо… На нем был написан такой явный, не прикрытый никакой маской испуг, что у меня перехватило дыхание. Дампир смотрел на меня, потом на псов, снова на меня. Его взгляд метнулся к моим рукам, ногам, будто ища раны и разрывы.

А потом мужчина увидел, что псы виляют хвостами, потираясь мордами о мои ноги. И всё. Испуг испарился, словно его и не было. Как по волшебству, его черты застыли в привычной ледяной маске. Он выпрямился, сгладил рукой волосы. Дышал всё еще часто, но теперь это выглядело как раздражение, а не заботливая паника.

— Тебя предупреждали, что по вечерам во дворе небезопасно? — его голос прозвучал резко, но без той животной хрипоты, что была в первую ночь. Был лишь холодный, надменный укор.

Мой щит, пошатнувшийся было, мгновенно встал на место, закаленный новым приступом злости. От его страха за меня стало тепло и странно, а от этой внезапной холодности — горько и обидно.

— Предупреждали? — парировала я, гладя крупного пса по костлявой холке. — Меня вообще мало о чем здесь предупреждают. Думала, тут хотя бы сад безопасен. Оказалось, опасны только его хозяева.

Дампир фыркнул, сделав шаг ближе. Псы насторожились, но, почуяв отсутствие угрозы от него или уловив что-то еще, что было между нами, лишь внимательно наблюдали.

— Хозяева, — повторил он, и в его глазах мелькнул знакомый огонек — не звериного, а чисто человеческого раздражения. — А ты, значит, эксперт по безопасности? Та, что едва не сломала шею на библиотечной лестнице?

— Лучше быть неуклюжей, чем… чем паникером, влетающим в сад как угорелый при виде собственных псов, — выпалила, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мы стояли так близко, что я видела, как дрогнула тонкая кожица у его глаза.

— Паникером? — повысил голос на полтона, и это было почти что возмущение. — Эти «псы», как ты их мило называешь, могут разорвать любого. Их создавал не садовник для забавы!

— И что? Они явно умнее некоторых, — я не отводила взгляда, чувствуя, как воздух между нами снова заискрил, зарядился особой энергией, когда каждое слово и укол, и притяжение. — Они сразу поняли, что я не угроза. А ты…

— А я что? — перебил он, сделав еще шаг.

Теперь нас разделяло меньше метра. Я чувствовала исходящий от него холодок или это был жар, замаскированный под холод? Слышала его ровное, нарочито спокойное дыхание.

— Я должен был спокойно наблюдать, как моя… гостья становится ужином для некро-доберманов?

— Твоя «гостья» уже научилась за себя постоять! — я выпрямилась, подняв подбородок.

Его взгляд скользнул по линии моей шеи, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Или ты думаешь, все девушки беспомощны и ждут, когда сильный мужчина примчится их спасать? — добавила, стараясь выровнять сбившееся напрочь дыхание.

Дамиан на мое высказывание лишь усмехнулся. Сухо и беззвучно.

— Сильный мужчина… — произнес он, и в его голосе вдруг прозвучала усталая горечь, которая задела меня сильнее любой насмешки. — Да, именно так. Спасатель дам. Отличная роль.

Дампир неожиданно протянул руку, будто чтобы отодвинуть ветку у меня за спиной. Его пальцы не коснулись, но прошли так близко от щеки, что я ощутила движение воздуха. И мы оба вздрогнули. Я — от внезапного электрического разряда, пробежавшего по коже, а дампир резко отдернул руку, будто обжегшись, и его маска на мгновение дрогнула, обнажив ту самую мучительную внутреннюю борьбу, которую я видела раньше. В его глазах вспыхнуло знакомое серебристое пламя и тут же погасло, задавленное силой воли.

Мы стояли, глядя друг на друга, оба выведенные из равновесия этим случайным, несостоявшимся касанием. Словесная перепалка замерла на самом интересном месте, сменившись тягостным, густым молчанием, в котором было слишком много всего: и злость, и вызов, и это чертово притяжение, которое висело между нами толще вечернего тумана.

Наше уединение нарушил скрип гравия под тяжелыми шагами. Из-за поворота показался домоправитель, старый и мрачный, как сама усадьба. Он почтительно склонил голову перед Дамианом, стараясь не смотреть на меня. Привычное дело…

— Владыка, прошу прощения за беспокойство, — его голос был глухим и бесцветным, как обычно. — Прибыл экипаж. Из столицы. С госпожой Оливией.

И произошло нечто странное. Всё напряжение, вся колючая энергия, что висела между нами, мгновенно испарилась.

Поза Дамиана изменилась — спина стала прямее, плечи расправились. Но самое главное — его лицо. Ледяная маска не просто вернулась. Она ожила. В уголках его губ дрогнула не то чтобы улыбка, а тень чего-то ожидаемого и приятного. В глазах, только что пылавших то ли гневом, то ли чем-то иным, вспыхнул холодный, но живой интерес. Оживление. Почти… тепло.

— Оливия? Уже? — произнес мужчина, и в его голосе прозвучала непривычная легкость, похожая на предвкушение. — Прекрасно. Проводи гостью внутрь, я буду ждать ее в кабинете.

Дамиан кивнул домоправителю, и тот удалился, а потом дампир повернулся ко мне, и его взгляд снова стал отстраненным, хозяйским.

— Тебе лучше пойти в свои покои, — сказал он бегло, уже мысленно находясь где-то далеко от этого сада и от меня. — Вечером прохладно.

И он ушел. Быстро, целеустремленно, не оглядываясь.

А я осталась стоять среди дружелюбно поскуливающих псов, но внутри у меня все перевернулось. Госпожа Оливия. Кто она? Откуда? И почему одно лишь ее имя способно стереть с его лица все следы нашей перепалки, нашей… чего бы то ни было?

И тогда, остро и несправедливо, ударила не просто обида или досада. Это был удар чего-то жгучего, впивающегося прямо в сердце.

Ревность…

Глупая, бесправная, унизительная. Она пронзила меня, как раскаленная игла, и тут же, по той самой треклятой истинной связи, рванулась от меня туда, к нему, уходящему к какой-то Оливии.

Я почувствовала, как где-то вдали, уже на пороге дома, он слегка замедлил шаг, будто споткнувшись о невидимую преграду, но так и не обернулся.

Псы тревожно заскулили, тычась мордами в мои сжатые в кулаки ладони, но их тепло больше не помогало. В саду резко стемнело, и стало очень, очень одиноко.

Глава 11. Бегство в чужие объятия

Дамиан

Соленый привкус ярости все еще жёг мне горло, когда я покинул сад. Каждый шаг по мраморным плитам коридора отдавался в висках глухим стуком.

Эта… девица!

Танассия.

Ее имя обжигало изнутри сильнее проклятия. Я готов был разорвать её на части за эту дерзкую выходку! За наглый, спокойный взгляд, когда вокруг было столько опасностей, которых она, глупая, даже не осознавала.

Но первый мой порыв, животный и неконтролируемый, был иным — схватить, вцепиться, прижать так сильно к себе, чтобы на её дерзкой улыбке наконец появилась трещина страха.

Страха за себя, черт возьми!

Чтобы она поняла, что её жизнь теперь — моя ответственность, мой крест и моё проклятье.

Но я сдержался. Волевым усилием, каким подавляют бунтующий вампирский голод. Воспитанием. Дисциплиной. И маской безразличного ко всему аристократа, намертво приросшей к лицу.

Что случилось с псами? Эти твари из самых мрачных глубин преисподней вели себя как прирученные болонки. В этом виноват Дрейвен, конечно, с его вечной тягой к сомнительным экспериментам и ненадёжным поставщикам. Мысль о младшем брате добавила новой досады в кипящий внутри котёл.

А потом был её голос. Её слова. И это почти что касание, от которого всё существо вздрогнуло, будто меня хлестнули кнутом из чистого напряжения.

Даже под действием зелья, притупляющего истинную связь, оно отозвалось во мне низким, болезненным гулом.

Воспоминания нахлынули грязной волной: академия и эта девчонка… юная и уже невыносимая, в этом дурацком, не по уставу кожаном платье вместо формы. Её вызывающий взгляд. Её вопросы, ставившие под сомнение всё, от магических аксиом до авторитета преподавателей. Она бесила меня тогда. Бесит и сейчас. И эта связь… Тьма, за что? За какой грех?

Появление Оливии было спасительным якорем, брошенным в бушующее море этих мыслей. Чёткий, понятный, красивый отвлекающий манёвр. Её экипаж, подъехавший ко входу как по волшебству, её имя, доложенное слугой, — всё это было вовремя. Слишком вовремя. И ожидаемо, ведь эта дампирша всегда умела появляться в нужный момент.

Я направился в кабинет, ощущая, как зелье медленно, но верно начинает терять силу. Край обсидианового стола был холодным под ладонями, когда я ждал, опершись на него.

Нужно было успеть.

Пока истинная связь ещё глухо заперта где-то на задворках сознания, а не рвётся наружу огненным вихрем.

Дверь открылась без стука, и так в чужом доме могла войти только она — дочь одного из старейшин Совета, привыкшая пользоваться своим высоким статусом всегда и везде.

— Дамиан, — её голос, низкий, бархатный, прокатился по комнате, смывая остатки напряжения. — Мне сказали, что ты вернулся, но я не поверила, вот и решила взглянуть собственными глазами на того, кто стал почти призраком.

Оливия. Эффектная и безупречная. Жемчужно-белые волосы, уложенные в сложную, но не лишённую дерзости причёску, подчеркивали белизну её шеи и холодную, почти фарфоровую кожу. Платье из тёмно-синего бархата облегало формы, о которых я хорошо помнил. В её тёмно-синих глазах светились знакомые огни — интерес, вызов, обещание.

— Оливия, — я кивнул, не двигаясь с места. — Твои источники, как всегда, оперативны.

Она усмехнулась, приближаясь. Её аромат — ночные фиалки, холодный металл и дорогая пудра — вытеснил из сознания запах ночного сада и диких трав, который почему-то запомнился.

— Обеспокоенная душа всегда начеку, — она остановилась в шаге, изучая меня. — Ты выглядишь… напряжённым. Проблемы с новым приобретением?

Укол был точным и болезненным. Она знала. Конечно, знала. Сети её осведомителей покрывали весь высший свет, включая самые тёмные его уголки.

— Дела, — отрезал я, не желая вдаваться в подробности. Мысль о Танассии здесь, в этом святилище порядка и контроля, казалась кощунственной.

Оливия не стала настаивать, потому что приехала сюда явно не для того, чтобы тратить время на пустую болтовню. Блондинка сделала ещё шаг, и теперь между нами не было ничего, кроме плотного, наэлектризованного воздуха. Её взгляд скользнул по моим губам, потом вернулся к глазам.

— Может, я помогу… расслабиться? — предложила, и в её голосе зазвучали знакомые, манящие ноты.

Зелье ещё действовало и приглушало связь, но не могло заглушить голую простую потребность забыться. Утвердиться. Доказать самому себе, что я всё ещё хозяин своего тела и своих желаний.

Я не ответил. Ответом было моё движение — резкое, стремительное. Схватив дампиршу за талию, притянул ее к себе. Не было нежности, не было прелюдий. Только грубая, отчаянная сила. Мой рот нашел её губы в жёстком, почти болезненном поцелуе, и любовница ответила с готовностью, впиваясь пальцами в мои плечи. Ее тело мгновенно отозвалось на зов инстинктов, прижимаясь и требуя большего.

То, что это было бегство, я осознавал с первой секунды. Бегство от карих глаз, полных дерзкого вызова, в синие, полные знакомой страсти. От непредсказуемости к отточенному, выверенному годами ритуалу.

Одежда оказалась досадной преградой. Бархат, шелк, кожа — всё полетело на пол под тихий звук рвущихся швов и короткий, одобрительный смешок Оливии. Стол опрокинулся с глухим стуком, книги и пергаменты рассыпались по ковру. Нас не волновало ничего. Только жадные руки, жар кожи, прерывистое дыхание.

Я вошел в тело дампирши страстно и отчаянно, будто пытаясь ухватиться за этот момент, как за последнюю соломинку перед падением в пропасть.

Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый ее стон должны были выжечь из памяти другое лицо, другой голос. Я впивался губами в жемчужную шею, чувствуя под языком резкий пульс, но не кусая. Не смея. Даже в этом была предательская мысль: «а та ли это кровь, что должна пьянить меня»?

Оливия была великолепна. Отзывчива, изобретательна и привычно требовательна. Острые ногти впивались мне в спину, а ее шепот был грязным и обещающим. Но чем яростнее я пытался погрузиться в это наслаждение, тем явственнее сквозь него проступала душевная боль, острая, как лезвие.

Совесть. Проклятая, нелепая совесть, о которой я думал, что давно похоронил её, восстала из пепла. Она шептала, что это — предательство. Не по отношению к Оливии. Нет. А по отношению к той самой девчонке, которая сидела, наверное, сейчас в своей комнате и продолжала меня бесить.

Предательство самого факта этой проклятой связи. И ещё более громко совесть шептала о том, что я — трус. Что вместо того чтобы разобраться в этом хаосе, я прячусь в объятиях давней любовницы, как мальчишка.

Ярость на себя подливала масла в огонь. Я стал еще грубее, еще беспощаднее вколачиваться в податливое тело, пытаясь заглушить внутренний голос физической болью или пиком наслаждения. Оливия что-то воскликнула — от удивления или одобрения, я уже не различал. Мир сузился до точки боли и наслаждения, стыда и животной похоти.

Когда всё закончилось, в кабинете повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием. Я лежал, глядя в темноту высокого потолка и чувствуя, как холодный воздух касается разгоряченной кожи.

Удовлетворение? Было. Физическое, глухое, усталое. Но за ним тут же, не скрываясь, выползала пустота и жгучее, ядовитое самоотвращение.

Оливия приподнялась на локте, её белые волосы волной спадали на плечо. Она смотрела на меня с задумчивой, оценивающей улыбкой.

— Определённо, в Недрах тебе было нечем заняться, кроме как копить энергию, — проворковала она, проводя пальцем по моей груди.

Я не ответил. Вкус её поцелуя на губах казался теперь приторным и чужим. Сквозь ослабевающую пелену зелья, где-то в самой глубине, я почувствовал слабый, далёкий укол — будто иглой ткнули прямо в сердце. Это была не боль. Это было… обидное беспокойство. Чуждое, настойчивое, идущее не от меня.

Танассия.

Я резко сел, отстраняясь от Оливии. Истинная связь, как хищный зверь, сорвавшийся с цепи, затопила меня обратно, и вместе с ней вернулось всё — ярость, раздражение, тревога и то самое невыносимое, необъяснимое влечение. Зверь внутри меня тряс мордой, прогоняя остатки забвения и обещая скорую расплату за предательство.

— Дамиан? — в голосе Оливии прозвучала лёгкая обида и недоумение.

— Тебе нужно уходить, — прозвучало резче, чем я планировал, но сейчас было не до любезностей.

Я встал, отыскивая на полу элементы своей одежды. Тело, секунду назад такое послушное и удовлетворённое, теперь было просто оболочкой, полной отвращения и странной, ноющей вины.

Оливия тоже поднялась, но сделала это медленно, с холодным достоинством дракона, которого потревожили.

— Как грубо, — заметила она, уже наполняя голос привычной язвительной небрежностью. — Неужто я так тебя разочаровала?

— Дела, Оливия, — повторил я, не желая выслушивать какие-то упреки в свой адрес. — Благодарю за… визит.

И она поняла, что дверь, которая только что была распахнута, снова захлопнулась. Возможно, навсегда. В её глазах мелькнуло что-то острое — обида, гнев, расчёт, но она лишь кивнула, собирая своё разорванное платье с видом королевы, подбирающей случайно уроненные регалии.

— Всегда рада помочь, — бросила она на прощание у двери. — Передавай привет своей… проблеме.

Дверь захлопнулась, и я остался один среди хаоса, который мы устроили. Запах ночных фиалок и похоти витал в воздухе, смешиваясь с запахом старой бумаги и воска. И сквозь него, всё явственнее, пробивался другой — призрачный, навязчивый запах ночных трав, тлена и шёлка.

Я подошёл к окну, сжав пальцы в кулаки. Бегство не удалось. Оно лишь сделало ловушку, в которой я оказался, ещё теснее. А где-то в другом крыле этого проклятого поместья спала или не спала девчонка, из-за которой всё это началось. И связь между нами, теперь уже ясная и неумолимая, тянулась, как раскалённая нить, напоминая, что от себя не убежишь.

Особенно когда твоё «я» навсегда привязано к кому-то другому.

Глава 12. Пеплом по сердцу

Танассия

Возвращалась я в свою комнату будто по дну холодного моря. Каждый шаг давался с трудом, в ушах стоял тот самый скрежет — не мебели, нет, а моей души, которая трещала по швам.

Звуки, доносившиеся сквозь дверь кабинета, отпечатались на сознании огненным клеймом. Стоны Оливии, томные и сладкие, как испорченный мёд. Рык Дамиана — нечеловеческий, звериный, который когда-то вызывал у меня дрожь восторга, а теперь лишь ледяную тошноту.

Коридоры поместья казались бесконечными. Я прижимала ладони к ушам, но внутренний голос звучал громче любого шума: «Дура. Наивная, глупая дура. Ты думала, что твоя жертва что-то для него значит?»

Вспомнила его в кабинете директора академии. Холодные глаза цвета грозового неба, которые уже тогда, при первой встрече, пробрали до мурашек. И как жестоко обмануло меня тело, вспыхнувшее вопреки разуму.

Я, всегда державшая эмоции в железном кулаке, растворилась в одном его взгляде. И где-то в глубине, под слоями гордости и страха, теплилась идиотская надежда: «Он заметит. Поймёт. Разглядит в дерзкой строптивице ранимую девушку, отчаянно пытающуюся всем доказать свою значимость».

Теперь эта надежда выгорела дотла.

Я захлопнула дверь своей спальни, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Слёзы текли беззвучно, жгучими ручьями по щекам. Я не рыдала — внутри была пустота, слишком большая для рыданий. Дамиан опорочил своим поступком обряд, где я, стиснув зубы, отдала часть своей силы, чтобы не дать ему умереть. Я спасала его, а он… Он теперь разбивал меня с методичной, изощрённой жестокостью.

И самое мерзкое — ему было всё равно.

— Хватит, — прошипела в темноту, вставая и с силой вытирая слёзы. — Хватит.

Я не буду больше тряпкой, этой жалкой девочкой, которая плачет в углу и терпит. Если он придет — а я знала, что придёт, эта проклятая связь тянула его сюда, как магнитом — я дам отпор. Не стану жалеть. Не стану поддаваться ни жажде, ни тому тлеющему огню, что всё ещё пульсировал где-то в глубине живота при мысли о нём.

Переоделась в простую льняную ночную сорочку, намеренно холодную и неудобную. Села на кровать спиной к изголовью и уставилась в окно, где луна пряталась за рваными облаками. Ждала. Каждая минута тянулась как час, наполненная гудящей тишиной.

И он пришёл.

Дверь бесшумно отворилась, и дампир заполнил собой проём. В расстёгнутой рубашке, влажные после душа волосы в беспорядке. Глаза горели тем знакомым серебряным отблеском — голодом, но не к крови. К чему-то иному. К близости.

— Уходи, — произнесла холодно и отвернулась, не в силах смотреть в его безупречное лицо, но Дамиан проигнорировал мою просьбу, прозвучавшую как сухой приказ.

Мужчина шагнул внутрь комнаты, и дверь с глухим хлопком закрылась за его спиной.

— Ты не спишь, — его голос был низким, хриплым, будто сдерживающим того самого зверя.

— Уходи, Дамиан. Я не хочу тебя видеть, — снова потребовала, пытаясь удержать контроль над своими эмоциями.

Воздух сгустился, когда дампир приблизился ко мне, и наполнился запахом дождя, кожи и чего-то тёмного, присущего только ему. Мой пульс предательски забился чаще.

— Ты врешь, — тихо произнёс, останавливаясь в двух шагах от меня. — Связь не врёт. Ты в ярости, но ты… тоже испытываешь эту жажду.

— Жажду? — засмеялась я горько и резко. — Да, жажду к тому, чтобы ты исчез! Чтобы эта дурацкая связь разорвалась! Я всё слышала, Дамиан! Слышала, как ты подобно похотливому кобелю сношался с этой своей Оливией в кабинете, пока я, идиотка, пыталась понять, как жить с тем, что между нами произошло! — выпалила, глядя ему в глаза и утрачивая последние капли самоконтроля.

На лице дампира промелькнуло что-то похожее на… удивление? Раздражение? Но почти мгновенно эти эмоции скрылись за привычной холодной маской.

— Оливия не имеет к нам никакого отношения.

— Нет? — вскочила я с кровати, сжимая кулаки. — А звуки, которые разносятся по всему поместью, имеют! Неужели ты настолько меня ненавидишь, что даже не потрудился проявить хоть каплю уважения по отношению ко мне и моим чувствам?

Дамиан стиснул зубы, и в его взгляде вспыхнул опасный огонь.

— Ты не понимаешь, что это…

— Что? Что это ничего не значит? Что это просто физиология? — перебила я, и голос дрогнул от ярости. — Забавно. Я думала… — но голос сорвался, не дав закончить фразу до конца.

Чёрт. Чёрт! Я не хотела показывать эту боль.

— Что ты думала? — он шагнул вперёд, загоняя меня в угол между кроватью и стеной. — Что один вынужденный обряд сделают нас чем-то большим друг для друга? Ты сама всё усложняешь, Танассия.

— Вынужденный? — прошептала в ответ, и внутри всё обратилось в лёд. — Ты называешь спасение твоей жизни «вынужденным»? Я могла позволить тебе умереть! И многие на моём месте так бы и поступили! Но я… я не смогла!

В его глазах на мгновение серебристое сияние померкло, уступив место чему-то сложному, почти человеческому, но это мгновение прошло.

— И за это я тебе благодарен. Но благодарность не равна чувствам.

Каждое слово било по мне, как хлыстом. Я, полная решимости не плакать, вздернула подбородок кверху, смотря ему прямо в глаза:

— Отлично. Тогда у нас нет причин быть рядом. Уходи к своей Оливии. Или к кому-то ещё, а меня оставь в покое.

— Не могу, — прорычал мужчина в ответ, и в его голосе прозвучала отчаянная, звериная нота. — Эта связь… она требует близости. Ты чувствуешь это так же, как и я.