Зов крови. Обречённые

Желание накатывало волной, заставляя мое тело изгибаться. Не мое желание, а его. Зверя в нем. Желание обладать, присвоить, вкусить, сломать и поглотить. Оно было настолько примитивным и мощным, что у меня перехватило дыхание.

По коже побежали мурашки, а низ живота сжался странным, чужим спазмом. Мне было страшно и стыдно, потому что где-то в глубине, под этим навязанным ужасом, шевельнулся отклик: темный, смутный, взывающий к той части моей некромантской сути, которая понимала голод и вожделение к жизни в любом ее виде и проявлении.

Дверь в спальню распахнулась резко и без стука.

Дампир стоял на пороге, залитый серебристым светом луны из высокого окна в коридоре. Высокий, как тень, одетый лишь в черные штаны. Некоторые повязки на его теле уже были сорваны, обнажая багровые, начавшие заживать раны. Его волосы были в беспорядке, а глаза…

В них пылал ад.

Не метафорический. Буквальный. Мерцающий серебристо-янтарным светом, исходящим изнутри и сжигающим всё человеческое. Мужчина дышал тяжело, почти рыча, и каждое движение его мускулов было напряжено, как у зверя перед прыжком.

— Прикажи… — прошипел Дамиан, и голос его был будто раздвоенным: низкий, человеческий бас и сверху — скрежещий, хриплый рык. — Закрой дверь. Прикажи… прикажи мне уйти!

Он требовал, но я не могла пошевелиться. Нить между нами звенела, натянутая как тетива, и я чувствовала его борьбу так же ясно, как свою. Дампир впился пальцами в косяк двери, и дерево затрещало, по нему пошли трещины.

— Дамиан… — в ужасе прошептала я, осознавая свою скорую погибель или чего-то более страшного.

Ведомый животным инстинктом, Дамиан шагнул вперед, и дверь захлопнулась за ним сама собой, подчиняясь всплеску его силы. Комнату наполнила тяжелая сладковато-металлическая энергия.

— Не произноси мое имя, — мужчина замер в нескольких шагах от кровати, и его лицо исказилось в мучительном противоречии. — Не дыши так громко. Не смотри… Тьма, не смотри ты на меня так…

Он говорил будто с самим собой. С тем, кто внутри. И в этом общении зверь требовал, а человек отчаянно сопротивлялся.

— Я ничего не делаю, — просипела, прижимаясь к изголовью кровати. Страх сковывал горло и все мышцы.

— Ты существуешь! — взревел в ответ, и в его голосе остался только рык.

Он сделал еще шаг, и теперь я видела, как дрожали его руки, как когти — длинные, острые, черные — то появлялись, то исчезали на его пальцах.

— Ты здесь. Теплая. Живая. Настоящая. Моя… — последнее слово прозвучало как окончательный приговор.

Дамиан рухнул на колени у кровати, как подкошенный, вцепившись руками в край матраса. Его голова была низко опущена, плечи тряслись. Мучительное зрелище…

— Не могу… — послышался уже сдавленный, человеческий стон, полный отчаяния. — Умоляю… вели мне уйти. Прикажи на правах истинной. Используй связь! Черт…

Я поняла, о чем он просил: о милости. О том, чтобы я использовала власть, которую давала мне эта проклятая нить, чтобы оттолкнуть его. У меня оказывается была эта сила, но…

Медленно протянула к дампиру свою руку. Не тронула его, просто положила ладонь в воздухе между нами, чувствуя исходящий от его тела жар.

— Нет, — тихо произнесла, снова принимая поспешное и, возможно, абсолютно неверное решение.

Его голова резко поднялась. В безумных глазах мелькнуло недоумение.

— Я не стану приказывать тебе, — несмотря на сомнения, мой голос прозвучал уверенно. — Ты борешься. Так борись дальше! Но я не буду твоей надзирательницей или той, кто тебя наказывает. Если ты возьмешь меня, это будет не выбор зверя, а твой, и я его приму. Потому что именно я виновата во всём этом. Прости…

Это была безумная авантюра, но в тот миг я искренне ненавидела истинную связь больше, чем что-либо за то, что она делала нас марионетками в лапах у примитивных инстинктов. И я отказывалась играть по ее правилам!

Дамиан смотрел на меня, и в его глазах бушевал поток воюющих между собой эмоций. Ярость, голод, боль… и проблеск осознания. Может, уважения? Невозможно было точно понять.

Мужчина резко отстранился, словно обжегшись, и отполз к стене, прижавшись к холодному камню спиной. Он закрыл лицо руками, и из его груди вырвался длинный, похожий на скрежет звук, нечеловеческий, полный муки.

— Тогда… молчи, — пророкотал он в ответ. — И не подходи ко мне, а то пожалеешь.

И мы просидели так до рассвета: он, прижавшись к стене в агонии своей битвы, я — на краю кровати, наблюдая, как тьма за окном постепенно сменяется светом.

Нить между нами то натягивалась до боли, то слегка ослабевала, но не рвалась. Она никогда не порвется. А когда первые лучи утра упали на пол, Дамиан без слов поднялся на ноги. Его глаза потухли, став темными, лишь с остаточной серебристой рябью на дне. Он был истощен, бледен как мел, но контроль вернулся. Сделав один единственный короткий кивок, будто выражая скупую благодарность, дампир вышел, оставив дверь открытой.

И я осталась одна, наедине с тугой, болезненной нитью в груди. С пониманием, что следующая наша встреча может оказаться последней, если контроль будет потерян окончательно. Поэтому мне срочно нужна была библиотека. И хоть какие-то ответы. Любой шанс.

Иначе зверь рано или поздно возьмет свое, и мы оба погибнем или же…

Глава 8. Удавка и Настойка

Дамиан

Рассвет застал меня в коридоре, прислонившимся к холодной каменной стене напротив её двери. Каждый мускул горел, челюсти были сведены так, что, казалось, вот-вот треснут зубы. В ушах до сих пор стоял низкий непрекращающийся вой зверя, запертого в клетку из моей плоти. Клетка устояла. На сей раз.

Внутри царила тишина, измотанная, зыбкая. Зверь, шипя и скалясь, отполз в самые потаенные глубины и пока не рвался на волю с прежней яростью. Не потому, что насытился или покорился, а потому, что я нашел действенный рычаг давления.

Её смерть.

Решение было ясным, холодным и логичным. Если невыносимая тяга и пожирающая разум жажда не ослабнут — я сверну шею этой девчонке. Своими руками. Прерву истинную связь самым окончательным из возможных способов. И тогда мы все — я, она и этот проклятый зверь во мне отправимся прямо в преисподнюю на поклон к самой Смерти. Пусть она разбирается с тем, что мы натворили.

Угроза сработала. Не на зверя, ведь тому чужды концепции самоуничтожения. Она сработала на меня. Дала опору. Крайнюю, ужасающую, но опору. Пока я мог держать в уме этот безупречный, жестокий план, я мог дышать. Мог заставить ноги двигаться, оттолкнуться от стены и, не оглядываясь на дверь, пойти прочь.

День прошел в бледной, напряженной имитации нормальности. Отчеты. Планы. Холодная, деловая беседа с Дрейвеном, в которой я видел немой вопрос в его глазах, но не давал вырваться наружу ни единому слову о ночи и о Танассии. Я избегал даже мыслей о её имени. Оно было крючком, за который могло уцепиться всё, что я так тщательно подавлял.

Но к вечеру напряжение, накопленное за недели с момента того проклятого обряда, сгустилось в тупую, физическую боль у основания черепа. Это была знакомая тяжесть — тяга к простому, примитивному, животному способу сбросить пар. Раньше, до неё и до болезни, это работало. Был отлаженный, безэмоциональный ритуал: просто близость, лишённая каких-либо либо высоких чувств и обязательств.

Напряжение копилось. Оно сжималось в грудной клетке горячим, тяжелым шаром. Зверь, сдерживаемый угрозой, тоже не дремал. Он нашептывал, напоминал о каждой детали: как пахнут ее волосы — пергаментом, травами и шелком; как бьется ее сердце — часто и взволнованно, когда я рядом; как выглядит изгиб ее шеи…

Мне нужно было сбросить это. Любым способом. Обычным, человеческим, пусть грязным, но простым.

Уже на протяжении долгого времени в поместье не устраивались шумные приемы и не проводились деловые встречи в компании умелых девиц, способных сделать мужской разговор более приятным и непринуждённым. И сейчас точно было не то время, чтобы возвращать эти традиции. Но в доме всегда топтались служанки, готовые услужить своим хозяевам любым способом.

Одну из них — русоволосую, с пышными формами и наглым взглядом — я за эти дни замечал возле себя не однократно. Она не отводила глаз, когда я проходил мимо, будто ждала приглашения. И сегодня вечером, когда темнота снова начала давить на виски, я нашел ее в кладовой у кухни.

— Господин? — ее глаза широко распахнулись, и в них вспыхнул вовсе не страх, а предвкушение.

— Молчи, — отрезал я, и мой голос прозвучал пугающе хрипло.

Я прижал ее к прохладной каменной стене и склонился лицом к шее, пытаясь вызвать в себе хоть что-то, кроме ледяной, расчетливой необходимости. Ее запах — мыло, пот, дешевые духи. Не тот! Ее сердцебиение — частое, возбужденное. Не то!

— Господин, я… я всегда… — начала сбивчиво шептать, и тогда зверь проснулся.

От него исходил не просто гнев, а абсолютная ярость первобытного отвращения. Он взревел у меня в черепе с такой силой, что я отшатнулся, едва не оглохнув. Руки сами собой сжались в кулаки, когти впились в ладони до крови. В глазах поплыл кроваво-золотой туман.

«НЕТ! НЕ ОНА!» — стучало в висках барабанной дробью, и мое собственное тело стало мне враждебным. Мутило. Даже прикосновение ее платья к моей руке, казалось, вызывало больной тошнотворный спазм. Я смотрел на испуганное, растерянное лицо служанки и не видел ее. Видел лишь чужое, ненужное, оскорбительное присутствие рядом. Слишком близко. Неправильно.

— Убирайся, — рявкнул, и в голосе эхом отозвался предупреждающий рык. — И если хоть слово кому-то скажешь…

Девушка не дослушала мою угрозу до конца, вырвалась и убежала прочь, задыхаясь от страха.

Я остался один в полумраке кладовой, опираясь лбом о холодный камень. Дрожал. Не от желания, а от бессильной, унизительной ярости. Зверь диктовал мне не только что хотеть, но и чего НЕ хотеть! Этот чёртов подселенец отнял у меня даже жалкую иллюзию нормальности, лишил животной разрядки! Он сузил мой мир до одного человека. До нее.

Отчаяние, черное и густое, как деготь, поднялось из самых глубин. Я хотел вернуться к своей жизни, в которой был Дамианом, уважаемым аристократом и суровым директором магической академии, а не лишённым рассудка рабом инстинктов, привязанным к юной некромантке, как цепной пес.

Но зверь не просто бунтовал. Он устраивал погром и топтал всё внутри, требуя своего. Её. Только её. Её тихие шаги по коридору. Запах пергамента и ночных цветов в её волосах. Звук её дыхания, прерывистого от страха или сосредоточенного в изучении заклинания. Даже этот едва уловимый, горьковатый привкус некротической энергии, который витал вокруг неё, теперь пах для меня не смертью, а… жизнью. Единственно возможной жизнью.

И самое ужасное было в том, что и я этого хотел. Не только зверь, а я — Дамиан. Холодный самовлюбленный дампир, который никогда не зацикливался на одной женщине и с легкостью избавлялся от того, что доставляло мне неудобство. Теперь единственной реальностью и единственным магнитным полюсом в моём разрушенном мире была она. Танассия, тьма ее раздери!

Я рухнул в кресло у камина, схватившись за голову. Удавка затягивалась. Угроза убийством была палкой о двух концах. Она сдерживала зверя, но не отменяла желания, делая его более мучительным, ибо теперь оно было окрашено тенью смерти, которой я отважился угрожать.

Так жить было нельзя. Я сходил с ума, понимая, что это безумие рано или поздно погубит нас обоих. И тогда я вспомнил о нашем недельной давности разговоре с Дрейвеном, который тогда положил передо мной на стол небольшой флакон с каким-то снадобьем.

— Это из ведьмовской лавки, — сказал он, избегая моего взгляда. — Настойка. Она не блокирует связь, но… усыпляет ту часть, что наиболее агрессивна. Дает передышку и позволяет мыслить.

Тогда я взглянул на флакон с таким презрением, что брат содрогнулся. Все эти зелья и снадобья, словно костыли для слабых. Я всегда полагался только на свою силу и свою волю. Принять помощь, да еще такую… химическую, было равносильно признанию поражения. Но сейчас я был побежден. Окончательно и бесповоротно.

Обречённо выдохнув, я встал с кресла и подошел к потайному отделению в письменном столе. Флакон лежал там, холодный и осуждающий. Сквозь хрусталь просвечивала жидкость цвета черного чая с мерцающими золотыми искорками.

Принципы? Гордость? Что они значили перед лицом этого всепоглощающего хаоса? Что они значили, если единственной альтернативой было: либо труп молоденькой девчонки, либо моё окончательное падение?

Без дальнейших раздумий я вытащил пробку и выпил содержимое залпом.

На вкус густая жидкость оказалась как пепел и полынь, с легкой примесью мёда и меди. В первые секунды ничего не произошло, но потом тяжелое тепло разлилось от желудка по всему телу. Достаточно неприятное ощущение, похожее на то, словно внутрь меня залили жидкий свинец.

А потом… тишина.

Настоящая. Не измученная, не выстраданная, а глубокая, бархатная и, казалось, давно забытая. Тот навязчивый гул на заднем плане сознания, вечный спутник последних недель, стих. Давящее присутствие в каждой клетке, постоянное напряжение в челюсти, в кулаках — растворилось. Я сделал глубокий вдох, и воздух впервые за долгое время не пах ею. Он пах просто воздухом — холодным, с пылью и дымом из камина.

Я подошел к окну и оперся лбом о ледяное стекло, за которым раскинулись равнинные просторы, некогда вселяющие в сознание чувство ясности и контроля. Я смотрел на них и… просто видел огороженную высокой изгородью территорию. Не символ своей тюрьмы или свободы, не фон для внутренней драмы или семейного счастья, а просто место, которое я раньше считал своим домом.

Это было чудо. Но это было и поражение.

Я продал часть своего контроля за эту тишину. Принял костыль. Но, всесильная тьма, какое это было облегчение! В этой тишине я мог наконец подумать. Не как зверь, не как одержимый, а как Дамиан. Как хозяин этих земель, как старший брат, как обычный человек, чья жизнь оказалась прикована к жизни другой.

Я не знал, сколько продлится действие зелья и какой ценой оно обернется позже. Но у меня был шанс: небольшой, хрупкий просвет во всем этом безумии. Шанс поднять голову, оглядеться и, возможно, найти другой путь. Не путь угроз и насилия, а что-то иное.

Вернуться к прошлой жизни, конечно, было уже невозможно. Она была сожжена дотла этой связью и прошлыми ошибками. Но в этой тишине, купленной ценой своей гордости, я впервые позволил себе подумать: а может, и не нужно возвращаться?

Может, нужно попытаться построить что-то новое? Что-то, что не будет ни прежней беззаботной жизнью, ни адом одержимости…

Я отвернулся от окна и взглянул на дверь, ведущую в коридор. Туда, где в своей комнате, наверное, тоже терзалась в мучительных сомнениях она. Моя некромантка. Моя истинная. Мое проклятье и мой… шанс.

Впервые за много дней я не чувствовал к ней слепой ярости или всепоглощающей жажды. Только тяжелую, бесконечно сложную реальность, которую нам предстояло разделить. И в тишине, дарованной зельем, это не казалось немедленным приговором. Это казалось самой трудной в моей жизни задачей.

Я сел обратно в кресло, закрыл глаза, и в непривычной тишине своего разума начал строить планы. Завтра я смогу войти в ее комнату, не боясь, что мои руки сами потянутся к ее горлу или талии. Возможно, даже смогу поговорить с ней о книгах или о бунтующей силе, не слыша в ушах рев крови. Я смогу притвориться нормальным, чтобы дать нам обоим надежду на то, что у нас есть время, и что мы найдем выход.

Но в глубине этой искусственно созданной тишины, в самой сердцевине только что принятых решений, шевелился холодный, неумолимый вопрос: что будет, когда действие зелья закончится?

Глава 9. Пыль слов и ледяные искры

Танассия

За неделю я выработала чёткий ритуал. Утром — подъем, купание в прохладной воде под душем и тщательное одевание. Платья, отобранные в гардеробной и перенесённые в мою спальню, были немного старомодны, а некоторые из них и вовсе слишком вычурны для повседневной носки, но я радовалась тому, что хотя бы не пришлось ходить в одном и том же наряде, затаскивая и застирывая его до дыр.

После одевания следовал завтрак в своей комнате, принесенный молчаливой, испуганной служанкой. Потом — долгий путь по бесконечным коридорам в библиотеку.

Я всегда шла быстро, с прямой спиной и чуть приподнятым подбородком. Взгляд — прямо перед собой, ни на кого не отвлекаясь.

Я научилась не замечать испуганные или осуждающие взгляды слуг, не вздрагивать от скрипа открывающихся дверей. Страх был со мной всегда, как верный спутник, сидящий на плече и шепчущий на ухо о каждом теневом изгибе, о каждом шорохе за спиной. Но я сжимала его в кулак глубоко в кармане платья, и притворялась, что его нет. Гордость и дерзость были моим щитом.

Если ты выглядишь так, будто все вокруг должно тебе подчиняться, иногда в это начинают верить даже стены.

Библиотека же стала моим убежищем и полем битвы одновременно. Это была комната величиной с огромный зал, уставленная до потолка темными дубовыми стеллажами. Воздух пах старым пергаментом, пылью и высушенными травами, которыми перекладывали фолианты от моли. Здесь я чувствовала себя чуть увереннее. Здесь были ответы. Или хотя бы достаточно сложные вопросы, позволяющие на время забыть о собственной незавидной участи и о ситуации в целом.

Я погрузилась в изучение манускриптов по оккультным связям. Тексты были старые, некоторые — написанные на почти забытых диалектах со странными символами на полях. «Узы Пламени и Тени», «Симбиоз душ: теория и практика принудительного слияния», «Истинная связь: дар или проклятие богов?». Последнюю я перечитывала уже в третий раз, вдумываясь в каждое слово.

Автор, некромант по имени Алтаир, писал с циничной прямотой: «Истинная связь не выбирает. Она навязывается. Это не союз сердец, а сцепление когтей. Самое опасное в ней — не магическая составляющая, а психологическая. Она обнажает самые темные базовые инстинкты, стирая наносные слои цивилизации. Тот, кто сильнее духом, может попытаться надеть узду. Слабый будет съеден заживо изнутри».

Что бы это всё значило…

Я задумчиво сидела на высокой ступеньке передвижной библиотечной лестницы, уткнувшись в пожелтевшие страницы, когда открылась дверь.

Я вздрогнула всем телом, и книга едва не выскользнула из рук, а сердце застучало где-то в горле. Это было неосознанно, рефлекс, против которого моя гордая поза была бессильна. И, конечно, это увидел ОН.

Дамиан вошел бесшумно, как и все в этом проклятом доме. Он был одет в простую, но дорогую темную рубашку и брюки. Волосы, казалось, были приглажены, но в них все равно читалась дикость. Он выглядел… иначе. Не таким изможденным и пылающим изнутри дикой болью, как в ту ночь. Он выглядел отстраненно. Холодно. Как ледяная статуя, созданная по подобию человека.

Его взгляд скользнул по мне, будто оценивая картину на стене, и в серебристой стали глаз я не увидела ни вспышки зверя, ни человеческого страдания. Только плоскую, безразличную насмешку.

— Я слышал, ты превратила мою библиотеку в свой кабинет, — сказал мужчина абсолютно ровным голосом, чуть глуховатым, лишенным тех низких, опасных обертонов, что я помнила. – Постарайся не устроить здесь пожар. Некоторые фолианты бесценны.

Я ощутила, как по щекам разливается жар. Не от страха, а от злости. От этой унизительной, свысока брошенной фразы. И мой щит сработал мгновенно.

— Не беспокойся, — парировала я, намеренно медленно закрывая книгу. — Я уже научилась отличать «бесценный манускрипт» от «сборника сказок для умалишенных». Пока что последних попадалось больше.

Его бровь едва заметно дрогнула. Не злобой, а скорее удивлением. Как будто он услышал, что кукла, висящая на проволоке, неожиданно ответила.

— Остроумие, — констатировал он и сделал несколько шагов вглубь зала, не глядя на меня, а разглядывал корешки книг на соседнем стеллаже. — Не думал, что у некромантов оно водится. Видимо, кроме пакостной магии, вам по силам и светские беседы.

Укол был точным и болезненным. Дамиан напомнил мне о моем происхождении, о пропасти между нашими мирами, и я резко встала, всё еще держась за лестницу.

— Нам многое по силам, например, стойко стоять на ногах и ровно держать спину в любой ситуации, — гордо заявила я в ответ, сходя со ступеньки.

И в этот момент треклятая нога, затекшая от долгого сидения, подкосилась. Я качнулась, рука бессильно дернулась в воздухе, и я едва не рухнула с последней ступени. Но, на радость, не упала, а просто неуклюже, со стуком приземлилась на пол, чувствуя, как жар стыда заливает щеки.

Дампир не двинулся с места, чтобы мне помочь. Он даже не изменился в лице. Только его глаза, эти холодные серебряные озера, наконец-то, полностью устремились на меня. И в них вспыхнуло вовсе не беспокойство, а… раздраженная презрительность.

— Аккуратнее, — произнес он ледяным тоном. — Кости у вас, смертных, хрупкие. Сломаешь шею на ровном месте, и кто тогда будет разгадывать тайны нашей с тобой… ситуации?

Сделанная пауза перед словом «ситуация» была красноречивее любых оскорблений. Как будто наша связь была досадным пятном на ковре, неприятной, но вполне решаемой проблемой по хозяйству.

Я выпрямилась и отряхнула платье, хотя пыли на нем не было. Злость кипела во мне, выжигая страх.

— Не беспокойтесь о моей шее, профессор, — выпалила, глядя ему прямо в глаза. — Я, в отличие от некоторых, привыкла держать голову прямо. Даже когда вокруг одни недоброжелатели и… прочие опасности. А с костями я разберусь сама. У меня, как-никак, есть опыт в восстановительной магии.

Дамиан нахмурился. На лбу легла едва заметная морщинка. Казалось, мое упоминание магии, моей магии, слегка вывело его из состояния ледяного равнодушия.

— Не советую практиковать ее в стенах моего дома, — сказал он уже без прежней отстраненности, а с привычной, властной ноткой в голосе. — Лаяна и так намекала, что твои «изыскания» тревожат духов поместья. Они не привыкли к некромантической энергии.

— А вы, значит, привыкли? — не удержалась от колкости я. — Или, может, просто не замечаете ничего, кроме собственного величия? Духи, говорите? Может, это просто сквозняк в старых стенах, а вы всё сваливаете на потусторонние силы?

Между нами повисло напряжение. Не то адское, животное, что было ночью. Другое — острое, колючее, как поединок на рапирах. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, и воздух будто трещал от невысказанных оскорблений и от этой глупой, нервной перепалки.

Дамиан смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось: ледяная корка давала трещину. Я увидела в них не зверя, а человека — усталого, раздраженного, задетого за живое. И что-то еще… любопытство? Нет, не то. Сложнее. Как будто он впервые рассматривал не «проблему», не «истинную», а меня. Танассию. Девушку, которая грубит, едва не падает с лестниц и не боится огрызаться в лицо высокородному дампиру.

— Твое высокомерие, девочка, когда-нибудь тебя погубит, — произнес он, но уже без прежней холодности. В голосе слышалась усталая, почти живая интонация.

— А твоя отстраненность уже погубила что-то в тебе самом, — ответила я, не отводя взгляда. — По крайней мере, так кажется со стороны.

Он так резко отвернулся, будто получил пощечину. Его плечи напряглись, и мужчина прошел к окну, чтобы уставиться в серый день за стеклом.

— Читай книги, — бросил он через плечо, и его голос снова стал гладким, невыразительным, но это уже была наигранность, я это почувствовала. — И старайся не разбиться. Убирать осколки потом будет некому.

И он ушел. Так же бесшумно, как и пришел. А я снова осталась одна среди тишины и пыли. Сердце все еще бешено колотилось, но теперь не только от испуга. От чего-то другого. От странного, разряженного после ссоры воздуха. От искр, которые проскочили между нами сквозь лед. От понимания, что за этой маской холодного деспота всё еще прячется тот, кто метался в агонии у моей кровати. И от смутной, тревожащей догадки: а что, если его холодность и равнодушие тоже всего лишь щит? Такой же, как и моя дерзость?

Я вздохнула, снова взобралась на лестницу и открыла книгу. Но слова теперь плясали перед глазами, не желая складываться в предложения. В ушах все еще звучал его голос: и ледяной, и живой. А где-то глубоко внутри, под грудной костью, тихо, едва уловимо, дрогнула и отозвалась та самая нить.

Глава 10. Сад, псы и острое жало ревности

Танассия

Дни слипались в одно серое, тягучее месиво. Библиотека, комната, снова библиотека. Пыльные фолианты, в которых истина о нашей связи утопала в аллегориях и запутанных философских рассуждениях. Иногда ледяные, колкие столкновения с Дамианом, после которых воздух в поместье казался еще разреженнее, а я — еще более чужой.