Тень Льва

Но когда он увидел Элеонору, его лицо изменилось. Ярость, горевшая в глазах, исчезла, словно ее смыло волной. Осталась только нежность — глубокая, почти болезненная. Так смотрит лев на своего львенка.

— Маленькая львица, — сказал он, и его голос, хриплый после криков, прозвучал неожиданно мягко. — Ты цела.

Он опустился на одно колено — прямо на грязный каменный пол, не замечая ни грязи, ни крысиного помета, — и поцеловал ее в лоб. Его губы оставили на ее коже пятнышко крови.

— Не бойся, — сказал он. — Я никогда не причиню тебе боли. Ты — моя плоть и кровь. Твой отец, мой брат Джеффри, ошибся, когда пошел против моего отца. Но я прощу его, и я прощу тебя за его грехи. Ты не отвечаешь за отца, маленькая львица.

Этьен смотрел на них и чувствовал, как его сердце бьется где-то в горле, медленно и тяжело, как похоронный колокол. Он видел зверя, который только что убивал людей на стенах, — он слышал его крик «Бей! Руби!» — и он видел человека, который любил свою семью, который мог склониться перед маленькой девочкой и поцеловать ее в лоб. Это было странно. Это было страшно. Это было... реально. Так устроен мир, понял он. В одном человеке живут и зверь, и святой.

Ричард поднялся с колена и впервые посмотрел на Этьена. Взгляд его голубых глаз был острым, оценивающим. Он скользнул по помятой кольчуге, по окровавленному мечу, по лицу мальчика, на котором застыло выражение усталости и решимости.

— Ты охраняешь их? — спросил он.

— Да, сир, — ответил Этьен, глядя ему прямо в глаза, как учил отец. — Я охраняю ее.

Ричард кивнул, и что-то мелькнуло в его взгляде — уважение? узнавание?

— Хорошо. Продолжай.

Он повернулся и вышел, пригнувшись в дверном проеме, оставляя за собой тяжелый запах крови и пота — запах войны. Его шаги затихли на каменной лестнице.

Этьен выдохнул — он и не заметил, что все это время не дышал.

Элеонора подняла голову с его плеча и посмотрела на дверь, за которой исчез ее дядя.

— Он страшный, — прошептала она. — Но он любит меня.

— Да, — сказал Этьен. — Он любит тебя. И это, наверное, единственное, что имеет значение.

Он не знал тогда, что эта встреча — в подвале осажденного замка, среди бочек и крыс, — определит всю его дальнейшую жизнь. Что он будет служить этому человеку, который умеет убивать и умеет любить. Что он пойдет за ним в Палестину, будет стоять рядом в битве при Арсуре, будет сидеть с ним в немецкой темнице. Что он отдаст ему всю свою жизнь.

Но сейчас, сентябрьским утром 1173 года, он просто держал за руку девочку с глазами цвета моря и смотрел, как в узкое окошко подвала пробивается рассвет.

Он выжил. Она выжила. И это было все, что имело значение.

Часть вторая: Коронованный воин (1189–1190)

Глава 4. Первая победа: ОсадаТайльбура

Замок Тайльбур, июнь 1179 года

— Ты когда-нибудь видел такое? — спросил Ричард.

Этьен покачал головой. Ему было девятнадцать, и за десять лет при дворе он повидал немало замков — Винчестер, Лондонский Тауэр, Дувр, Шинон, — но то, что он увидел сейчас, заставило его замереть.

Они стояли на вершине мелового холма, поросшего колючим кустарником и диким тимьяном. Июньское солнце палило нещадно — в этих краях, на полпути между Ангулемом и Сентом, лето наступало рано и жестоко. Цикады звенели в траве, воздух дрожал от зноя. От реки Шаранты, огибавшей замок, поднималось влажное марево.

Внизу, в долине, высился замок Тайльбур.

Это была не просто крепость — это было каменное чудо, высеченное словно из самой скалы. Замок стоял на гигантском известняковом утесе, который поднимался прямо из вод Шаранты, огибавшей его с трех сторон. Стены, казалось, вырастали из камня естественным продолжением скалы — массивные, сложенные из крупных, грубо отесанных квадров песчаника, потемневших от времени и дождей. Три ряда стен опоясывали вершину, поднимаясь уступами, как ступени гигантской лестницы. Над ними возвышалась главная башня — донжон квадратной формы, с узкими бойницами, которые смотрели на мир холодными, равнодушными глазами. Его зубцы касались неба, и облака, казалось, цеплялись за них.

— Он неприступен, — сказал старый рыцарь, сэр Гуго, тот самый, что привез Этьена в Винчестер десять лет назад. Теперь он совсем поседел, его лицо покрылось морщинами, как старая кожаная перчатка, но спина оставалась прямой, а взгляд — острым. Он опирался на рукоять меча, как на посох. — Построен еще при Карле Великом. Никто не брал его штурмом. Никто. Даже сарацины, когда они дошли до этих мест триста лет назад, обошли его стороной. Мы будем штурмовать его год — и не возьмем.

Вокруг них, на склонах холма, разбивали лагерь войска Ричарда. Оруженосцы вбивали в сухую землю колья для шатров, конюхи распрягали лошадей и вели их к реке на водопой, лучники проверяли тетивы своих длинных тисовых луков. Пахло конским потом, кожей, дымом костров и разогретой на солнце полынью. Где-то звякал молот кузнеца, чинившего доспехи. Пехотинцы в стеганых гамбезонах, набитых конским волосом, сидели прямо на траве и точили лезвия своих алебард. Над лагерем развевалось алое знамя с золотым львом — леопардом, как называли его геральдисты.

Ричард, граф Пуату — ему было уже двадцать два, — стоял впереди всех, на самом краю обрыва. Ветер трепал его светлые, выгоревшие на солнце волосы. Он был без шлема, в одной только кольчуге поверх кожаного гамбезона, и держал в руке меч, опущенный острием вниз. Его голубые глаза, прищуренные от яркого солнца, изучали замок с жадным, почти голодным любопытством.

— Он не падет, — повторил сэр Гуго, сплевывая в траву. — Нужно договариваться, сир. Послать парламентера. Предложить гарнизону почетную сдачу.

Ричард обернулся и улыбнулся — той самой хищной улыбкой, которую Этьен научился узнавать за эти годы. Улыбкой, которая означала, что принц уже все решил.

— Тогда мы не будем штурмовать его, — сказал он. — Мы заставим его голодать.

— Но это может занять месяцы, сир, — возразил сэр Гуго. — У нас нет столько припасов. Люди начнут роптать. Бароны...

— Бароны подождут, — оборвал его Ричард. — Я сказал: мы не будем штурмовать. Мы поставим кольцо осады, перекроем все дороги, все тропы, все подходы по реке. Ни одна крыса не проскочит в эту нору. Ни один мешок зерна, ни одна бочка солонины. Они будут есть собственных лошадей. Потом собак. Потом крыс. А потом они сами выйдут к нам на коленях.

И они ждали.

Первая неделя прошла в трудах. По приказу Ричарда вокруг замка вырыли глубокий ров и насыпали земляной вал, укрепив его частоколом из заостренных бревен. Через реку натянули тяжелую железную цепь — такую, что ни одна лодка не могла пройти незамеченной. На окрестных холмах выставили дозорные посты — лучники на деревьях, конные разъезды в долине. Каждый день Ричард лично объезжал позиции, проверял дозоры, говорил с солдатами. Он знал многих по именам — и это поражало Этьена больше всего.

Вторая неделя тянулась медленно, как патока. Жара усилилась. По ночам становилось чуть прохладнее, но днем солнце жгло так, что доспехи накалялись, и прикоснуться к ним голой рукой было невозможно. Воины спасались тем, что укрывались под навесами из промасленной парусины и пили воду, смешанную с кислым вином, — чистую воду приходилось возить издалека, и она быстро протухала на жаре. Крестьяне из окрестных деревень приносили на продажу яйца, кур, козий сыр — Ричард запретил грабить местных, и за продовольствие платили звонкой монетой. Это было мудро — местные не разбегались, а, наоборот, охотно снабжали лагерь.

Этьен сидел у костра долгими июньскими вечерами, чистил меч промасленной тряпкой, снимая с клинка малейшие пятнышки ржавчины, и слушал рассказы старых рыцарей. Те сидели, протянув к огню натруженные ноги в стоптанных сапогах, и вспоминали, как осаждали крепости в Уэльсе — мокрые, продуваемые всеми ветрами, — и в Шотландии, где врагом был не столько противник, сколько холод и туман. Этьен учился терпению. Это была самая трудная наука для воина — наука ждать.

Каждое утро он смотрел на замок в подзорную трубу — грубую, из полированной меди, но дававшую хорошее увеличение. Он видел, как защитники на стенах становились все худее. Их лица темнели от голода, движения становились медленными, вялыми. Однажды утром он увидел, как со стены сбросили дохлую лошадь — значит, кони уже кончились. Значит, голод добрался до конюшен.

Но они держались. Они все еще держались.

— Они надеются на вылазку, — сказал Ричард на третью неделю. Они стояли на холме, глядя на замок в предрассветной дымке. — Они думают, что мы устали, ослабли, потеряли бдительность. Они думают, что смогут прорваться ночью, смять наши посты и уйти в лес. Но они ошибаются.

Он повернулся к Этьену, и в его глазах горел холодный огонь.

— Мы не ослабли. Мы готовы. И мы будем ждать. Терпение, Этьен. Терпение — это оружие, которое острее меча. Запомни это.

Вылазка случилась на двадцать второй день осады, в час перед рассветом, когда небо на востоке только начинало сереть, а звезды еще горели над головой.

Защитники — около полусотни человек, все, кто еще мог держать оружие, — спустились со стен на веревках и бесшумно, как тени, двинулись к лагерю Ричарда. На них были кожаные доспехи, лица вымазаны сажей, чтобы не блестели в темноте. Они надеялись застать осаждающих врасплох, перерезать часовых, открыть ворота и уйти.

Но Ричард был готов.

Сигнальный рог проревел в тишине — низкий, гортанный звук, от которого кровь стыла в жилах. Из-за земляного вала поднялись лучники, прятавшиеся там всю ночь. Свист стрел разорвал тишину — длинные тисовые луки били на триста шагов, пробивая кожаные доспехи, как бумагу. Пехотинцы с алебардами выскочили из-за укрытий. Рыцари вскакивали на коней, еще не до конца проснувшиеся, но уже выхватывающие мечи.

— Вперед! — закричал Ричард, и его голос перекрыл шум битвы. — Убейте их всех!

Этьен ринулся в бой, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Ноги сами несли его вперед, в гущу схватки. Кровь стучала в висках.