Тень Льва

Валерий Антонов

Тень Льва

Пролог: Золотаяклетка

Золотая клетка

Замок Шинон, апрель 1183 года

Смерть пахнет воском и железом.

Этьен стоял у дубовой двери, окованной полосами ржавого железа, впускающей в королевскую опочивальню, и чувствовал этот запах даже сквозь каменную кладку толщиной в рост человека. Пламя факела в железном кольце над головой чадило, отбрасывая на серый камень пляшущие тени. В коридоре было холодно, пронизывающе холодно, хотя апрель уже распустил клейкие почки на деревьях за узкими, забранными решетками окнами. От каменных плит пола тянуло могильным холодом, поднимаясь под кольчугу, заставляя плечи напрягаться. Где-то в щелях кладки завывал ветер — замок Шинон стоял на скалистом холме над рекой Вьен, продуваемый всеми ветрами.

Этьен переступил с ноги на ногу. Кольчуга, сплетенная из тысяч железных колец, привычно звякнула. Под ней он носил стеганый гамбезон — плотную льняную куртку, набитую конским волосом, которая спасала и от холода, и от ударов. Но сегодня даже она не грела. Его шерстяные шоссы намокли от сырости, кожаные башмаки стерлись о камень за долгие часы ожидания. Он не двигался. Он ждал. Как учили.

Как учили с того дня, когда его, десятилетнего мальчика, привезли в этот замок и сказали: «Ты — заложник чести. Твой отец погиб за короля. Теперь ты будешь жить для короля. И, если понадобится, умрешь за него».

Он тогда не понял, что значит «жить для короля». Он думал, это значит — учиться фехтовать на внутреннем дворе, усыпанном утоптанной соломой, смешанной с конским навозом. Ездить верхом по вересковым пустошам Турени. Носить факелы на пирах в большом зале, где под почерневшими от копоти дубовыми сводами собирались бароны в отороченных мехом плащах. Он не знал, что это значит — стоять у дверей умирающего монарха и слушать, как старый король проклинает собственных сыновей.

Голос Генриха II доносился из-за двери, глухо резонируя под высокими сводами опочивальни. Стены здесь были толщиной в четыре фута, сложенные из серого туренского известняка, и все же голос короля пробивался сквозь камень — срывающийся на хрип, полный ярости и боли:

— Изменники! Все до одного! Я дал им жизнь, я дал им земли, я дал им власть... а они продали меня! Генрих... старший... этот пьяница... Джоффри... змея... и Ричард... о, Ричард... мой лучший меч, моя гордость... он ударил меня первым!

Этьен сглотнул. Он слышал эти крики уже третью ночь. Генрих Плантагенет, повелитель Англии, герцог Нормандии, граф Анжу и Аквитании, метался в горячке, призывая то Бога, то дьявола, то свою жену Элеонору, которую сам же заточил в темницу замка Солсбери. Говорят, когда король узнал, что его сыновья объединились против него с французским королем Филиппом, он просто сломался. Не от ран — от предательства. От того, что собственная кровь вонзила нож ему в спину.

Скрипнула тяжелая, обитая промасленной кожей дверь. Из опочивальни вышел архиепископ Кентерберийский, бледный, с дрожащими руками, на которых темнели старческие пятна. Его пурпурная сутана из тонкой фламандской шерсти показалась Этьену неуместно яркой в этом царстве серого камня и смерти. На груди архиепископа тускло блестел золотой крест, усыпанный гранатами.

— Он зовет тебя, мальчик. Этьен вздрогнул. — Меня? Зачем? — Он бредит. Ему кажется, что ты — его умерший сын Гийом. Иди. Успокой его. Сделай вид, что ты тот, кого он ищет. Это все, что мы можем для него сделать.

Этьен шагнул через порог.

Комната казалась меньше, чем он помнил. Высокий, стрельчатый свод терялся в темноте, куда не достигал свет очага. Узкое окно, забранное ромбовидным свинцовым переплетом с вставленными в него пластинами полупрозрачного рога, пропускало серый свет, в котором танцевали пылинки. Стены были завешаны гобеленами — выцветшими от времени, с поблекшими сценами охоты и битв. Они не столько украшали, сколько сохраняли тепло, удерживая его в толще ткани. В углу, в огромном камине, украшенном резным гербом Плантагенетов — три леопарда на алом поле, — тускло горел огонь. Слуги бросали в него сырые поленья, и дым ел глаза, несмотря на вытяжной колпак. На каменных плитах пола лежала сухая трава и ароматические растения — лаванда, розмарин, шалфей, — чтобы перебить запах болезни.

На огромной кровати, заваленной медвежьими мехами и вышитыми льняными простынями, умирал человек, некогда бывший самым могущественным королем христианского мира. Теперь это был просто старик с запавшими щеками и мутными глазами, одетый в пропотевшую льняную рубаху с развязанными тесемками на груди. Его рыжеватые с проседью волосы свалялись, борода спуталась. На прикроватном столике стояли склянки лекарей — толченый рог единорога, порошок из сушеных жаб, настойка маковых зерен, — бесполезные, как и молитвы.

— Гийом? — прошепелявил Генрих беззубым ртом, поворачивая голову. — Ты пришел? Ты простил меня?

Этьен замер. Он не знал, что делать. Лгать умирающему? Сказать правду? Ему вдруг вспомнились слова капеллана: «Ложь во спасение — не грех, если она облегчает страдания». Он сделал шаг вперед и опустился на колени у кровати, чувствуя, как холод от каменного пола обжигает даже сквозь кольчужные набедренники.

— Я здесь, отец, — тихо сказал он, чувствуя, как горло сжимается от страха и жалости. — Я здесь.

Рука Генриха, иссохшая и покрытая старческими пятнами, с узловатыми, искривленными подагрой пальцами, вдруг метнулась вперед и схватила Этьена за запястье. Схватила с такой силой, что тот вздрогнул. Ногти короля, длинные, неухоженные, впились в кожу.

— Ты лжешь, — прохрипел король. — Ты не мой сын. Мой сын умер. Все мои сыновья умерли для меня. Ты... кто ты?

— Этьен де Блуа, сир. Ваш паж. Ваш...

— Де Блуа? — Генрих прищурился. В его глазах на мгновение мелькнула ясность, та самая, что много лет назад заставляла трепетать баронов и епископов. — Ах да... маленький Блуа... сын того рыцаря, что погиб в Уэльсе... в этих проклятых болотах... Я помню. Ты был верен мне, мальчик.

Этьен кивнул. Он не мог выдавить из себя ни слова.

Генрих потянул его ближе, и Этьен почувствовал запах болезни — сладковатый, тошнотворный запах гниющей плоти, который не могли перебить ни травы на полу, ни дым от лаванды, курившейся в медной жаровне. Так пахнет смерть, подумал Этьен. Не сталь и не ладан, как поют трубадуры. Так пахнет гниющее мясо.

— Ты был верен, — повторил король. — В отличие от моих... от моих выродков. Ты смотрел на меня честными глазами. Не как на корону, а как на человека. Я запомнил это. Я всегда запоминал тех, кто смотрит на человека, а не на титул.

Этьен опустил голову. Он вспомнил тот день, когда его впервые привели к королю. Ему было десять, он был одет в лучшую свою тунику — синюю, из грубой шерсти, подпоясанную простым кожаным ремнем, — но все равно выглядел нищим рядом с придворными в шелках и мехах. Он был напуган до смерти, но отец учил его: «Никогда не опускай глаза перед королем, даже если тебе страшно. Страх — это удел рабов. Ты — рыцарь».

— Слушай меня, мальчик, — Генрих закашлялся, и в груди его что-то захрипело, забулькало, как вода в кузнечных мехах. — Я умираю. Скоро эти стены будут помнить только мое имя, но не мое дыхание. Мое место займет Ричард... мой сын, мой палач. Он молод. Он силен. Он глуп. Ты будешь служить ему?

Этьен поднял глаза. — Да, сир. Я дал клятву.

— Клятву? — Генрих усмехнулся беззубым ртом, и в его усмешке было столько горечи, что Этьену захотелось заплакать. — Клятвы — это цепи, мальчик. Они держат нас сильнее, чем стальные оковы. Я видел, как бароны клялись мне в верности, целуя крест и мощи святых, — а наутро вонзали мне нож в спину. Ты дашь клятву Ричарду, и он будет требовать от тебя всего — крови, времени, души. Он будет ломать тебя, как ломают коня, и когда ты перестанешь быть ему полезен, он отшвырнет тебя, как сломанную игрушку. Знаешь, почему?

— Почему, сир?

Генрих приподнялся на локте, и в его глазах вспыхнул последний огонь — огонь человека, который правил тридцать пять лет и знал цену всему. Огонь человека, который построил империю от Шотландии до Пиренеев, который скреплял договоры кровью и золотом, который посадил в темницу собственную жену и отравил жизнь собственным детям.

— Потому что мы, Плантагены, не даем любви. Мы берем ее. Мы берем верность, мы берем жизни, мы берем сердца — и разбиваем их вдребезги. Так меня учил мой отец, Жоффруа Красивый. Так я учил своих сыновей. И знаешь, что я понял перед смертью? — Он зашелся кашлем, сплюнул на пол сгусток темной крови. — Это проклятие. Плантагены пожирают тех, кто их любит. Мы как волки — воем на луну и рвем друг друга зубами. Если ты хочешь выжить при моем сыне, мальчик, береги свое сердце. Не давай ему того, что он может уничтожить. Никогда не люби того, кого он может отнять у тебя.

Этьен почувствовал, как в груди что-то оборвалось.

Потому что он уже любил.

Он любил маленькую девочку с глазами цвета осеннего моря, которая сидела с ним в библиотеке Винчестера и читала книги о короле Артуре. Она носила простое синее платье, но в ее спутанных волосах блестела золотая нить — знак королевской крови. Он любил ту, кого Ричард уже однажды назвал «моей маленькой львицей», и он знал, что Ричард никогда не отдаст ее — не отдаст просто так. Она была племянницей короля, дочерью его брата, разменной монетой в большой игре.

— Береги сердце, — прошептал Генрих, и его голос становился все тише, словно затухающее пламя свечи, — или отдай его тому, кто стоит меча. Не трать его на тех, кто смотрит на тебя сверху вниз. Если уж отдавать — отдавай равному. Отдавай тому, кто заплатит тебе тем же. Потому что любовь Плантагенета... это монета, которую они никогда не возвращают.

Рука короля разжалась, и он откинулся на подушки, закрывая глаза. Его дыхание стало ровным, но было слышно, как в груди что-то клокочет при каждом вдохе.

Этьен стоял на коленях, глядя на него. Он не знал, благословил его король или проклял. Он не знал, что это — мудрость или безумие, предсмертное прозрение или агония угасающего разума.

Но он знал, что внутри него уже горит огонь, который нельзя потушить.

Он знал, что у него есть сердце, и оно уже не принадлежит ему.

За окном начинал брезжить рассвет. Серое, промозглое апрльское утро вползало в долину Вьен, цепляясь туманом за верхушки голых еще деревьев. Где-то внизу, в деревне у подножия замка, запел петух. Заскрипела телега — крестьяне везли на рынок первые весенние овощи. Жизнь продолжалась, как она всегда продолжалась, невзирая на смерть королей.

Когда архиепископ вошел в комнату в сопровождении двух монахов с зажженными свечами, чтобы соборовать умирающего, Этьен все еще стоял на коленях. Архиепископ склонился над королем, прислушался к дыханию, перекрестился.

— Король скончался, — произнес он тихо. — Да упокоит Господь его душу.

Этьен не плакал. Он смотрел на узкое окно, за которым начинался новый день — день без Генриха, день с Ричардом. Монахи уже зажигали погребальные свечи, их желтый свет дрожал на каменных стенах.

И чувствовал, как его собственная клетка сжимается вокруг него. Замок Шинон, который когда-то казался ему воплощением свободы — с его башнями, откуда видно на много миль вокруг, с его пиршественным залом, где пели трубадуры, — теперь стал просто каменным мешком.

«Береги сердце», — повторял он про себя голосом умирающего короля.

«Но я уже не могу», — шептал его собственный голос.

«Я уже отдал его».

Он поднялся с колен, чувствуя, как затекли ноги в тяжелых кольчужных набедренниках. Архиепископ уже читал заупокойную молитву — Dies irae, dies illa, день гнева, день скорби. Снаружи, во дворе замка, уже слышались крики: гонцы седлали коней, чтобы разнести весть о смерти старого короля и восшествии нового.

Ричард, граф Пуату и герцог Аквитанский, любимый сын своей матери и проклятие своего отца, станет королем Англии.

И Этьен, связанный клятвой, пойдет за ним.

Куда бы тот ни повел.

Часть первая: Пепел Плантагенетов (1165–1173)

Глава 1. Чужой среди своих.

Винчестер, май 1169 года

Этьену казалось, что лошадь вот-вот упадет.

Она шла уже четвертый час — старая кобыла гнедой масти, с проступающими под шкурой ребрами и стертыми зубами. Этьен чувствовал, как дрожат ее бока, как она спотыкается на ухабистой дороге, размытой весенними дождями. Грязь летела из-под копыт, заляпав его шерстяные шоссы до самых колен. Он не смел подгонять ее — старый рыцарь, посланный матерью для охраны, сказал, что кобыла не выдержит. Да и сам Этьен не выдержал бы еще одной скачки. После трех дней в седле его бедра горели огнем, а кожаные башмаки насквозь промокли от переправ через вздувшиеся ручьи.

Вокруг расстилались зеленые холмы южной Англии — мягкие, пологие, покрытые сочной майской травой и белыми пятнами цветущего боярышника. В воздухе пахло мокрой землей, навозом и дымом далеких костров. В придорожных канавах квакали лягушки. Где-то высоко в сером небе заливался жаворонок. Но Этьен не замечал этой мирной красоты. Он думал только о том, что впереди — замок, в котором ему предстоит жить. Жить среди чужих. Жить без отца.

Отец умер месяц назад. Этьен помнил этот день, как туманный сон — сначала гонец в грязном плаще, забрызганном дорожной грязью, потом крики матери, потом тишина, которая показалась ему громче любого вопля. Граф Тибальт де Блуа пал в битве при Ливри, сражаясь на стороне короля Генриха против восставших баронов. Ему пробили голову боевым топором — так сказал гонец, отводя глаза. Его кольчуга не спасла его. Его меч остался лежать в грязи рядом с телом. Он был храбрым рыцарем — так говорили все. Он был добрым отцом — так чувствовал Этьен, вспоминая, как отец сажал его на плечи и показывал с башни родового замка поля, уходящие к горизонту. «Когда-нибудь это все будет твоим», — говорил он. Теперь все пошло королю. И сам Этьен пошел королю.

Он остался один. И король, верный вассальному обычаю, приказал взять сына павшего вассала ко двору — на воспитание, на службу, на выучку. «Заложник чести», — прошептал управляющий их замка, старый седой ключник с дрожащими руками, когда провожал Этьена из ворот. Этьен не понял тогда, что это значит. Он думал, это значит, что король будет заботиться о нем, как о собственном сыне. Он ошибался.

Они миновали деревню — несколько жалких лачуг, слепленных из глины и соломы, с крышами из прелой тростниковой соломы. Крестьянка в грубой холщовой рубахе гнала тощую козу. Чумазый ребенок, одетый в одну только льняную рубашонку до пят, таращился на всадников из-за плетня. Петух закричал им вслед. Все это было знакомо Этьену — он вырос среди таких же деревень, — но теперь казалось чужим, далеким, словно он уже начал исчезать из этого мира.

— Почти приехали, — сказал старый рыцарь, указывая вперед закованной в кожаную перчатку рукой.

И тут Этьен увидел его.

Замок Винчестер вырос перед ними неожиданно, как каменная гора, рожденная из тумана. Он был огромен и подавлял своей мощью — не то что маленький замок де Блуа с одной квадратной башней и деревянным частоколом. Здесь все было из серого, грубо отесанного известняка, потемневшего от времени и дождей. Массивные стены толщиной в три человеческих роста поднимались прямо из земли, словно скалы. Зубчатые башни, квадратные и круглые, венчали углы. Узкие бойницы, похожие на подозрительные глаза, смотрели на мир с холодным любопытством. За главной надвратной башней виднелась квадратная громада донжона — самой высокой башни замка, где жил король. Этьен запрокинул голову, пытаясь разглядеть верхушку, и у него закружилась голова.

Их лошадь фыркнула и остановилась у подъемного моста, перекинутого через ров. Вода во рву была зеленой, затянутой ряской, и воняла гнилью и нечистотами. На деревянном настиле моста гремели копыта.

— Кто едет? — крикнул стражник, перегнувшись через парапет надвратной башни. Он был в кольчуге и коническом шлеме с наносником, на плечах — выцветший сюрко с гербом Плантагенетов: три золотых леопарда на алом поле.

— Этьен де Блуа, — ответил старый рыцарь, откидывая капюшон дорожного плаща. — Сын графа Тибальта. Король приказал доставить его.

Стражник окинул мальчика взглядом — оценивающим, равнодушным, как у торговца на ярмарке, разглядывающего скот.

— Проезжайте.

Этьен въехал под своды надвратной башни, и сердце ухнуло вниз. Внутренний двор Винчестера был огромен — целая площадь, вымощенная булыжником, с колодцем посередине и виселицей в углу. Здесь было шумно, людно, страшно.

Воины в кольчугах чистили мечи, сидя на деревянных колодах. Их длинные миндалевидные щиты, расписанные гербами, стояли у стен. Оруженосцы таскали охапки соломы, чтобы бросить ее в грязь, — солома впитывала конский навоз и мочу, и все равно во дворе стоял тяжелый запах. Служанки в серых шерстяных платьях, подоткнутых для удобства, бегали с кувшинами, лавируя между лужами. Одна из них, босая, с покрасневшими руками, мельком взглянула на Этьена и тут же опустила глаза. Собаки, тощие волкодавы с обрубленными хвостами, грызлись за кость в углу. Где-то ржал конь, и кузнец звонко бил молотом по наковальне в своей мастерской у ворот.

В центре двора, на грубо сколоченной деревянной платформе, стоял мужчина в заляпанном грязью охотничьем плаще из толстой фламандской шерсти и что-то громко кричал. Вокруг него сгрудились придворные — бароны в отороченных мехом коттах, епископы в пурпурных мантиях, секретари с восковыми табличками. Этьен разобрал только одно слово: «Предатели!»

Это был король.

Этьен никогда не видел его так близко. Генрих II был невысок — не выше среднего рыцаря, — но широк в плечах, с мощной грудью и сильными руками. Его рыжеватая с проседью борода была коротко подстрижена по моде нормандских баронов. Одет он был без королевской пышности — простой шерстяной котт, кожаные штаны, стоптанные сапоги со шпорами, — но от него исходила такая власть, что люди невольно пятились. Его серые, быстрые, беспокойные глаза метались по двору, как ястреб в поисках добычи. Он размахивал руками, и его голос, низкий и раскатистый, заглушал шум всего двора.

— Мои сыновья! — кричал король. — Мои сыновья, которых я кормил, которых я одевал, которых я учил владеть мечом, — они подняли против меня оружие! И за кого? За мать! За эту ведьму, которую я заточил в башню!

Этьен вздрогнул. Он не знал, что значит «заточил в башню», но в голосе короля было столько ярости, столько нерастраченной ненависти, что у мальчика задрожали колени.

— Спокойнее, сир, — сказал один из придворных, седой епископ в пурпурной мантии с золотым шитьем. В руке он держал посох с завитком из слоновой кости. — Мальчики — всего лишь мальчики. Они одумаются. Они вернутся.

— Вернутся?! — Генрих расхохотался, но смех его был похож на рык раненого зверя. — Они никогда не вернутся! Они продали меня французскому королю! Они отрезали мне крылья, а теперь ждут, когда я упаду. Но я не упаду! Я — король Англии, и я сокрушу любого, кто поднимет руку на меня! Даже если этот кто-то — моя собственная кровь!

Толпа загудела. Придворные переглядывались, пряча глаза. Старый барон в собольем плаще покачал головой. Молодой рыцарь с соколом на перчатке — знаком благородного происхождения — что-то шепнул соседу. Но Этьен смотрел не на короля.

Он смотрел на мальчика, который стоял в углу двора, у колодца с деревянным воротом.

Мальчик был младше короля, но старше самого Этьена — может быть, лет двенадцати или тринадцати. Он был красив той особенной красотой, что бывает только в ранней юности: светлые волосы, густые и непослушные, настоящая львиная грива, откинутая назад; голубые глаза, в которых горел странный, почти лихорадочный огонь. Одет он был богато, как принц: синяя котта из тонкого фламандского сукна, подпоясанная кожаным ремнем с серебряными бляшками, на ногах — мягкие кожаные сапожки с отворотами. На плече плащ, подбитый беличьим мехом — vair, как его называли знатоки моды. Но одежда сидела на нем небрежно, словно он не замечал ее, словно она была ему безразлична.

Он стоял чуть поодаль от отца, сжав кулаки, и Этьен видел, как его плечи дрожат. Но не от страха. От ярости. В руках мальчика был деревянный меч, грубо сколоченный, с нацарапанным на рукояти гербом — тот же лев, что был на щитах стражников. Он сжимал его так сильно, что костяшки побелели. А рядом с ним стоял молодой священник-наставник в черной сутане и что-то шептал ему на ухо, увещевая, успокаивая, но мальчик не слушал. Он смотрел на отца и ждал.

Король вдруг замолчал. Повисла пауза — тяжелая, вязкая, как воздух перед грозой. Генрих повернулся и заметил сына.

— А, Ричард, — сказал он, и в его голосе послышалась насмешка, смешанная с усталостью. — Мой храбрый воин. Мой маленький львенок. Что ты там делаешь? Играешь в солдатики? Или готовишься к мятежу?

Мальчик шагнул вперед. Толпа расступилась перед ним, словно воды моря перед жезлом Моисея. Его голос, еще не сломавшийся, мальчишеский, но уже с низкими, глубокими нотками, прозвучал громко и твердо:

— Я хочу поговорить с тобой, отец.

— О чем, сын мой? — Генрих скрестил руки на груди и улыбнулся — но улыбка была жесткой, как клинок. — О том, как ты и твои братья продали меня французам? Или о том, как ты хочешь мою корону?

— Я не продавал тебя! — Ричард почти крикнул, и его голос сорвался. — Я хотел... я хотел просто сказать тебе, что ты неправ! Ты заточил мою мать! Ты не даешь ей видеть нас! Ты держишь ее в башне, как преступницу, а она королева! Она твоя жена!

— Ты смеешь читать мне нотации, щенок?! — Генрих шагнул к сыну, и люди отпрянули. — Ты, который не умеет даже держать настоящий меч! Ты, который плакал, когда тебя впервые посадили на коня!

— Я умею! — Ричард вскинул свой деревянный меч. — Я тренировался!

— На игрушках? — Король расхохотался, запрокинув голову. — Посмотри на себя, Ричард. Ты даже не настоящий мужчина. Ты мальчик, который играет в войну, пока его отец правит королевством. Хочешь быть воином? Докажи это. Сразись со мной.

В толпе пронесся испуганный шепот. Епископ шагнул вперед, вскинув руку:

— Сир, он же ребенок...

— Я знаю, кто он! — Генрих оттолкнул епископа. — Он мой сын. Моя плоть и кровь. И если он хочет бросить мне вызов, он получит его. Таков наш обычай. Так меня учил мой отец, и так я учу своих детей.

Ричард поднял меч. Его лицо побледнело, но глаза горели — два синих огня на белом лице. Он сделал шаг к отцу — и вдруг со всей силы швырнул деревянный меч на землю. Тот ударился о булыжники и треснул надвое с сухим, звонким треском.

— Ты не уважаешь мою мать! — закричал Ричард, и его голос сорвался в крик, звонкий, отчаянный. — Ты не уважаешь меня! Ты не уважаешь никого, кроме себя! Ты думаешь, что ты король, но ты просто... ты просто...

Он не договорил. Слезы хлынули из его глаз, и он развернулся и побежал прочь, расталкивая придворных, не оглядываясь. Его плечи вздрагивали, и дорогой плащ хлестал по ногам.

Вокруг воцарилась тишина — такая глубокая, что слышно было, как воркуют голуби под крышей донжона. Генрих смотрел вслед сыну, и его лицо было как каменная маска, высеченная на саркофаге. Он не двинулся с места. Он ничего не сказал. Только епископ мягко коснулся его рукава:

— Сир, он просто ребенок...

— Ребенок, который бросил мне вызов на глазах у всего двора, — ответил король, и в его голосе не было ни гнева, ни жалости. Только бесконечная усталость. — Но он мой сын. Я прощу ему. Я всегда прощаю. А потом... потом он вернется и попросит моего прощения. Такова наша семья. Такова наша кровь. Мы рвем друг друга на части, а потом просим прощения. Это наш танец.

Он повернулся и ушел в замок — в высокую стрельчатую дверь донжона, над которой был высечен герб Плантагенетов. Толпа начала расходиться, перешептываясь, пряча глаза. Придворные расходились по своим делам — кто в конюшню, кто в псарню, кто в большой зал, где уже накрывали столы к обеду.

И только Этьен стоял на месте, глядя туда, где скрылся Ричард.

Старый рыцарь, сопровождавший его, подошел ближе, хрустя булыжником под коваными сапогами.