Тень Льва

— Ты что, замерз, мальчик?

— Нет, — прошептал Этьен. — Я просто... он плакал.

— Кто?

— Принц.

Рыцарь усмехнулся в седую бороду.

— Они все плачут, мальчик. Они плачут и смеются, и убивают друг друга. Это не жизнь — это театр, лицедейство. И ты теперь часть его. Запомни: никогда не показывай слабости при этих людях. Они как волки — учуют страх и съедят тебя, не подавившись. А теперь пойдем, надо найти тебе угол в казарме и миску похлебки. Ты, небось, не ел со вчерашнего дня.

Но Этьен не слушал его. Он подошел к тому месту, где на булыжнике валялся треснувший деревянный меч. Наклонился и поднял его.

Меч был грубый, сколоченный из двух планок — такие делают оруженосцам для тренировок. Но на рукояти кто-то заботливо вырезал герб: лев, стоящий на задних лапах, с высунутым языком. Ram-pant — так называли эту позу геральдисты. Лев был так же красив и так же одинок, как мальчик, который швырнул его на камни.

Этьен вдруг понял, что принц Ричард ему не страшен. Он ему жалок.

И это было странное чувство — жалеть кого-то, кто выше тебя ростом, кто старше, кто носит одежду из тонкого фламандского сукна, подбитого беличьим мехом, а не грубую шерсть, как у самого Этьена. Но в этом мальчике было что-то настоящее — боль, ярость, желание быть услышанным. Желание, чтобы отец посмотрел на него не как на пешку, а как на человека.

И Этьен поклялся себе: если когда-нибудь у него будет сила, он защитит этого мальчика. Хотя бы от его собственного отца.

Он спрятал обломок меча под плащ и пошел за рыцарем в замок, который теперь станет его домом. Домом, где живут принцы, которые плачут. Короли, которые смеются над своими детьми. И люди, которые умирают, как его отец, — за честь, за верность, за что-то, чего нельзя потрогать руками.

Они вошли в донжон через низкую стрельчатую дверь. Внутри было темно и холодно. Каменная винтовая лестница уходила вверх, в темноту. Где-то наверху слышались голоса, смех, звон посуды. Пахло дымом, жареным мясом, свечным воском и еще чем-то — сыростью, плесенью, временем.

Этьен не знал тогда, что эта клятва изменит всю его жизнь. Он не знал, что через четырнадцать лет будет стоять у смертного одра другого Плантагенета и вспоминать этот день.

Но сейчас, на закате мая 1169 года, он просто был мальчиком, который потерял отца и нашел вместо него львиное сердце. Мальчиком, который вошел в ворота Винчестера и оставил за спиной все, что знал. Мальчиком, который еще не ведал, что его ждет — война, плен, любовь и смерть.

Он просто поднимался по темной лестнице вслед за старым рыцарем, сжимая под плащом сломанный деревянный меч.

Глава 2. Девочка с глазами цвета моря.

Винчестер, июль 1169 года

Этьен заблудился.

Это было удивительно, потому что замок Винчестер был не так уж велик — по крайней мере, по сравнению с теми каменными громадами, о которых он слышал в рассказах отца. Но в коридорах было так много поворотов, винтовых лестниц, внезапных тупиков, и все они казались одинаковыми: серый камень, грубо отесанный и потемневший от времени, факелы в железных кольцах на стенах, чадящие и бросающие пляшущие тени, холодный сквозняк, гуляющий по переходам, от которого хотелось завернуться в плащ. Стены здесь были невероятно толстыми — в рост взрослого мужчины, — и в нишах кое-где стояли деревянные статуи святых с облупившейся позолотой. Под ногами хрустела солома, которую слуги разбрасывали по полу, чтобы впитывать сырость.

Этьен прошел уже третий круг, и каждый раз оказывался у одной и той же двери с вырезанным на ней дубовым листом — знаком королевского лесничего, как он позже узнал. Его кожаные башмаки промокли от сырости каменных плит, шерстяные шоссы прилипли к ногам. Он был один. Это был его второй месяц при дворе, и он все еще чувствовал себя чужим, как неприкаянный щенок, прибившийся к чужой псарне.

Другие мальчики — пажи и оруженосцы в синих и зеленых коттах своих господ — избегали его. Они смотрели на него с насмешкой, шептались за спиной, прикрывая рты ладонями: «Сынок графа, который предал короля?» — «Нет, глупец, его отец погиб за короля. Он теперь сирота. Король сжалился». — «Сжалился? Ха! Он взял его в заложники. Если семья де Блуа взбунтуется, король отрубит мальчишке голову, как куропатке». При этих словах они проводили ребром ладони по горлу и скалили зубы.

Этьен не знал, что из этого правда. Он знал только, что его мать не писала ему уже месяц — ни единой весточки с родовых земель, ни единой строчки на пергаменте, запечатанной воском с фамильным гербом. Слуги смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. Когда он садился за общий стол в большом зале — длинные дубовые доски на козлах, — ему доставались худшие куски: объедки с господского стола, черствый хлеб, разбавленное пиво. Он был призраком в этом замке. Призраком, который искал выход.

Он открыл еще одну дверь — не дубовую, обитую железом, а низкую, почти незаметную в толще стены, — и замер.

Это была библиотека.

Этьен никогда не видел столько книг. Они стояли на деревянных полках, от пола до потолка, в тяжелых кожаных переплетах с медными застежками и уголками, защищавшими пергамент от сырости. На корешках золотом горели незнакомые латинские буквы. Некоторые книги были прикованы к полкам железными цепями — так ценили их. В воздухе пахло старым пергаментом, горячим воском от оплывших свечей и еще чем-то сладким — сушеными травами, лавандой и полынью, которые клали между страниц, чтобы отпугнуть моль и крыс.

Узкое окно, забранное ромбовидным свинцовым переплетом со вставленными пластинами полупрозрачного рога, пропускало мягкий, рассеянный свет. В этом свете, в котором медленно танцевали пылинки, сидела девочка.

Она была маленькой — младше Этьена, может быть, лет восьми или девяти. На ней было простое, но добротное платье из синей шерсти с длинными рукавами, расшитыми по краю серебряной нитью — знак благородного происхождения, пусть и не самого высокого. На ногах — мягкие кожаные туфельки без задников, расшитые цветным бисером. Темные волосы, спутанные и непослушные, как у дикого зверька, были перехвачены простой льняной лентой. Но глаза — светло-карие, почти золотистые, с зеленоватым отливом, как море в пасмурный день, — поразили его. Такого цвета он не видел никогда.

Она сидела на каменном подоконнике, поджав под себя ноги по-турецки, и держала на коленях огромную книгу — такую тяжелую, что ее тонкие ручки, казалось, вот-вот устанут. Книга была раскрыта посередине, и на пергаментных страницах пестрели яркие миниатюры — синие, красные, золотые рыцари на конях, с копьями наперевес.

Она не заметила Этьена. Она была полностью погружена в чтение, ее губы шевелились, беззвучно повторяя латинские слова, а тонкий пальчик водил по строкам, касаясь их почти с нежностью.

Этьен сделал шаг вперед. Половица под соломой предательски скрипнула.

Девочка подняла голову, и их взгляды встретились.

— Кто ты? — спросила она. Ее голос был спокойным, без страха, даже без удивления. Она смотрела на него так, будто он не был незнакомцем, будто она ждала его здесь все это время.

— Я... я Этьен, — сказал он и запнулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Этьен де Блуа. Я... я новенький. Я заблудился. Я искал выход.

— В замке легко заблудиться, — сказала девочка и улыбнулась. — Я тоже иногда заблуждаюсь. Но потом нахожу путь. У каждого лабиринта есть центр, надо просто знать, где ты хочешь оказаться.

Она похлопала рукой по подоконнику рядом с собой — жестом маленькой хозяйки, привыкшей распоряжаться.

— Садись. Ты мешаешь свету. Я не вижу букв.

Этьен послушно сел. Подоконник был холодным, камень проникал сквозь шерстяные штаны, но рядом с ней ему было тепло. Он чувствовал себя неуклюжим, большим, как медведь на ярмарке, рядом с этой миниатюрной девочкой. Его руки, уже начавшие грубеть от упражнений с деревянным мечом, казались лапами. Она снова опустила взгляд в книгу, и он видел, как ее глаза — быстрые, внимательные — пробегают по строкам справа налево.

— Что ты читаешь? — спросил он, просто чтобы прервать молчание, которое казалось ему слишком долгим, слишком значительным.

— Хронику, — ответила она, не поднимая головы. — Гальфрида Монмутского. О короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Это мой любимый рассказ. Здесь есть Ланселот, Гвиневра, Мерлин... И меч Экскалибур, который сверкал ярче тысячи факелов.

Этьен удивился.

— Ты умеешь читать?

— А разве я выгляжу неграмотной? — Девочка подняла глаза, и в них мелькнула насмешка, острая, как кончик кинжала. — Я учусь с трех лет. Моя мать говорит, что женщина должна уметь читать, чтобы не быть обманутой — чтобы никто не мог прочесть ей фальшивое письмо и выдать за правду. Мой отец говорит, что это лишнее, что женщине довольно молитвенника. Но я читаю все равно. Я читаю все, что попадается мне в руки.

Она указала на полки.

— Здесь есть хроники, жития святых, трактаты о войне, даже медицинские книги — вот эта, с красным корешком, учит, как прижигать раны. Я прочла почти половину.

— Ты... ты же девочка, — сказал Этьен и тут же пожалел об этом. Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. — Зачем тебе читать о войнах? О прижигании ран?

Девочка закрыла книгу с глухим стуком, и облачко пыли поднялось от страниц. Она посмотрела на него так, что Этьену стало не по себе. В ее взгляде было что-то взрослое, почти старческое — как у тех монахов в черных рясах, которых он видел в соборе, когда они читали проповеди о Страшном суде.

— А ты, мальчик, зачем тебе меч? — спросила она, и ее голос стал серьезным, без тени улыбки. — Ты носишь его на поясе, хотя еще не умеешь им пользоваться. Я видела тебя во дворе — ты машешь им, как палкой. Ты смотришь на него, как на игрушку. Но я видела, как настоящие воины держат мечи. Они не играют. Меч — это не игрушка, Этьен де Блуа. Это оружие. А оружие нужно только для одного — защищать. Защищать свою жизнь, свою честь, тех, кого любишь.

Она наклонила голову, и ее темные волосы упали на лицо. Льняная лента соскользнула, но она не поправила ее.

— Если мы не будем уметь защищать себя, нас просто обменяют на золото. Как старую монету. Как бесполезную вещь на ярмарке. Моя бабушка, королева Элеонора, сидит в темнице уже много лет. Она умела защищать себя — она возглавляла армии, она правила Аквитанией, она спорила с Папой Римским. Но этого оказалось мало. Ее заточили, потому что она была женщиной и потому что она была сильной. Понимаешь? Ее наказали за силу. Если бы она была слабой, ее бы убили. Если бы она была глупой, ее бы обманули. Она была сильной и умной — и за это ее наказали. Таков этот мир.

Этьен молчал. Он не знал, что ответить. В его мире женщины сидели в башнях, вышивали гобелены, рожали детей и молились. Они не говорили о войне, не читали хроник, не смотрели на мальчиков так, будто видят их насквозь.

Девочка посмотрела на него с любопытством, и ее взгляд смягчился.

— Ты не похож на других мальчиков, — сказала она вдруг. — Они либо боятся меня, потому что я — внучка короля, и кланяются, как слуги, либо презирают, потому что я девочка, и смеются надо мной. А ты просто смотришь. Как будто видишь во мне человека. Не королевскую внучку, не девочку, не пешку. Человека.

— А кто ты? — спросил Этьен, и голос его осип от волнения.

— Элеонора, — сказала она просто. — Элеонора Бретонская. Моя мать — Констанция, герцогиня Бретани. Мой отец — Джеффри, сын короля. Я — племянница принца Ричарда. Ты его видел? Он мой дядя. Он бывает здесь иногда, когда приезжает со своим двором из Аквитании. Он всегда дает мне засахаренные фрукты — здесь их называют конфетами, — и рассказывает о сражениях. О том, как он воевал в Пуату, как брал замки. Он говорит, что я похожа на свою бабушку, когда она была молодой. Говорят, она была красавицей, и трубадуры слагали о ней песни. А меня называют красавицей только потому, что я — дочь графа и внучка короля.

Этьен улыбнулся — впервые за много недель.

— Ты не просто дочь графа, — сказал он, сам не зная, откуда берутся эти слова. — Ты... ты сама себе госпожа.

Элеонора рассмеялась — звонко, чисто, как смеются дети, которые вдруг поняли, что нашли друга. Смех эхом отозвался под каменными сводами библиотеки.

— Ты хороший, Этьен, — сказала она. — Хороший и честный. Таких мало при дворе. Здесь все лгут. Я хочу показать тебе кое-что.

Она спустилась с подоконника и потянула его за рукав. Ее пальцы были маленькими, но хватка — на удивление крепкой. Он пошел за ней, чувствуя странное тепло в груди — то, которого не чувствовал с того дня, как умер отец. Тепло, похожее на огонь в очаге, когда сидишь рядом с ним долгим зимним вечером.

Она привела его к окну в конце коридора — широкому, с настоящим стеклом, не рогом, вставленным в свинцовый переплет. За ним открывался вид, от которого захватывало дух: зеленые холмы, бесконечные, уходящие к горизонту, покрытые сочной июльской травой и пятнами диких цветов. Вдали, в голубоватой дымке, виднелась река Итчен, похожая на серебряную ленту, брошенную на зеленый бархат. Над рекой кружили птицы. Справа виднелась деревня — несколько десятков крытых соломой крыш, над которыми поднимался дымок. Слева — темная полоса королевского леса, где Генрих охотился на оленей.

— Смотри, — сказала Элеонора, и ее голос стал тихим, мечтательным. — Я прихожу сюда, когда мне грустно. Здесь ветер, и он пахнет свободой. Не дымом, не свечами, не людьми — а травой, рекой, дальними холмами. Я смотрю на это и думаю: когда я вырасту, я уеду отсюда. Я не хочу быть заложницей. Я не хочу сидеть в клетке, как моя бабушка в Солсбери, и смотреть на мир сквозь решетку. Я хочу быть как король Артур — знать, что я что-то значу. Что моя жизнь — это не просто... монета. Не просто разменная фигура в игре мужчин.

Этьен посмотрел на нее, и его сердце сжалось. Она была маленькой. Она была хрупкой — тонкие запястья, узкие плечи, детский профиль. Но в ее словах было столько силы, столько внутреннего огня, что ему казалось — она может сдвинуть горы, если захочет. Она была как те святые девы на витражах собора — маленькие, но держащие в руках меч или крест, побеждающие драконов.

— Я помогу тебе, — сказал он и сам удивился своим словам. Они вырвались прежде, чем он успел их обдумать, прежде чем он успел испугаться. — Если я смогу... когда я стану рыцарем... я помогу тебе.

Элеонора повернулась к нему, и ее глаза сияли, как море, в которое упало солнце.

— Обещаешь?

— Обещаю.

На мгновение они просто стояли и смотрели друг на друга — мальчик в грубой шерстяной тунике, с мозолями на руках от меча, и девочка в синем платье с серебряной вышивкой, с глазами цвета осеннего моря. Между ними не было сказано больше ни слова, но в этот момент родилось что-то, что останется с ними навсегда. Что-то, что нельзя разбить мечом, отнять короной, обменять на золото.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что согреет его в холодные ночи в палатке под Акрой, в сырых камерах немецких замков, в последние дни его жизни.

— Тогда решено, — сказала она деловым тоном, который так не вязался с ее возрастом. — Ты будешь моим рыцарем, Этьен де Блуа. А я... я буду ждать тебя.

Она была девочкой с глазами цвета моря. Ей было девять лет, и она уже знала, что мир жесток, а свобода — это то, за что надо бороться.

И он поклялся себе — в тот самый миг, стоя у окна с видом на зеленые холмы Англии, — что никогда не позволит никому обменять ее на золото.

Глава 3. Урок крови.

Замок Ричмонд, сентябрь 1173 года

Этьену было тринадцать лет, когда он впервые услышал, как свистит стрела, пролетающая над его головой. Звук был тонкий, злой — как рассерженная оса, только смертоноснее. Стрела ударилась о каменную кладку зубца в двух футах от его лица, высекла искру и упала вниз, на залитый кровью булыжник двора.

Он стоял на стене замка Ричмонд вместе с другими защитниками и смотрел вниз, на бесконечное море шлемов и копий. Замок был старый, построенный еще при Вильгельме Завоевателе, — массивный донжон из серого песчаника, квадратные башни, стены толщиной в три копья, — но сейчас он казался Этьену хрупким, как яичная скорлупа. Армия мятежников — три принца, три сына короля — растянулась по долине Суэйла, как живая река, готовая поглотить их. Лагерь мятежников дымил сотнями костров, пестрел разноцветными шатрами и знаменами. Оттуда доносился ритмичный грохот барабанов и визг волынок.

— Держать строй! — кричал старый рыцарь, тот самый, что привез его в Винчестер четыре года назад. Теперь его седая борода стала еще белее, но голос не потерял силы. Он был в полном боевом облачении: кольчуга-хауберк до колен, поверх нее — выцветший сюрко с гербом Плантагенетов, конический шлем с наносником, на руках — кожаные перчатки с нашитыми железными кольцами. — Не высовываться! Держать щиты!

Этьен сжимал древко копья так сильно, что костяшки побелели. Копье было тяжелым, ясеневым, с железным наконечником-листом, и его ладони, еще не привыкшие к настоящему оружию, покрылись волдырями. Его сердце колотилось где-то в горле, а ноги дрожали, хотя он пытался стоять неподвижно. Он был мальчиком, одетым в чужую кольчугу — она была ему велика, свисала с плеч, и старый рыцарь велел подпоясаться веревкой, чтобы не спотыкаться, — но сегодня он должен был стать мужчиной.

Внизу, на холме, он увидел их. Три знамени развевались на сентябрьском ветру: красное с золотым львом — Ричарда, золотое с алыми полосами — Генриха Молодого, черное с белым крестом — Джеффри Бретонского. Они стояли рядом, братья, объединившиеся против собственного отца. Вокруг них суетились оруженосцы, рыцари в дорогих доспехах, конные сержанты в кожаных бригандинах. Лошади гарцевали, взбивая копытами грязь.

— Смотри, — прошептал старый рыцарь, указывая обломанным ногтем. — Это твой принц. Тот, кому ты будешь служить, если выживешь.

Этьен смотрел на Ричарда. Принц, которому теперь было шестнадцать, сидел на огромном черном дестриэ — боевом коне, стоившем целого поместья. Даже с расстояния было видно, как он возбужден: он размахивал мечом, длинным прямым клинком с крестовидной гардой, что-то кричал своим солдатам, и его голос, молодой и звонкий, перекрывал даже грохот барабанов. На нем был начищенный до блеска хауберк, на плечах — алая накидка, на голове — шлем с золотым обручем, знаком принца крови.

— Он красивый, — сказал Этьен, сам не зная зачем.

— Красивый, — согласился рыцарь, сплевывая через щербатые зубы. — Как лев. Но он враг. Запомни это, мальчик. Сегодня он не твой принц. Сегодня он тот, кто может убить тебя. И ты должен быть готов убить его. На войне нет друзей. Есть только живые и мертвые.

Этьен не знал, сможет ли он. Он помнил тот день в Винчестере, когда Ричард плакал, швырнув на землю сломанный деревянный меч. Помнил его глаза, полные слез, и дрожащие плечи, и то, как он бежал через двор, расталкивая придворных. Как можно убить того, кто умеет плакать? Как можно вонзить меч в человека, которого ты пожалел?

Осада началась с грохота камнеметов.

Тяжелые валуны, обмотанные просмоленными веревками и подожженные, ударяли в стены, и земля дрожала под ногами, как при землетрясении. Этьен пригибался каждый раз, когда камень врезался в кладку, и чувствовал, как мелкая крошка сыплется на его голову, на плечи, забивается под кольчугу. Вокруг него падали люди — одни кричали, выкрикивая имена жен и матерей, другие молчали, хватая ртом воздух с пробитой грудью. Кровь текла по камням, как ручьи после весеннего дождя, темная, почти черная в сумерках. Воздух пропитался запахом гари, пыли и медным запахом свежей крови.

— Копья! — крикнул кто-то срывающимся голосом. — Лестницы! Они ставят лестницы!

Этьен увидел их — длинные деревянные лестницы с железными крючьями на концах, которые цеплялись за край стены. И фигуры в кольчугах, карабкающиеся вверх, как муравьи по стволу дерева. Их было много — десятки, сотни, — и они лезли быстро, цепляясь за перекладины, прикрываясь круглыми щитами от стрел.

Этьен отбросил копье — слишком длинное для ближнего боя — и выхватил меч. Это был настоящий рыцарский меч, доставшийся ему от старого рыцаря, — длинный, в три фута, с кожаной оплеткой рукояти и тяжелым яблоком навершия. Он все еще был тяжел для тринадцатилетнего мальчика, но адреналин придавал сил.

Он бросился к краю стены, готовясь ударить первого, кто покажется над зубцами. Сердце колотилось так, что заглушало все звуки боя.

Рука в железной перчатке — кольчужной, с нашитыми стальными пластинками — ухватилась за край стены. Пальцы впились в камень. Показался шлем, плечи, щит с гербом — скрещенные мечи. Этьен ударил, не думая, — просто рубанул сверху вниз, как учили на тренировках. Клинок вошел в плоть между шлемом и плечом, туда, где кольчуга была тоньше. Крик — нечеловеческий, захлебывающийся. Кровь ударила фонтаном, горячая, брызнула Этьену в лицо. Тело откинулось назад и полетело вниз, ломая перекладины лестницы, увлекая за собой еще двоих.

Этьен ударил снова. И снова. И снова.

Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, день. Время в бою текло иначе — оно то растягивалось, как патока, то сжималось в один миг. Он сражался, как одержимый, не чувствуя ни усталости, ни страха, ни боли в изрезанных осколками камня ладонях. В голове билась только одна мысль: «Я должен выжить. Я должен защитить ее».

Когда штурм был отбит и трубы мятежников протрубили отступление, Этьен стоял среди тел, опираясь на меч обеими руками, и чувствовал, как его ноги дрожат, словно после долгой скачки. Его кольчуга была залита кровью — чужой, только чужой. Он поднял руку и увидел, что она тоже в крови. Кровь уже начала засыхать, стягивая кожу темной коркой.

— Ты жив, — сказал старый рыцарь, подходя к нему. Его собственный меч был зазубрен, шлем помят, но сам он, казалось, даже не запыхался. — Молодец. Первый бой — самый трудный. Дальше будет легче.

Этьен не ответил. Он смотрел на небо, которое начинало розоветь на востоке над холмами Йоркшира. Где-то пела одинокая птица, не обращая внимания на мертвых. И он думал — мысль была ясной и холодной, как родниковая вода: «Я убил человека. Я убил человека сегодня. Я отнял у него жизнь. У него, может быть, была жена, дети, мать. А я отнял его у них».

Позже, когда тела сбросили со стен в ров и на скорую руку прочли заупокойную молитву, Этьен спустился в подвал замка. Это было мрачное место со сводчатым потолком, бочками солонины и эля, мешками муки, крысами, шныряющими по углам. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, на которых сидели женщины и дети защитников. Там, в углу, за бочкой с уксусом, он нашел Элеонору.

Ей было уже двенадцать, она вытянулась, но все еще оставалась хрупкой, как тростинка. На ней было теплое шерстяное платье с капюшоном — в подвале было холодно, несмотря на сентябрь, от каменных стен тянуло подземной сыростью. Она сидела, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Ее лицо было белым, как мел, а под глазами залегли темные круги. Но когда она увидела его — грязного, в помятой кольчуге, с чужой кровью на лице, — она улыбнулась.

— Ты жив, — сказала она, и в ее голосе было столько облегчения, что у Этьена защипало в глазах.

— Да, — ответил он, опускаясь на грязный пол рядом с ней. — Я жив.

— Я молилась за тебя. Я молилась всю ночь. Святому Михаилу, покровителю воинов, и Святой Деве, и даже святому Христофору, хотя у меня не было его образа.

Он сел рядом с ней и взял ее за руку. Ее пальцы были холодными как лед, тонкими и дрожащими. Он сжимал их, не отпуская, чувствуя, как ее дрожь постепенно утихает.

— Я обещал тебе, — сказал он, глядя на их переплетенные пальцы — ее, чистые, и его, покрытые коркой запекшейся крови. — Я защищу тебя. Я всегда буду защищать тебя.

Она положила голову ему на плечо, прямо на холодную кольчугу, и он почувствовал, как ее дыхание становится спокойнее, ровнее. Она пахла лавандой и дымом. Они сидели так, пока сквозь узкое, забранное решеткой окошко под потолком не начал пробиваться серый утренний свет.

А потом тяжелая дубовая дверь подвала со скрипом отворилась, и в проеме показалась фигура.

Это был Ричард.

Он вошел медленно, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку. Он был высок для своих шестнадцати лет. Весь — с ног до головы, от шлема до сапог — он был в крови. Его хауберк был забрызган алым, его меч в ножнах еще дымился — кровь не успела остыть. Его лицо, осунувшееся после долгой ночи боя, казалось высеченным из камня.