Пока открыты ставни

Дом оказался холодным, но синьор Дарио ещё осенью наколол им дров, и она топила камин в гостиной с утра до ночи. Дрова были оливковые — горели медленно, с особым сладковатым запахом, который потом долго держался на одежде.

Кармела позвала её на ужин в первый же вечер, и ужин этот растянулся на четыре часа: суп, паста, мясо, сыр, фрукты, и между блюдами — долгие паузы, разговоры ни о чём, племянник, заехавший без предупреждения, бутылка вина, открытая просто потому, что вечер ещё не закончился.

Она поняла тогда, почему итальянцы сидят за столом часами — не потому, что едят медленно, а потому, что стол здесь способ остаться вместе подольше, когда снаружи туман и темнеет в пять.

В Москву она вернулась с привкусом дыма в волосах и твёрдым решением приезжать сюда не только летом.

Прошло ещё одно лето, и она начала замечать вещи, которые раньше пролетали мимо — слишком занята была лавандой, лимончелло, детьми. В то лето она впервые присмотрелась к старикам внимательнее, и поняла, что каждый из них — отдельная история, которую можно было читать годами и не дочитать.

Альфонсо приходил на свою скамейку у церкви каждый день в одно и то же время, в любую погоду — она проверяла специально, выходила в полдень три дня подряд, а он сидел там все три раза, в одной и той же шляпе, с одной и той же тростью, прислонённой к колену.

Она спросила его однажды, почему именно эта скамейка. Он ответил, не задумываясь, что отсюда видна его кухня — жена готовила там пятьдесят лет, а теперь готовит невестка, и он смотрит на дым из трубы и знает, что скоро обед.

Синьора Кармела ругалась на всех подряд — на почтальона за то, что мнётся газета, на мужа за то, что слишком много курит, на кота за то, что лезет на стол. И при этом каждую неделю появлялась у них на пороге с пирогом, который пекла будто бы случайно, “осталось лишнее тесто”.

Почтальон, синьор Пьетро, объезжал деревню на скрипучем велосипеде и помнил дни рождения всех до единого — без записной книжки. Дочке на седьмой день рождения он привёз открытку отдельно от писем, специально заехал лишний раз, хотя писем у него в тот день не было вообще.

Мясник на углу, грузный и молчаливый, бросал кость старой дворняге каждое утро ровно в восемь, не глядя, не прерывая разговора с покупателем, будто это было частью утреннего ритуала, таким же обязательным, как открыть ставни.

Из таких мелочей, повторяющихся изо дня в день без всякой причины кроме привычки, и складывалось ощущение, что городок живой — не пейзаж для туристов, а место, где у каждого своя скамейка, своя кость для собаки, свой дым из трубы, по которому можно сверять часы.

Десять лет спустя ставни снова требовали покраски, но в этот раз кисть в руках держал сын — высокий, загорелый, с теми же материнскими привычками щуриться на солнце, — а она просто стояла рядом и подавала ему банку с краской.

Дочь привезла своих двоих, и в первый же день повела их к колодцу искать ящериц, объясняя серьёзным голосом, как когда-то объясняла себе самой: их нельзя хватать за хвост, иначе хвост отвалится. Внуки слушали с тем же недоверием, с каким когда-то слушала она.

Альфонсо уже не сидел на скамейке — его не стало три зимы назад, и теперь на той же скамейке сидел его правнук, тот самый, что нёс фонарик в процессии. Синьора Кармела сильно постарела, но пирог всё равно появлялся на пороге каждую неделю, теперь его пекла уже её внучка, под присмотром.

Вечером муж разлил вино и сказал, разглядывая двор, где носились внуки:

— Помнишь, ты сказала, что готова купить ещё один дом?

Она улыбнулась, забирая у него бокал.

— Нет. Второй не нужен. Этот уже давно стал нашим.

Усадьба за Сан-Кашано

После двадцати трёх лет брака Лука и Джулия живут рядом, но уже давно — порознь. Работа над заброшенной тосканской виллой неожиданно возвращает в жизнь архитектора чувство, о котором он уже почти забыл. Ноэми становится для него не просто заказчицей, а человеком, рядом с которым он снова ощущает себя живым. Между ними возникает любовь — тихая, глубокая и невозможная.

Это история о позднем чувстве, вине, выборе и о том, что иногда восстановить старый дом гораздо проще, чем спасти собственную жизнь от трещин, которые годами незаметно разрастаются внутри.

Глава 1

Маленькие тосканские города никогда не просыпаются сразу. Сначала где-то далеко ударяет колокол. Один-единственный, негромкий, будто проверяет, не слишком ли рано будить людей. Потом открывается булочная на углу центральной площади. Хозяин распахивает тяжёлые деревянные ставни и выставляет на улицу небольшую меловую табличку с ценой на хлеб. Сквозь приоткрытую дверь наружу выходят тепло, запах дрожжей и лёгкий аромат горячих корок. Внутри видно, как пекарь длинной деревянной лопатой достаёт из печи очередную буханку.

В баре напротив начинают звенеть чашки. Бариста протирает стойку и включает кофемашину, пока синьор Федерико выставляет на улицу столики со стульями, хотя до первых посетителей ещё минут тридцать, не меньше. Он делает это каждый день в одно и то же время и говорит, что площадь должна видеть проснувшийся бар.

Потом по узкой улице медленно проезжает белый фургон молочника. Его мотор слышно задолго до того, как он появляется между домами. Собака мясника лениво поднимает голову, смотрит ему вслед и снова укладывается на нагретую вчерашним солнцем мостовую. Где-то наверху с резким хлопком распахиваются ставни, и между зданий прокатывается эхо. И только после этого город решает, что уже готов прожить ещё один день.

Дом Луки и Джулии Штайнер стоял чуть в стороне от площади, на тихой улице, где фасады были цвета старого мёда, а ставни за долгие годы выгорели до мягкого серо-зелёного оттенка. Этому зданию было больше двухсот лет. Оно пережило две войны, несколько землетрясений, десятки хозяев и столько ремонтов, что уже само не помнило, каким было изначально.

А ещё по утрам оно разговаривало. Где-то под самой крышей едва слышно потрескивали старые балки, словно дом расправлял свою затёкшую за ночь спину. Каменные стены не спеша отпускали накопленную прохладу. На заднем дворе сама собой поскрипывала дверь сарая под тихие воздыхания водопроводных труб. Стоило лишь открыть окно — как становилось слышно голубей, которые неизменно устраивали утренние споры на крыше соседней церкви.

Лука любил этот дом. Когда-то именно из-за него они с Джулией и решили остаться здесь навсегда. Он тогда любил повторять:

— Старые дома похожи на людей. Если внимательно слушать, они сами подсказывают, что у них болит.

Джулия всегда смеялась над этими словами и часто добавляла:

— Значит, тебе всю жизнь придётся быть их доктором.

А он отвечал совершенно серьёзно:

— Я не против.

С тех пор прошло двадцать три года. Ему всё ещё удавалось лечить дома, а вот людей — нет.

Джулия проснулась раньше. Так происходило довольно часто. Она не ставила будильник. Просто в какой-то момент открывала глаза, словно внутри неё существовали собственные часы, никогда не ошибавшиеся больше чем на пару минут.

Она прошла в гостиную и открыла ставни. Улица была ещё пустой. В доме напротив синьора Розина поливала герань на подоконнике второго этажа, где между горшками уже грелся рыжий кот, лениво наблюдая за улицей. Старик Альдо неторопливо шёл по тротуару с газетой под мышкой. Они увидели друг друга одновременно.

— Buongiorno, Giulia!

— Buongiorno, signore!

В маленьких городах утро начинается именно так. Если никто не пожелал тебе доброго утра, кажется, что день ещё не наступил.

На просторной кухне пол был выложен старой терракотовой плиткой, чуть неровной от времени. На двух плитках возле окна была тонкая трещина. Солнечный луч медленно переполз через подоконник и коснулся её. Лука обещал заменить этот участок пола лет пять назад, но так и не собрался. Когда-то это раздражало. Теперь ей даже нравилось, что трещина осталась. Дом тоже имел право стареть.

Джулия поставила на плиту кофейник. Из открытого окна тянуло свежестью тосканского утра и ароматом жасмина, который оплёл стену внутреннего дворика. Пока вода медленно нагревалась, она машинально провела ладонью по деревянному столу, желая убедиться, что на нём нет крошек. Она всегда так делала, хотя знала, что вечером сама всё тщательно вытерла. Просто некоторые жесты перестают быть привычкой и становятся способом убедиться, что мир по-прежнему стоит на своих местах.

Из спальни донеслись шаги. Неторопливые, тяжёлые. Она не обернулась. Когда-то она ждала этого звука с тем волнением, с каким дети ждут первых капель дождя после долгой жары. Теперь она просто знала: через несколько секунд Лука войдёт на кухню, проведёт ладонью по волосам, скажет «Buongiorno», сядет на своё место и первым же глотком обожжёт язык, потому что никогда не умел ждать, пока остынет кофе. Иногда любовь заканчивается не ссорой. Она заканчивается тем, что ты заранее знаешь каждое движение человека, которого когда-то считал загадкой.

Лука вошёл на кухню почти бесшумно.

— Buongiorno. Как спалось?

— Buongiorno, Лука. Как обычно.

Джулия поставила перед ним чашку. Он машинально поблагодарил, сел на своё место и, как она и ожидала, сразу сделал первый глоток. Через секунду едва заметно поморщился.Она улыбнулась.

— Когда-нибудь ты всё-таки научишься ждать.

Он посмотрел на неё поверх чашки.

— Не научусь.

— Я знаю.

Когда-то после таких коротких фраз обязательно рождались длинные разговоры. Теперь они просто существовали рядом в тишине. За окном колокол пробил восемь. Лука поставил чашку на блюдце.

— Сегодня поеду смотреть одну виллу.

Джулия подняла глаза.

— Новый заказ?

— Возможно. Пока неизвестно.

Он говорил спокойно, но она знала этот тон. Так он говорил о постройках, которые действительно его заинтересовали.

— И где это?

— За Сан-Кашано. Старый дом на холме. Достался в наследство, как я понял из разговора по телефону. Дом почти сто лет принадлежал одной семье. Последние десять лет пустовал.

Джулия кивнула.

— Жалко такие дома.

— Да Согласен.Немного помолчав, он добавил:

— Новая хозяйка хочет восстановить всё максимально бережно. Не перестраивать, а именно восстановить.

Эта последняя фраза прозвучала уже не для Джулии. Скорее для самого себя.

Она знала этот взгляд. Такой появлялся всякий раз, когда Лука видел перед собой не работу, а задачу. Он любил старые здания почти так же, как другие любят людей. Иногда ей казалось — даже больше.

— И кто хозяйка?

— Кажется Ноэми.

Он ненадолго задумался.

— Ноэми Деверо.

— Француженка?

— Не знаю. Возможно, и так.

Он сказал это совершенно буднично, будто речь шла о погоде — и не подозревая, что это имя уже через несколько месяцев перевернёт их жизнь.

Джулия встала, открыла буфет и достала маленькую стеклянную баночку с апельсиновым джемом. В магазине такой не продавали. Его варила пожилая синьора Кьези, жившая в небольшом доме у старой крепостной стены. Эта каменная кладка и сегодня окружала часть Сан-Кашано. Весной возле её окон цвели абрикосовые деревья, и весь переулок пах сладкими цветами.

Лука открыл баночку и намазал тонкий слой на ломтик поджаренного хлеба.

— Как дела в магазине? Новые книги приехали?Она кивнула.

— Наконец-то пришло переиздание Павезе. И альбом по тосканским садам.

— Хорошо. Может, пригодится.

— Для той виллы?

— Возможно.

Джулия улыбнулась.

— Тогда я отложу одну копию для тебя.

Он благодарно кивнул.

И снова наступила тишина. Не угнетающая, а спокойная, какая бывает между людьми, которым уже не нужно говорить обо всём вслух. И всё же где-то глубоко внутри Джулия вдруг поймала себя на мысли, что уже не может вспомнить, когда в последний раз Лука рассказывал ей о работе с тем азартом, с каким когда-то делился всем на свете. Раньше он доставал карандаш прямо за завтраком и начинал рисовать на салфетках. Объяснял, как утренний свет будет входить в окна после реставрации, спорил сам с собой из-за какой-нибудь старой балки, набрасывал будущие линии карнизов, а потом вдруг замолкал, потому что уже видел всё здание у себя в голове. Джулия тогда просто сидела рядом и слушала. Ей казалось, что вместе с ним она тоже успевает побывать в каждом из этих заброшенных мест.

Теперь всё стало проще.

Лука допил свой кофе, поставил чашку в раковину, надел лёгкий льняной пиджак, взял с вешалки потёртую кожаную папку и, поцеловав Джулию в щёку, вышел на улицу. Она ещё несколько секунд постояла на кухне, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом подошла к окну, но мужа уже не было — он свернул за угол.

Глава 2

Архитектурное бюро находилось в десяти минутах ходьбы от дома. Поэтому Лука никогда не ездил в офис на машине. Он говорил, что архитектор обязан каждое утро проходить через свои кварталы пешком, иначе однажды перестанет замечать, как меняется город.

На улице его уже ждали привычные лица.

— Ciao, Luca! — окликнул его хозяин бара.

— Доброе утро, синьор Алонсо.

— Не желаете чашечку утреннего кофе?

Лука улыбнулся.

— Благодарю, синьоре. Джулия уже напоила меня.

— Тогда в следующий раз.

— Обязательно.

У цветочной лавки синьора Франческа раскладывала горшки с голубоватыми цветами. У фонтана двое стариков спорили о чём-то так горячо, словно решали судьбу страны. Город просыпался окончательно, и каждый человек был частью этого утреннего ритуала.

Лука поздоровался почти со всеми, потому что в маленьких городах невозможно пройти и ста метров, не перекинувшись хотя бы парой слов. Он любил эти утренние прогулки. Каждый день замечал что-нибудь новое: свежую трещину на старой штукатурке, распустившийся цветок на чужом подоконнике, запах хлеба из булочной, который менялся вместе с погодой. Город тоже старел — медленно, почти незаметно.

Студия находилась на первом этаже старого дома. Когда-то здесь была мастерская сапожника, потом небольшой нотариальный кабинет. Теперь на двери висела простая латунная табличка:

Studio Luca Steiner – Restauro e Architettura

Те, кто впервые переступал порог, часто удивлялись: внутри не было той стерильности, которую обычно ожидают увидеть в архитектурных мастерских. Пол был деревянным и местами тихо поскрипывал. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами по архитектуре, истории искусства и реставрации. На подоконниках лежали куски старого кирпича, образцы известковой штукатурки, деревянные резные детали, снятые с построек, которые уже давно были восстановлены. В углу стоял большой стол, заваленный чертежами. Лука всегда говорил:

— Если в мастерской слишком чисто, значит, в ней никто не работает.

Он любил, когда вокруг лежали раскрытые книги, пахло деревом и заточенными карандашами. Такой беспорядок казался ему признаком жизни, а не небрежности.

Лука открыл дверь, повесил пиджак в шкаф и сразу распахнул окно. Свежий воздух смешался с запахом бумаги и краски из принтера. Откуда-то из соседнего дворика потянуло жасмином, а сверху, с черепичных крыш, уже доносилось стрекотание первых цикад, словно день незаметно набирал силу. Где-то неподалёку били молотком — возможно, ремонтировали старую лестницу. В Сан-Кашано такие звуки давно стали частью утренней музыки, как колокола или пение ласточек под крышами.

Через несколько минут появилась Тереза. Она работала с ним уже почти пятнадцать лет и знала мастерскую едва ли не лучше самого Луки.

— Доброе утро, Лука.

— Доброе, Тереза.

Она поставила сумку возле своего стола.

— Сегодня опять раньше всех?

— Как обычно,

— усмехнулся он.

— Надо же кому-то открывать ставни.

Она улыбнулась.

— Именно.

— Мне звонил Джанни. Сказал, что немного задержится. Повёз дочь к дантисту.

— Ничего страшного.

— А ещё вчера вечером звонили из Сиены.

— По монастырю?

— Да.

— Потом перезвоню.

Пока мастерская ещё не наполнилась голосами, Лука успел просмотреть почту, несколько фотографий со строительной площадки, запрос на смету и два письма от поставщиков. Ничего необычного.

В девять тридцать появился Джанни. Как всегда — быстро, шумно и со стаканчиком кофе в руке.

— Доброе утро всем, — поздоровался он и тут же перешёл к делу.

— Лука, у нас небольшая проблема.

— Уже?

— Пока маленькая.

Он разложил на столе большой чертёж.

— Посмотри.

Лука подошёл к столу, несколько секунд молча рассматривал схему. Потом взял карандаш.

— Если оставить так, балка получится слишком тяжёлой.

— Я тоже так подумал.

— Тогда перенеси нагрузку сюда.

Он провёл короткую линию и отодвинул карандаш.

Джанни несколько секунд смотрел на чертёж.

— Да Так действительно лучше.

Джанни любил работать с Лукой именно за это. Он редко говорил много. Чаще просто проводил одну линию карандашом — и всё сразу становилось понятнее. Через некоторое время мастерская окончательно проснулась. Солнце поднялось выше и легло ярким прямоугольником на деревянный пол. Пылинки медленно кружились в этом золотистом свете, словно и они были заняты какой-то своей неторопливой работой.

Зазвонил телефон. Курьер привёз образцы камня. Тереза спорила с поставщиком окон, пока Джанни пытался убедить строителей не нарушать проект— обычный рабочий день.

Около одиннадцати зашёл Паоло. Они с Лукой дружили ещё со времён университета. Паоло занимался инженерными расчётами и последние годы работал почти со всеми проектами студии. Он никогда не стучал. Просто открывал дверь.

— Вы ещё работаете?

Тереза рассмеялась.

— Нет. Мы просто делаем вид.

— Тогда я вовремя.

Он поставил на стол пакет.

— Жена опять испекла печенье.

— Передай ей спасибо, — сказала Тереза.

— Если всё съешь сама, не передам.

Все в офисе засмеялись. Паоло налил себе кофе и подошёл к столу Луки.

— Как поживает вилла Бьянки?

— Почти закончили.

— А крыша?

— Переделали.

— Я же говорил, что прежнее решение не выдержит.

Лука спокойно кивнул.

— Ты был прав.

Паоло довольно улыбнулся. Он любил такие мгновения. Не потому, что оказался прав, просто Лука никогда не спорил ради собственного упрямства. Если видел более удачное решение, соглашался сразу, и за это его уважали все, кто с ним работал.

К полудню мастерская заметно притихла. Паоло допил свой кофе и посмотрел на часы. В этот момент неожиданно зазвонил телефон. Тереза сняла трубку.

— Архитектурная студия Штайнера... Да... Конечно...

Она прикрыла ладонью трубку.

— Лука, это по поводу дома за Сан-Кашано.

Он подошёл.

— Слушаю.

Женский голос был спокойным.

— Добрый день. Это Ноэми Деверо. Хотела предупредить: если не найдёте виллу сразу — не пугайтесь. Последние указатели давно упали.

— Спасибо. Постараюсь не заблудиться.

— И ещё дом выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Лука улыбнулся.

— Со старыми домами так бывает.

На другому конце ненадолго замолчали.

— Тогда до встречи.

— До встречи.

Он положил трубку.

Через минуту все уже были на улице. Воздух успел заметно прогреться. Из открытых окон домов пахло чесноком, томатным соусом и свежим базиликом — где-то хозяйки уже начинали готовить обед. На узких улочках становилось всё тише: туристы прятались в тени, а местные жители никуда не спешили, будто и время здесь двигалось медленнее.

Через две улицы они зашли в маленькую тратторию. Хозяин давно перестал приносить меню. Все и так знали, что будут есть.

— Мне как обычно, — сказал Джанни.

— И мне.

— И нам тоже, — улыбнулся Паоло, глядя на Терезу.

Хозяин кивнул, не доставая блокнота, и добавил:

— Сегодня ещё хороший овощной суп.

— Тогда ещё четыре супа.

Разговор начался с футбола. Паоло был уверен, что «Фиорентина» в этом году наконец сможет побороться за верхние строчки. За соседним столиком группа стариков играла в карты так сосредоточенно, будто от партии зависела судьба всего городка.

Джанни только качал головой:

— Ты говоришь это каждый сезон.

— Но когда-нибудь окажусь прав.

— Конечно. Лет через двадцать.

Все рассмеялись. Потом разговор незаметно перешёл на машины. Джанни признался, что жена снова уговаривает его купить новый автомобиль.

— Говорит, наш уже старый.

Паоло пожал плечами:

— А он старый?

— Одиннадцать лет.

— Тогда она права.

— Но он прекрасно ездит.

Лука улыбнулся:

— Некоторые вещи могут служить дольше, если за ними хорошо ухаживать.

— Даже странно, что ты не женился на каком-нибудь старом палаццо, — пошутил Паоло.

— Ты сейчас про машину или про дом? — спросила Тереза.

— И про то, и про другое.

— Видите? Он даже за обедом рассуждает о зданиях, — не унимался Паоло.

— Потому что профессией нельзя жить только с девяти до шести, — спокойно ответил Лука.

Некоторое время они ели молча. Потом Тереза спросила:

— Ты поедешь сразу после обеда? На осмотр дома за Сан-Кашано.

Лука сделал глоток воды.

— Да, хочу пораньше вернуться.

— Тогда сделай пару снимков на телефон. Мне уже интересно.

— Хорошо.

За столом ненадолго стало тихо. Хозяин поставил перед ними кофе. Джанни первым нарушил молчание:

— Ладно, хватит о работе.

— Согласен, — сказал Паоло.

— Всё равно после кофе мы опять туда вернёмся.

И действительно вернулись.

Около трёх часов Лука собрал папку с документами, взял рулетку и небольшой блокнот.

Тереза выглянула из-за компьютера:

— Поехал?

— Да.

— Если задержишься, не заезжай в офис. Я сама закрою.

— Хорошо. Спасибо.

— И передавай привет старому дому.

Лука улыбнулся:

— Обязательно.

Он вышел на улицу. На каменной мостовой дрожали солнечные блики. Где-то неподалёку хлопнули ставни, потом снова наступила привычная тишина. Только фонтан на площади продолжал негромко журчать, словно ему было всё равно, сколько веков прошло вокруг.

Во дворе за мастерской стоял потрёпанный рабочий пикап — тот самый, на котором они обычно добирались до объектов. Лука бросил папку на пассажирское сиденье, достал из кармана связку ключей и повернул замок зажигания. Двигатель негромко заворчал.

Медленно выехав со двора, Лука покатил по узким улочкам Сан-Кашано. За последними крышами открылись холмы — мягкие, словно нарисованные акварелью.

Серебрились листья олив, темнели стройные кипарисы, а вдали золотистыми пятнами лежали поля пшеницы, уже готовой к жатве. Воздух дрожал от полуденного зноя, казалось, сама Тоскана никуда не торопится.

Дорога уходила всё выше, туда, где его ждала заброшенная вилла, простоявшая без хозяев почти десять лет. Он ещё не знал, что именно это здание изменит в его жизни гораздо больше, чем он мог представить.

Глава 3

Утро в книжной лавке всегда начиналось одинаково. Джулия вставляла ключ в старый латунный замок, который за двадцать лет научился поддаваться лишь при лёгком повороте вправо. Если торопиться, он непременно заедал.

Дверь тихо скрипнула. Внутри пахло бумагой, деревом и чем-то ещё, чему невозможно было подобрать название. Так пахнут только книжные магазины, существующие не одно десятилетие. Новые поступления приносили запах типографской краски, старые тома — пыли, сухих трав и чужих домов. Всё вместе складывалось в аромат, который Джулия давно перестала замечать, пока однажды турист не сказал ей:

— Здесь пахнет спокойствием.

С тех пор она иногда вспоминала эти слова. Особенно по утрам, когда в магазине ещё никого не было, а страницы раскрытых книг тихо шелестели от сквозняка.

Она открыла ставни. Солнечный свет лёг на деревянный пол длинными полосами. Было слышно, как высоко в небе пролетела стайка стрижей. Джулия перевернула на двери маленькую меловую табличку: «Открыто».

Она была уверена: пока открыты ставни — её магазин живёт. Она никогда не говорила этого вслух. Просто каждое утро, переворачивая табличку, чувствовала, что открывает не просто двери лавки, но и сам новый день.

Первым, как почти всегда, появился синьор Бартоло. Ему было далеко за восемьдесят. Он приходил по привычке ровно без четверти девять, хотя давно уже никуда не спешил.

— Buongiorno, Джулия.

— Доброе утро, синьор Бартоло.

На улице он всегда ходил с тростью, но, переступая порог, почему-то каждый раз забывал опереться на неё. Старик снял шляпу и аккуратно стряхнул с полей невидимую паутинку.

— Новинки приехали?

— Немного. Вот здесь.

Она подвела его к полке. Старик взял один из томов и долго держал в руках, не открывая.