Роман в смс

- Всё, милая, якорь брошен. Я же тебе говорила: никуда они от нас не уедут. Готовься сегодня к ужину на четверых, будем вино пить. Надо вечерком к татарам сходить, купить что-нибудь, внести свой паёк, так сказать.

- Ничего не понимаю, - Марина продолжала озадаченно наблюдать. – По-моему, они ставят две палатки. Зачем? Может, к ним ещё кто-то должен приехать?

- Почему две? – Света с сожалением посмотрела на сестру. – Я тебе объясню: это значит, что они рассчитывают провести эту ночь с нами. Две пары – две палатки. Что тут непонятного?

Женщины рассмеялись и, довольные развитием событий, с шумом и брызгами вбежали в воду, оставив за собой фонтанную дорожку.

Вспоминая всё это, Марина лежала на кровати и думала:

- Как хорошо было! Легко! Интересно! Прикольно! Какими они были свободными и счастливыми! Ни забот, ни болезней, ни угрызения совести, ни этих уколов и прыжков по ступенькам!

Ротвейлер вчера вечером, после работы, впервые ей позвонил. Голос его оказался очень несолидным, голосом подростка, а не 35-летнего мужчины. Он выбрался на улицу погулять с собакой и, воспользовавшись тем, что жена не слышит, набрал номер Марины. В трубке раздавался собачий лай, визжали пролетающие машины, был слышен девичий смех, Семён сказал кому-то:

- Идите, идите! А то она вас укусит!

- Аманда кусается? – не поверила Марина.

- Конечно, нет, - уверил её хозяин. - Но пусть эти девочки лучше об этом не знают. У меня собака хорошо воспитана. Просто ходят тут всякие, пристают: «Собачка! Собачка!» А она фамильярности не любит. Я тоже. Между прочим, вечером с нею обычно гуляет наш Киндер, а мне захотелось твой голос услышать, вот я и нарушил традицию.

Марина не признавалась ему, что лежит в больнице. Зачем это нужно? Чтобы он её пожалел? Нет, ей хотелось быть в его глазах сильной, уверенной в себе. А больной человек вызывает только жалость.

- Где ты обычно отдыхаешь летом? - интересуется Семён.

- В Крыму, с подругой. Или ещё где-нибудь, подальше от дома. А ты?

- А я дома, но не отдыхаю, а работаю. Два года уже не беру отпуска. Если отпуск – это обязательно ремонт и безвылазно сидишь в квартире, дня на два только выберусь на рыбалку, и то со скандалом. Эх, поехать бы с тобою в Крым!

Он говорил, как здорово они бы провели этот отпуск вместе, а она вспоминала пролетевшие летние дни, Димку и Юрку, три палатки на обрыве, разбросанные утром на покрывале помидоры, пустые стаканы, банки из-под консервов, свой купальник, половину которого Димка подобрал на берегу через сутки, а ещё себя, странную, иногда такую непонятную и одинокую, но никогда и ни о чём не жалеющую. Ещё один кадр в её пёстрой жизни, кадр без любви и чувств, с одной только интригой и жаждой приключений. Куда её несёт?

* * *

- Пойду на разведку, - сообщила Света, поднимаясь с земли. – Надо же узнать, какие у них там планы.

- Иди, иди, - поддержала её Марина. Солнце сегодня было не навязчивым и хамским, как последнюю неделю, а очень даже ласковым, хотелось распластаться на этом каменном берегу, срастись с серой, розовой, желтоватой громадой, разнежиться, уйти в себя…

Пляж был нудистским, платным. Заглядывали сюда, правда, и обычные посетители, но редко, в основном те, кто любит загорать голышом. Пожилые толстые бабушки, как и их внуки, копошились на берегу обнажёнными, как первобытные люди, устраивали навесы из простыней или устанавливали зонтики. Девушки скидывали купальники, обнажая вызывающе торчащие холмики грудей, поднимали фейерверки брызг и пены, снимали фотоаппаратом или камерой себя лежащими в воде, позировали, выталкивая из моря то острые коленки, то манящие косточки бёдер, то бритые лобки, белеющие над морской волною.

Марина любила приходить на этот пляж, она словно всякий раз сдавала экзамен, отбрасывая стыдливость и упрямые комплексы. Первые дни она никак не решалась освободиться от купальника, только к концу недели, вздрагивая и озираясь, сняла бюстгальтер, подставив солнечным лучам и мужским взглядам крупную, упругую не по годам грудь с большими розовыми сосками. Постеснявшись ещё некоторое время, отказалась и от плавок, загорала голышом, но, входя в воду, всё же натягивала на бёдра уже кажущийся ненужным голубой треугольник плавок.

Сегодня, оставшись одна, без подруги, решила подольше поплавать. В обед она ходила к массажистке, та добросовестно размяла её позвоночник, и спина казалось сильной и надёжной, прилив сил был так велик, что она не сомневалась: одолеет такое расстояние, что только держись! Вот разве что полежит ещё немножко на бережке, никак от него не оторваться!

Справа от Марины загорают двое: одному лет тридцать с хвостиком, другому – едва ли исполнилось восемнадцать. Красив, сукин сын! Волосы серебристо – русые, вьющиеся, волнами спадают на гальку; глаза – глубокие, сине-голубые, влажные, смотрят – словно раздевают тебя, вытягивают душу. Вот только не замечает он никого вокруг, кроме лежащего рядом друга. Оно и понятно: голубые! Но вот друг оставил парня и пошёл поплавать.

Марина вытянулась на правом боку, лицом к парню, глаза её прикрыты, тело нежится под полдневным солнцем, но состояние отрешённого покоя почему-то не приходит к ней. Размежив веки, видит обнажённое тело лежащего перед нею юноши, она невольно краснеет и переводит взгляд на лицо парня – не заметил ли он её случайного любопытства?! Парень улавливает её взгляд и тоже поднимает глаза навстречу, так они и лежат, рассматривая друг друга, только в её взоре – удивление и смущение, а в его – желание соблазнить, заставить смотреть на себя и отсутствие всякого стыда.

И в этот самый неподходящий момент из воды появляется друг. Всё поняв с одного только взгляда, он переполняется злостью и обидой от унижения, подскакивает к своему коврику, подхватывает его и, что-то бросив через плечо своему неверному другу, мчится с пляжа, спотыкаясь о горячие крупные камни.

На лице у оставшегося парня улыбка, обнажающая ровные белые зубы, растягивающая в два розовых лепестка пухлый рот, а глаза делающая дрожащими голубыми озёрами, в которых плавают искры насмешки и вожделения. Да, такому только попадись!

Марине становится неприятно от всего, чему она стала свидетелем. Гомосексуализм – это то, чего она никогда не принимала и не оправдывала. Лежать и дальше так близко от этого развратного создания, с интересом разглядывающего её, Марина больше не может, она подхватывается и торопливо входит в море. Ох, уж этот нудистский пляж!

Заплывает далеко, желтеющий телами берег остаётся где-то в полумиле за её спиной. Оглянувшись, понимает, что перестаралась, надо возвращаться, не дай бог судорога стянет ногу или ещё что случится. Только подумала – и охнула: спину словно проткнули металлическим прутом, боль пронзила позвоночник от шеи до самого копчика, потом уплыла куда-то влево, захватила бок и полностью обездвижила. Марина не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Мысль, что она умирает, пришла неожиданно спокойно, она словно смотрела на себя со стороны и грустно качала головой: ничего, родная, это вовсе не так страшно, как представляется человеку, мгновения мучений – и вечное спокойствие. 40 лет – наверное, это всё-таки много, уходить надо, не жалея о прошлом и не огорчаясь, что не будет будущего. Но ей всё равно было так обидно! Не страшно, а именно обидно. Почему сейчас? Почему не вчера? Или, скажем, завтра? Кто это решает? Сейчас, когда она задумала книгу, когда решила испытать все козни любви! И в море, которое она так преданно любит! Впрочем, хорошо, что в море – никаких похорон, гробов, поминок с пьяными рожами и лживыми речами над сдвинутой крышкой. Ничего этого у неё не будет. И не будет тело её тлеть в земле, а распадётся на мельчайшие частички, она согласна подарить его морю.

Марина смогла перевернуться на спину, отдышалась, свободно раскинула руки и ноги и с радостным удивлением осознала: лежать так можно. Что бы это могло быть? Почему такая боль? Может, почка? В левой почке у неё поселился камушек, года два назад его увидели при узи, но она так и не стала им заниматься, лечить, растворять, выгонять. А ну его! Пускай себе сидит, раз уж так хорошо устроился.

Минут через десять попробовала пошевелить руками – боль не стихала, но перестала быть резкой и мучительной, можно было попробовать двигаться в сторону берега.

Когда ей удалось достать до камней, и она ощутила их скользкую поверхность под ногами, перевела дух, перекрестилась и прошептала:

- Боже, неужели жива?

Подняться по ступенькам вверх сил уже не было, поэтому она осторожно легла на гальку, зарылась лицом в горячие камни и закрыла глаза. Всё казалось ей в эту минуту чудом: и внезапно давший возможность двигаться приступ, и прилив сил, неизвестно откуда взявшийся, и этот родной, желанный берег, такой тёплый, такой дорогой, что сердце сжималось от радости!

Вспомнила, что в рюкзаке телефон, набрала номер сестры и слегка охрипшим голосом произнесла:

- Светок, принеси мне воды и таблетку от боли.

- А почему не хочешь прийти? Тут мальчишки нас…

- Не могу, - перебила Марина, - просто не встану. Принеси, пожалуйста.

Больше Света ничего не спрашивала, очень скоро её голова свесилась с парапета; обеспокоено взглянув вниз, она махнула рукой и тотчас сбежала по ступеням на пляж.

Сейчас, лёжа в палате, Марина вспоминает все подробности своих летних приключений и думает о том, как иногда бывает в жизни. Там, в море, она испугалась и отчаялась, потом взяла себя в руки, перетерпела и смогла доплыть до берега. Она переборола себя и оказалась сильной в такой сложной ситуации. Но опять у неё та же проблема: камень в почке, сдвинутый с места ещё в августе, сейчас только вышел из неё и, продвигаясь по мочеточнику, застрял недалеко от мочевого пузыря, так и не показавшись в нём, зато остановил работу почек. И опять она не умерла, опять справилась с болезнью, попала в эту больницу и уже две недели здесь. Снова борьба за жизнь, снова сила воли, без которой просто никак! А камушек, гад, на месте, не хочет покидать её тело. Но ничего! Она справится, потому что она – Ганфайтер!

Летят дни, такие однообразные в этом хирургическом отделении! Скука! И единственное, что не даёт ей хандрить, - общение с Ротвейлером и приезды сестры.

* * *

Едва Марина проснулась, как затрещала смс.

Р. Расскажи ещё что-нибудь о себе. Что ты любишь в постели?

«Эк его разобрало! – усмехнулась Марина. – Только о постели и думает.»

М. Люблю 69 и квик.

Р. А что такое квик?

М. Это быстрый, неожиданный секс. Представь: едешь в лифте с женщиной, возбуждаешься и всё успеваешь сделать до своего этажа. Один нюанс: женщина в лифте тебе незнакома.

Р. Век живи – век учись. Везёт тебе, ты сейчас дома, выходной, а я тут вкалываю с самого утра, и конца работе ещё не видно.

«У меня выходной, везёт», - вздохнула Марина. Знал бы ты, Семён, что я лежу в больнице, что меня едва спасли, не говорил бы так. Не хотела она раскрывать ему правду о больнице, потому что сама её накликала. Сколько раз замечала: если соврёшь кому, что больна, обязательно заболеешь, и уже не понарошку.

Как-то в конце сентября она вдруг решила пошутить и послала Семёну фото и смс следом, детский стишок без всякого тайного смысла: «У меня зазвонил телефон. «Кто говорит?» - «Слон». Ничего вызывающего или обидного, но только послала она его ночью, в четвёртом часу. За несколько минут до этого в её телефон пришёл отчёт о доставленном сообщении, подумав, что Семён рано проснулся и просматривает телефонную почту, она, не задумываясь о последствиях, отправила своё сообщение и довольно хихикнула про себя: вот удивится или посмеётся, когда прочтёт.

Ответ не замедлил явиться, но был он вовсе не таким, как она ожидала. Её передёрнуло от злых и хлёстких слов.

Р. Ты что, издеваешься? Я тебе говорил, что женат? И зачем эти эсемески среди ночи? Ты добиваешься неприятностей для меня? Ревности?

Как это было не похоже на всё, что он писал раньше! Куда подевался его джентльменский тон? Его восхищение всем, что она пишет и говорит? Сон тут же рассеялся, Марина упала на кровать и заплакала, со злостью кусая губы. Кот Томас посмотрел на неё в недоумении и даже немного отодвинулся от хозяйки. Подлец! Какой подлец! Женат он, видите ли! Ночью его нельзя беспокоить! Боится свою жёнушку; как червяк, мечется под её каблуком. И чего, спрашивается? Полностью его оплела, всё проверяет, в телефон заглядывает, никуда надолго не отпускает, а он дома всё делает, чужого ребёнка воспитывает, а она от него даже не хочет родить! Поздно, говорит, а самой ещё сорока нет. Вот она, Марина, родила бы, если бы он захотел, хотя ей уже сорок. Но ведь не захочет же, придурок!!

«Ну, погоди! – решила она. – Я ещё отыграюсь! Я сделаю так, что ты пожалеешь о своих словах!»

Она решила промолчать сейчас, проглотить оскорбление, а ответить утром. Нет, она не будет резкой и ядовитой, как он, она будет тихой и несчастной, как обиженный козлёнок, даст ему понять, как он виноват, а потом сделает всё, что в её силах, но влюбит его в себя. Её, Марину, никто не смеет обижать и унижать, никто не может безнаказанно её игнорировать, она – лучшая!

Думала так и сама в это не верила. Утром написала:

М. Семён, я по ночам много работаю, пишу. Вдруг пришло сообщение, что ты извлёк какую-то мою смс (или ммс). Я решила, что ты так рано отправился на работу, и перебросила тебе приготовленные с вечера фото, а следом смску. Я не хотела доставить тебе неприятности, тем более ссорить с женой. И если я мешаю – скажи, я не буду больше писать. Спи спокойно.

Р. Спи спокойно, дорогой товарищ… Так говорят покинувшим нас навсегда. А я хочу продолжать с тобой общаться, но желательно не ночью.

Да, ответ пришёл сразу же, понял, что виноват. Ага, испугался, Сёмушка! Дошло, наконец, что она может порвать с ним! Крючок, может, и не вытянул рыбу на поверхность, но засел надёжно. Этим пробным камешком она выяснила, что интерес к ней довольно силён, отказаться от неё он уже не захочет.

Теперь можно и на дно залечь, помолчать, затаиться, поиграть с ним, пусть вину свою осознает, а ещё лучше – его разыграть. Как? Неужели у неё фантазии маловато?

Неделю она ему не писала, на его смски не отвечала, а он забрасывал её вопросами: Почему молчишь? Ты что, обиделась? В пятницу Ротвейлер варил борщ, резал лук, отворачиваясь и тыльной стороной ладони стирая надоедливые слёзы. И жена, и тёща не касались приготовления обеда, если Семён брал это на себя – зачем лишний раз утруждать себя неприятной работой, если находятся желающие сделать её за тебя?

Елена после той ночи ходила злая, зыркала, когда у него звонил телефон, всё посматривала на выражение его лица, когда он начинал говорить. Объяснение, что кто-то ошибся номером и прислал ему глупые стишки, на неё не подействовало. Такой даме только в НКВД служить, выколачивать из несчастных признания.

- Ну, так что, с того номера больше ничего не было?

- С какого? – притворился непонимающим Семён.

- Да с того, с ночного. Стишков больше не было? Как там твои Чуковские, не кропают?

Семён порезал палец и обсосал его, с раздражением швырнул нож. Вечно говорит под руку! Лучше бы сидела в своём кресле да таращилась в ящик! Елена улыбнулась и сочувственно дала запоздалый совет:

- Осторожнее с ножом! А то пальцы обкорнаешь!

- Будешь сама готовить! – вспылил муж.

- Ах! Ах! Ах! Испугал! Я буду готовить, а ты опять за свой телефончик?

- Чего ты к нему прицепилась? Мне что, уже и поговорить ни с кем нельзя? Я цепной пёс для вас?

- Говори, кто тебе мешает? Цепной пёс, говоришь? Взрослый мужик, а как ребёнок маленький – то эсемесочки кропаешь, то с собакой сюсюкаешь!

- Не трогай Аманду!

- Да провались ты со своей Амандой! Просто смешно на тебя смотреть, как ты её по врачам таскаешь!

- Она больна! И ты это знаешь не хуже меня.

- Больна, не спорю; вы оба – больные! Подумаешь: собака похудела!.. А ты сразу – больна.

- У неё аппетита нет! Посмотри – лежит всё время, а ведь она не старая.

- Моя мама тоже любит полежать – так она что, больна?

- Твоя мама любит не только лежать, но и хорошо кушать. Она…

Но тут Елена схватила со стола полкочана капусты и запустила в мужа, угодив ему в плечо, от боли он выронил разделочную доску и схватился за ушибленное место, доска же больно рубанула по мизинцу ноги. Да! Могла бы и по голове грохнуть, с такой станется! Истеричка! Как только мамы её коснёшься – берегись!

И в этот момент зазвонил его телефон. Елена вмиг оказалась возле него и ответила, прежде чем Семён успел положить доску на место.

- Алло, - отозвалась она своим металлическим тембром, но неожиданно услышала молодой мужской голос:

- Можно Семёна к телефону?

- Тебя, - передала Елена телефон и, усмехнувшись, добавила, - Ориентацию меняешь?

Семён с недоумением прислушивался к незнакомому голосу. Кто бы это мог быть?

- Это Семён? Меня просила позвонить Вам одна ваша знакомая, Марина.

- Что-то случилось? – испугался он. Чтобы Елена не слышала их разговора, вышел на балкон и плотно прикрыл дверь.

- Не волнуйтесь, - продолжил парень, - она жива, лежит в больнице, её машина сбила. Телефона у неё сейчас нет, как только разрешат – она Вам позвонит.

- Кошмар! – воскликнул он. – Передайте ей: я желаю скорейшего выздоровления! И жду её звонка.

Парень отключился, а Семён всё ещё держал в руках телефон и смотрел на потухший экран, потом уселся на небольшой, сколоченный из досок столик и задумался. Вся улица была перед его глазами, с третьего этажа хорошо было видно берег, море, маленькие полупустые лавчонки с пёстрым товаром, снующих туда – сюда людей, пожелтевшие тополя с несуразными ветками, напоминающими стойки вешалки. На карнизе суетились воробьи, подбиравшие какие-то крошки.

Вот тебе и поворот! Он ждёт её звонка, а она – в больнице! А могло её уже и не быть в живых. Он считал бы, что она обиделась, не хочет с ним общаться, а её просто не было бы. Не было бы? Как это страшно! Как можно было бы жить дальше? Телефон у неё забрали – значит, дела серьёзные. А он, дурак, сколько дней промучился, прострадал, решив, что она его бросила. И так тошно стало, так паршиво на душе! Неужели она так много для него значит? Эта странная женщина, живущая где-то там далеко, которую он никогда не видел? Вот к чему могут привести эти телефонные, вроде бы виртуальные романы, а на самом деле – серьёзные, меняющие весь уклад жизни!

А Марина в это время ни в какой больнице не лежала, и никакая машина её не сбивала, всё было чистой воды розыгрышем. Сын сестры Кирилл заглянул к ней, чтобы узнать, когда приедет его мать, не звонила ли, потому что его не было дома, а телефон он оставил в квартире знакомой девчонки. Увидев парня, Марина встрепенулась, у неё родился план, помочь его осуществить она решила попросить Кирилла. Дала ему номер телефона Ротвейлера, объяснила, что сказать, а сама внимательно слушала, что будет дальше. Знала, что Семён расстроится, будет переживать. Пусть! Она тоже переживала, когда он прислал ей ночью тот плевок, иначе его эсемеску и не назовёшь. Марине было хорошо слышно, как Семён охнул, как занервничал и стал переспрашивать Кирилла о ней, его баритон хорошо был слышен даже на расстоянии.

А теперь она ещё и трогательную историю придумает. Например, торопилась утром на работу, набросила плащ, повесила длинный шарф на шею, узлом завязать, как обычно, не успела – накинула на плечи, концы свободно покачивались в такт её шагов. На дороге, которую она переходила, сидела маленькая рыжая собачка с пушистым хвостом, грызла кость. Откуда ни возьмись – машина! Но животное так увлеклось неожиданно доставшимся завтраком, что продолжало грызть, не замечая летящей машины. Марина кричала, махала руками, но собака, видимо, была глуховата, она никак не реагировала на старания Марины. И тут она, доброе существо, метнулась к собаке, чтобы прогнать её с дороги. Испугавшись, собачонка подхватила косточку и пустилась наутёк, а её, спасительницу, сшибла машина. Нет, лучше не сшибла, а зацепила конец шарфа, натянутый шарф увлёк её за собой, раскрутил и слетел с шеи, а сама она, потянутая автомобилем, долго сунулась по асфальту, пока не осталась лежать на дороге, потеряв сознание. Чем не история для настоящей героини? И вроде, всё правдоподобно. Семён услышит её и пожалеет о своём хамстве, может, даже захочет с нею встретиться…

Когда Света услышала про это ДТП, долго и звонко смеялась, поглядывая на довольную проделкой сестру, потом наконец сказала:

- Знаешь, что мне больше всего нравится в этой истории? То, что ты в свои афёры начала вовлекать моего сына. Никогда бы не подумала, что он на такое согласится. И что там теперь твой Семён?

- Ждёт, когда мне разрешат пользоваться телефоном и я с ним выйду на связь, хочет голос мой услышать. Представляешь, он поверил?!

- Да… Лихо закручено! Умница! Моя школа! Из тебя получился бы настоящий писатель!

- Почему?

- Потому что ты врёшь безбожно – и тебе верят! Другие правду говорят, а им верить не хотят. Я тебе вот что скажу: мне нравится всё, что ты делаешь! Проучить мужика – святое дело. Пусть в следующий раз думает, что женщине писать. Так, говоришь, шарф тебя спас?

- Представь себе! От чего зависит жизнь человека?! А завязала бы шарф – задушил бы, как Айседору Дункан.

- Не судьба, значит. Как думаешь, всплакнёт? Толстые обычно слезливые.

- Не знаю, но помолчу ещё три дня, чтобы созрел.

- Он-то созреет, да толку! Зрелый плод не тебе достанется. Были бы ближе – давно бы встретились.

А через неделю Марина и вправду угодила в больницу, в хирургическое отделение, но уже без романтических историй: камешек, выйдя из почки, застрял в мочеточнике, и лежит она теперь, горемычная, в палате № 6. Даже с номером палаты пошутила с ней судьба. Только Семён об этом ничего не знает.

* * *

Как мучает зависть, когда попавшие в больницу после тебя выписываются, а ты… ты всё в той же палате, на той же кровати, и не известно, что ещё ожидает тебя, выйдешь ли ты отсюда вообще. Глянешь в окно: сосны перед больницей красуются на фоне пёстрых деревьев и кустов, гордясь собственным постоянством. Щегольство-то какое! Вы, дескать, желтеете, краснеете, обнажаетесь, а мы всегда в форме.

- Дует что-то, - жалуется бабушка Нина, натягивая на себя одеяло. – Прикрыла бы окно.

Марина со вздохом хлопает створкой и садится на кровать. Когда её поместили в эту палату, она была совершенно пуста. Выбирай любую койку! И она выбрала место у окна, поближе к жизни и свету. Огляделась - шесть кроватей, шесть тумбочек, пара стульев и две вешалки. Обстановка не ахти какая, но болеть можно. Теперь в палате их шесть: Марина, бабушка Нина, Лена, Люба, ещё одна бабушка, но уже Рая, и двенадцатилетняя девочка Настя. У каждой своя болезнь и своя судьба.

Настю привезли в больницу после урока физкультуры, бежала три километра и на последнем круге, стараясь вырваться вперёд, в броске упала. Нога как-то неестественно осела, потяжелела, сначала не сильно болела, а дала знать уже вечером, когда девочка вышла погулять с подругами. Что с ногой – врачи пока определить не могут. Если бы только нога – ещё ничего, а то голова болит, температура держится на отметке 39 и ни в какую не желает падать. Настя первый раз в больнице сама, без родителей. И скучно, и страшно.

У бабушки Нины – «рожки» на голове, так называет она жировики. Предстоящая операция, которую обычно делают амбулаторно, пугает её. Она уже прониклась сочувствием к себе и всем жалуется на ожидаемые страдания. Маленькая, кругленькая, с карими любопытными глазами и небольшими усиками над ртом, бабушка Нина вызывает не жалость, а всеобщее внимание, поэтому многие в палате подтрунивают над нею.

У Любы – почки шалят, откуда-то взялся песок. Она сама медик, стоматолог, и муж её тоже. Наведывается к ней через день, спускаются вниз по лестнице и стоят у окошка. Глянь на неё – вся расцветает Люба с появлением мужа, и пятидесяти лет словно не бывало. Как любовь может тлеть так долго?

Лене уже сделали операцию, удалили жёлчный пузырь вместе с камнем. Неунывающая, боевая, она постоянно шутит и покрикивает на мужа, который на семь лет моложе неё.

Бабушка Рая невысокая, худенькая, в очках, от которых глаза её кажутся огромными. Очень сентиментальна, часто плачет и постоянно благодарит Марину за помощь. А что? Разве так уж сложно для неё сбегать в аптеку поликлиники, купить что нужно, или на улицу, в ларёк, где торгуют булочками, кефиром? Надо свозить Настю днём в туалет – Марина катит коляску, усаживает девочку и сопровождает по коридору, а ночью поможет взобраться на судно и вынесет в туалет, не морщась, потому что болезнь делает людей добрее и ближе друг другу.

Кто-нибудь замечал, как смягчаются злые в больнице? Как деловые и уверенные в себе смиренно ждут заключения врачей? Как богатые, у которых «всё схвачено», леденеют при оглашении приговора? В больнице всем распоряжается высшая сила, провидение, Господь (для тех, кто верит). Ничего не зависит ни от больного, ни от врача, врач – только орудие в чьих-то невидимых руках.