Пепельный цвет

— Вчера под нами не лежало поле безымянных костей.

Алёна едва не посмотрела на него. Он лгал спокойно. Брал сбой на себя так, будто это обычный доклад.

Алёна направила остаток силы в нижнюю часть корня, где уже росли короткие боковые ответвления.

За валом дёрнули рычаг. Деревянная фигура поехала по рельсам. Мешок с кровью качнулся внутри шинели, и голодный центральный стебель повернулся за ним.

Алёна успела отвести питание от стебля, который повернулся к мишени. Она снова направила силу вниз, и корень выпустил десятки коротких ответвлений. Они переплелись между собой, забрали воду и лишили верхушку возможности тянуться дальше.

Растение разрослось вширь. Из ящика вывалилась тяжёлая серая масса листьев и мягких стеблей. Она закрыла половину ямы, но не протянулась к мишени ни на метр. Деревянный солдат спокойно проехал мимо.

Один мягкий побег всё же зацепил край шинели и тут же порвался.

— Удержание: меньше секунды, — сухо сообщил человек с часами.

— Зато никто не задушен, — сказала Алёна.

Резнов выругался.

— Исправить.

— Поздно, — сказала Алёна. — Питание ушло в ткань. Шипов не будет.

— Тогда перераспределите.

— Это растение, а не мешок с мукой. Назад не пересыпать.

— Серов!

Тихон опустил флейту.

— Поднятые голоса потянулись не туда, куда я их удерживал.

Резнов шагнул к нему.

— Из-за вас?

— Да.

Алёна резко повернулась.

— Нет.

Тихон посмотрел на неё. Левым глазом точно, правым — чуть мимо.

— Из-за меня, — повторил он.

— Я изменила рост.

— После сбоя в моём поле.

Он давал ей возможность отступить. Принять версию, при которой она просто не справилась, а не сознательно испортила военную разработку.

Алёна не любила чужие жертвы. Особенно те, о которых не просила.

— Он врёт, — сказала она Нестерову. — Я сама направила питание в листья.

Резнов усмехнулся.

— Какая трогательная честность.

— Не путайте честность с желанием не быть вам обязанной.

Тихон чуть опустил голову. Возможно, скрывал раздражение. Возможно, улыбку. С его лицом было трудно понять.

Нестеров подошёл к серой массе и раздавил лист сапогом. Внутри была вода и мягкая волокнистая ткань. Ни шипов, ни яда.

— Принцип роста подтверждён, — сказал он. — Боевая функция сорвана намеренно.

— Значит, половина задания выполнена, — заметила Алёна.

— Для вас это плохая половина.

Он повернулся к Резнову.

— Садовницу — в одиночную камеру. Без испытаний до моего распоряжения. Серова лишить флейты вне прямого приказа. Ночные препараты отменить.

Ефросинья резко подняла голову.

— Без препаратов он не уснёт.

— Мне известно.

— Через двое суток начнётся потеря ориентации.

— Значит, будет заинтересован сотрудничать.

Тихон молчал.

Алёна шагнула к Нестерову.

— Его препараты не имеют отношения к моему решению.

— Теперь имеют.

Вот как полковник работал: наказывал не виновника, а другого человека и ждал, когда чувство вины сделает остальное.

— Я не изменю решение, — сказала Алёна.

— Посмотрим.

Флейту забрали у Тихона. Когда футляр закрыли, он на миг потерял равновесие. Едва заметно. Только ладонь легла на край ящика.

Резнов увидел и удовлетворённо улыбнулся.

— В следующий раз будете сговорчивее, — сказал он.

Тихон выпрямился.

— В следующий раз выберите землю без людей. Тогда хотя бы поймёте, что именно проверяете.

— Я проверяю вас.

— Тогда результат уже есть.

Резнов дёрнул цепь, заставляя его идти. Тихон не сопротивлялся. Перед тем как отвернуться, он посмотрел на Алёну. Никакой благодарности в этом взгляде не было. Только спокойное подтверждение: он услышал, что она не позволила ему одному принять наказание.

Алёну снова повели обратно к крепости.

У ворот она снова закашлялась. На этот раз боль прошла ниже, под рёбра. Ефросинья догнала их и остановила солдата.

— Подождите.

Она взяла Алёну за подбородок, заставила открыть рот и посветила маленьким фонарём.

— Серый налёт глубже, чем вчера.

— Зато плеть получилась очень мягкая.

— Не шутите.

Ефросинья провела пальцами по шее Алёны, прислушалась к дыханию и побледнела.

— Что? — спросила Алёна.

Лекарка посмотрела на Нестерова, который шёл в нескольких шагах позади.

Потом наклонилась ближе.

— Такие ожоги я уже видела.

— Где?

Ефросинья ещё раз послушала грудь. На этот раз дольше.

— Ожог идёт не только от пепла. В лёгких остался след некромантии Серова, будто его холод несколько раз проводили через ваше тело.

Алёна посмотрела на Тихона. Его уже вели к другой двери. Он не мог слышать разговор, но на секунду остановился, словно почувствовал взгляд.

— Вчера через меня действительно проходила его некромантия.

— Не так. Это накапливается. С каждым испытанием будет глубже.

— Вы видели такое у кого-то ещё?

Ефросинья отпустила её.

— После первого запуска.

— В Верне?

Лекарка едва заметно кивнула.

— Тогда скажите, что именно они строят.

— Не здесь.

— А где? В моей камере с двумя солдатами?

Ефросинья сжала губы. В её лице мелькнул страх — не за себя одну.

— Спросите меня, когда рядом не будет флейты и людей полковника.

Нестеров подошёл, и она сразу отступила ближе к молча ожидавшим солдатам.

— Что вы обнаружили? — спросил он.

— Усиление ожога. Ей противопоказана магия.

— Запишите дозировку поддерживающего состава.

— Я сказала не про дозировку.

— Я услышал.

Ефросинья больше ничего не добавила. Но Алёна уже поняла главное: первый запуск был не старой военной историей. Он повторялся сейчас — внутри неё.

Глава 5. Цена тишины

Тихон

Без препаратов ночь тянулась медленно.

Сначала Тихон слышал только тех, кто лежал под старым полем. Потом к ним добавились умершие в крепости. Солдаты, заключённые, двое врачей, несколько людей без имён. Голоса шли сквозь стены, мешали друг другу, требовали ответа.

Один солдат снова и снова просил снять сапог с раздробленной ноги. Женщина из старого лазарета звала дочь, которой давно не было в живых. Кто-то упрямо называл номер камеры и требовал воды. Тихон не знал этих людей, но к утру помнил каждую просьбу.

Раньше он умел отодвигать общий шум. Флейта собирала голоса в ровный строй, препараты притупляли края, сон возвращал ему собственные мысли. Теперь флейту забрали, лекарства отменили, а сон не приходил. Нестеров не просто наказывал его. Он проверял, сколько времени понадобится, чтобы чужая боль стала сильнее собственного решения.

Злата молчала.

Это было хуже её обвинений.

Тихон сидел на полу у двери. Койка находилась в трёх шагах, но ложиться не имело смысла. Стоило закрыть глаза, как чужие последние минуты становились ярче. К тому же правый глаз и без того почти не различал темноту.

По коридору прошёл караульный.

Тихон дождался, когда шаги удалятся, и постучал в нижнюю часть двери. Один раз. Пауза. Ещё два.

Ответа не было.

После испытания Алёну поместили в одиночную камеру через две двери от него. Он слышал, как её привели. Слышал короткий спор с охраной. Потом кашель. К полуночи он стал тише.

Слишком тише.

— Злата, — сказал Тихон.

Она появилась у стены.

«Что?»

— Слышишь её?

«Я слышу тебя».

— Не притворяйся.

Злата отвернулась.

«Дышит. Плохо».

— Насколько?

«Я мертва, Тиша. Не лекарь».

Он закрыл глаза. Старое обращение ударило сильнее, чем голоса.

В конце коридора скрипнула дверь. Пришла ночная смена. Один солдат пожаловался на холод, второй сказал, что к утру подадут уголь. Потом они заговорили об испытании.

— Садовница сама испортила плеть, — сказал первый.

— Резнов говорит, Серов её прикрывал.

— За это ему капли отменили.

— И что?

— К утру начнёт слушать стены. К вечеру согласится на всё.

Тихон слушал стены уже сейчас. Соглашаться на всё не собирался.

В двери открылось маленькое окно. Караульный поставил кружку воды и миску с жидкой кашей. Рядом бросил два белых пакета.

— Ваши лекарства, генерал.

Тихон посмотрел на него.

— Нестеров отменил препараты.

— Эти оставил. Чтобы на ногах держались.

Солдат захлопнул окно.

Тихон развернул первый пакет. Обычные ночные капли Нестеров действительно отменил. Вместо них оставили порошок от тошноты и тёмную таблетку нейтрализатора — средство против некротического ожога. Ему давали такое после работы с большим полем. Оно уменьшало шум, снимало спазм сосудов и помогало лёгким выводить пепельный остаток.

Одна таблетка почти ничего не изменит для него.

Алёне могла дать несколько часов.

Оставалось доставить её через две запертые двери и одного караульного.

Тихон взял кружку и сделал глоток. Вода пахла железом. Потом прислонился затылком к стене и позволил голосам подойти ближе.

Он не любил делать это без флейты. С флейтой можно было задать направление и удержать границу. Без неё приходилось договариваться с каждым голосом отдельно.

— Мне нужен шум в дальнем коридоре, — сказал Тихон.

Никто не ответил.

Он нашёл среди общего гула старого кладовщика, умершего возле угольного подвала. Тот при жизни ненавидел ночных караульных за воровство топлива. Даже после смерти продолжал считать мешки.

— Они снова полезли к углю, — сказал Тихон.

Голос сразу ожил.

«Третий мешок справа. Всегда третий».

— Проверь.

Кладовщик не двинулся.

«Ты мне приказываешь?»

Тихон сжал зубы. Без флейты мёртвые чувствовали каждое намерение. Он мог продавить волю старика, но тогда голос вернулся бы злее и громче.

— Нет. Предлагаю заняться тем, чем вы всё равно хотите заняться.

«А если там ничего нет?»

— Тогда всю ночь будете говорить мне, что я ошибся.

Это предложение кладовщику понравилось.

Холод прошёл по стене. В дальнем конце коридора что-то упало. Потом звякнуло ведро. Караульный выругался и побежал на звук. В левом глазу вспыхнули тёмные точки. Тихон моргнул, но они не исчезли.

Тихон не приказал духу напасть. Только направил туда, куда тот и сам хотел попасть. Разница была небольшой, но для него важной. Ещё недавно он не считал её важной вовсе. Тогда приказ был быстрее разговора, а результат оправдывал способ. Верна закончила эту привычку слишком поздно.

Окно в двери оставалось закрытым.

Он снял с кружки металлическую ручку, выпрямил её о край койки и просунул в щель. После казни пальцы иногда теряли чувствительность, но замок был простым. Нестеров полагался на внешнюю охрану, а не на качество тюремных дверей.

Через минуту окно открылось.

Тихон высунул руку с таблеткой.

До соседней камеры не дотянуться.

— Ефросинья Петровна, — сказал он негромко.

Шаги остановились за поворотом.

Лекарка появилась в коридоре с сумкой в руке. Вид у неё был такой, будто она не удивилась ни пустому посту, ни открытой кормушке.

— Я шла к вам, — сказала она.

— Тогда сэкономили время.

— Где караульный?

В угольном подвале снова грохнуло.

— Решает государственную задачу.

Ефросинья подошла ближе.

— Что у вас в руке?

— Нейтрализатор. Отдайте Алёне.

— Вам он тоже нужен.

— Мне нужна тишина. Таблетка её не даст.

— Она хотя бы замедлит потерю зрения.

— Одна — нет.

Ефросинья забрала препарат и второй раз спорить не стала. Значит, состояние Алёны действительно было плохим.

— Нестеров запретил полную диагностику, — сказала она. — Разрешил только поддерживающий состав.

— Почему?

— Потому что результаты ему уже известны.

Тихон поднялся. Голова сразу закружилась. Пришлось опереться ладонью о дверь.

— Какие результаты?

Ефросинья посмотрела на поворот коридора.

— Не здесь.

— Другого места у нас пока нет.

Она сжала таблетку в кулаке и пошла к камере Алёны. Тихон видел только её серую фигуру и свет фонаря на стене.

— Дверь запечатана, — предупредил он.

— У лекарей есть ключи.

— Тогда почему вы не пришли раньше?

Ефросинья остановилась.

— Потому что у лекарей есть внуки.

Она сказала это тихо, но не настолько, чтобы он не услышал.

Тихон не стал спрашивать. Ещё один заложник Нестерова. Ещё один человек, которого полковник держал не цепью, а чужой жизнью.

Ключ повернулся. Дверь Алёны открылась.

— Не входите, — донёсся её хриплый голос. — Я заразная. Особенно для военных планов.

— Откройте рот, — сказала Ефросинья.

— Уже открывала. Ничего хорошего не вышло.

— Алёна Дмитриевна.

После короткой паузы стало тихо. Потом Алёна закашлялась. Тихон сжал край кормушки. Он не видел, что происходит, зато слышал каждый вдох.

— Таблетка под язык, — распорядилась Ефросинья. — Не глотать сразу.

— Откуда она?

— Из запасов Серова.

— Верните.

— Поздно.

— Ему нужнее.

Тихон сказал через коридор:

— Перестаньте спорить с лекарем.

— Не командуйте из другой камеры.

— Это просьба.

— Очень плохо замаскированная.

— Я потренируюсь.

— На ком-нибудь другом.

Тихон прислонился виском к двери. Даже сейчас она находила силы спорить. Это означало, что препарат ещё не понадобился слишком поздно.

— Таблетка не вернёт мне зрение, — сказал он. — А вам может сохранить лёгкие.

— Откуда вы знаете?

— Принимал после больших полей.

— И сколько у вас таких таблеток?

— Была одна.

В камере стало тихо.

— Вы не обязаны были отдавать, — сказала Алёна уже без привычной колкости.

— Знаю.

— И я не обязана благодарить.

— Тоже знаю.

— Тогда договорились.

Ефросинья фыркнула.

— Удивительные люди. Один отдаёт последнее лекарство, вторая делает вид, что это спор о правилах. Держите таблетку и молчите хотя бы минуту.

Некоторое время слышалось только дыхание Алёны. Постепенно свист в груди стал слабее.

Тихон позволил себе опуститься на пол.

Караульный скоро вернётся. Нужно было узнать главное до этого.

— Ефросинья Петровна, — позвал он. — Вы сказали, что видели такие ожоги после первого запуска.

В камере Алёны что-то звякнуло. Наверное, лекарка поставила инструмент.

— Слышали? — спросила она.

— Коридор тихий.

— Благодаря вам.

— Ненадолго.

Ефросинья вышла из камеры, но дверь оставила открытой. Встала между ними так, чтобы видеть оба поворота.

— После Верны к нам привезли семнадцать человек, — сказала она. — Все работали внутри защитной системы. Садовники, техники, двое некромантов, солдаты охраны.

— Вы лечили их?

— Пыталась.

Алёна заговорила из темноты:

— У них были такие же ожоги?

— У садовников — да. Сначала кашель, потом серые полосы в горле. Чем чаще через них проводили чужую магию, тем глубже обжигало лёгкие.

Тихон вспомнил людей после первого запуска. Их держали в отдельном лазарете. Его туда не пустили. Нестеров сказал, что все умерли на месте.

— Почему вы молчали одиннадцать лет? — спросил он.

Ефросинья посмотрела на него.

— Потому что первый год верила, что катастрофу расследуют. Второй — что проект закрыт. Потом появился Павел, и у меня стало что терять.

— Павел — ваш внук? — спросила Алёна.

— Да. Ему пятнадцать. Работает санитаром в нижнем лазарете.

— Добровольно?

Ефросинья посмотрела на Тихона.

— В крепости это слово используют редко.

— Нестеров держит его здесь из-за вас, — сказал Тихон.

— А меня из-за него. Удобная система.

Алёна тихо выругалась.

— Значит, вы знали, что нас заманивают, и всё равно молчали.

— Знала, что ищут садовницу. Не знала, кого приведут и когда.

— Это должно помочь?

— Нет. Я не прошу меня оправдывать.

Ответ прозвучал спокойно, но Ефросинья сжала ремень сумки так, что побелели пальцы.

Тихон запомнил это для себя. Человек, который не требует прощения, иногда ещё способен сделать что-то полезное.

— Павел видел документы? — спросил он.

— Он носит журналы между палатами. Видит больше, чем должен, и понимает меньше, чем думает.

— Значит, уже в опасности.

— Он был в опасности с того дня, когда я отказалась подписать новый протокол.

В дальнем коридоре послышались шаги. Караульный возвращался, ругая кладовщика, уголь и весь загробный мир.

Ефросинья быстро закрыла сумку.

Тихон не хотел отпускать её без ответа.

— Нынешняя установка устроена так же?

— Основа та же. Тогда корни должны были принять на себя магический удар и отвести его от города. Теперь Нестеров хочет собрать силу внутри крепости и направить её наружу.

— Глушитель, — сказала Алёна.

— Так он его называет.

— Что будет, если установка заработает?

Ефросинья посмотрела в сторону шагов.

— Магия замолчит на большой территории.

— Это его цель, — сказал Тихон.

— Не только магия.

Караульный появился за поворотом. Увидел открытую дверь, лекарку и руку Тихона в кормушке.

— Что здесь происходит?

Ефросинья даже не вздрогнула.

— У пациентки приступ. Я оказываю помощь.

— Полковник запретил диагностику.

— Я не диагностирую. Я не даю ей умереть до утреннего испытания. Можете доложить именно так.

Караульный замялся. Спорить с лекарем ему явно не хотелось.

Ефросинья закрыла дверь Алёны и вернулась к Тихону. Перед тем как захлопнуть кормушку, наклонилась ближе.

— Вы оба думаете, что Нестеров хочет соединить ваши дары, — сказала она. — Это только начало.

— Что ему нужно?

— Корни.

Из камеры Алёны донёсся слабый кашель.

Ефросинья повысила голос, чтобы услышали оба:

— Алёна Дмитриевна, что бы он ни обещал, никогда не позволяйте соединить ваши корни с гарнизоном.

Караульный нахмурился.

— Какие ещё корни?

— Медицинский термин, — сухо ответила лекарка.

Она ушла, не объяснив больше ничего.

Тихон остался у двери. Голоса возвращались один за другим. Кладовщик сердито считал мешки. Злата снова стояла у стены. На этот раз её лицо было серьёзным, без привычной насмешки. Даже общий шум вокруг неё на несколько очень долгих секунд стал тише.

Он попытался понять, зачем корневой системе нужен гарнизон. Корни проводили силу живого, а некромантия поднимала силу мёртвых. Когда эти две силы сталкивались, установка теряла устойчивость. Нестеров собирался подключить к ней солдат, чтобы их тела приняли перегрузку.

Гарнизон должен был стать не защитой установки, а её живым запасом. Нестеров назвал бы это страховкой. Потом подготовил бы приказ, в котором ни разу не появилось бы слово «жертва».

Тихон почувствовал знакомую тошноту. Так начиналась Верна: с правильных терминов, аккуратных схем и обещания, что живые понадобятся лишь на несколько минут.

«Она сказала правду», — произнесла сестра.

— Какую часть?

«Про гарнизон».

Из соседней камеры кашель больше не доносился. Тихон не знал, стало ей легче или она просто уснула от слабости. Таблетка помогла, но ненадолго. До утра ей нужен был врач, а утром Нестеров наверняка снова потребует испытание.

Тихон смотрел на тёмный коридор и понимал: Нестеров строил не просто оружие из двух магов. Он собирался питать его жизнями всего гарнизона.

Глава 6. То, что помнит Злата

Алёна

Утром Алёне вернули голос, но не силы.

Говорить она могла. Дышать глубоко — нет. Ефросинья велела не торопиться, поставила на стол кружку горячей воды и осталась рядом, пока Алёна не выпила половину.

— Сегодня будет испытание? — спросила Алёна.

— Будет.

— Вы можете запретить?

— Могу написать запрет. Потом Нестеров положит его в папку с остальными.

— Очень полезная должность.

— Я стараюсь.

Ефросинья забрала кружку и проверила пульс. На её запястье темнел свежий синяк, будто кто-то недавно держал слишком крепко.

— Павел в нижнем лазарете? — спросила Алёна.

Лекарка подняла глаза.

— Не называйте его имя при охране.

— Здесь никого нет.

— Здесь всегда кто-нибудь есть.

Она посмотрела на вентиляционную решётку под потолком. Алёна не стала спорить.

Пока Ефросинья собирала инструменты, Алёна успела задать ещё один вопрос:

— Злата чувствует боль?

Лекарка застегнула сумку.

— Я не специалист по мёртвым.

— Но вы видели испытания.

— Видела людей после них. Этого достаточно.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет. Спросите Серова. Только не при Нестерове.

До комнаты испытаний их вели одним коридором, но на расстоянии. Тихон шёл впереди. Сегодня он держался ближе к правой стене и дважды проверил носком край ступени, прежде чем спуститься. Алёна заметила, что охранник за цепью намеренно дёргает её на поворотах.

— Осторожнее, — сказала она.

Солдат посмотрел на неё.

— Он и так знает дорогу.

— Знать и видеть — разные вещи.

Тихон не обернулся.

— Не тратьте на него силы, — сказал он.

— Я трачу их на себя. Раздражение помогает не заснуть.

У двери их на минуту оставили рядом, пока лаборанты готовили зал.

— Ефросинья сказала спросить вас, — тихо начала Алёна. — Злата чувствует боль, когда вы удерживаете её?

Тихон долго не отвечал.

— Я чувствую её сопротивление.

— Это не то же самое.

— Нет.

— А когда она просит отпустить?

— Раньше почти не просила.

— Потому что доверяла?

— Потому что я редко оставлял ей выбор.

Он сказал это без привычной сухой защиты. Алёна не успела ответить: дверь открылась, и их развели по стульям.

Через несколько минут дверь открыли. Сегодня её повели не в лабораторию и не во двор, а в маленькую комнату без окон. В центре стояли два стула. Между ними — низкий стол с медной пластиной. За стеклом уже ждали Нестеров и двое лаборантов.

Тихона привели следом.

Правый глаз у него почти не двигался. Левым он посмотрел на Алёну, потом на Ефросинью у двери.

— Вам дали лекарство? — спросил он.

— Ваше.

— Я помню.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хотел убедиться, что вы его не выплюнули из принципа.

— Я умею быть разумной. Иногда.

— Это обнадёживает.

Охранник заставил его сесть. Руки оставили скованными, но цепь к полу сегодня не крепили. Флейту в комнату не принесли.

Нестеров включил переговорную трубку.

— Цель опыта — проверить, сможет ли Веркина долго видеть и слышать одного мёртвого, пока медная пластина соединяет её с Серовым.

— Человека, — сказала Алёна.

— Остатка.

— У неё есть имя.

Нестеров не ответил. Лаборант за стеклом сделал запись.

Тихон положил скованные руки на стол.

— Без флейты я смогу удержать её недолго.

— Этого достаточно, — сказал Нестеров. — Нам нужен один подтверждённый фрагмент памяти.

Алёна села напротив.

— Какой?

— Первый запуск. Момент закрытия эвакуационных выходов.

Тихон резко повернулся к стеклу.

— Вы уже знаете, что они были закрыты.

— Я знаю, что в отчёте указана неисправность.

— А теперь хотите, чтобы мёртвая женщина подтвердила удобную версию?

— Я хочу данные.

— Вы хотите послушание от тех, кто уже умер.

Нестеров чуть склонил голову.

— Вы одиннадцать лет обеспечивали именно это.

Алёна посмотрела на Тихона. Он не ответил. Только разжал пальцы и положил ладони на медную пластину.

— Решайте, — сказал он ей. — Я не буду начинать без вашего согласия.

Нестеров помрачнел.

Алёна придвинула стул ближе. После первых опытов от одного вида меди хотелось кашлять, но сегодня она удержалась.

— Только Злата, — сказала она. — Никого другого.

— Только Злата.

— И если она попросит остановиться, мы прекращаем.

— Да.

— Даже если полковник решит иначе.

Тихон посмотрел прямо на неё.

— Особенно тогда.

Алёна положила руку на пластину рядом с его ладонью, оставив между пальцами несколько сантиметров.

Сначала ничего не произошло.

Металл постепенно остыл до температуры камня в глубоком погребе. За спиной Алёны кто-то тихо вдохнул.

Она не обернулась.

— Злата, — сказал Тихон.

Воздух над столом дрогнул, и в нём проступила верхняя половина женской фигуры: лицо, плечи и руки до локтей. На ней был светлый медицинский фартук с тёмным пятном на левом рукаве. Волосы убраны под косынку, несколько прядей прилипли ко лбу.

Злата смотрела на брата.

Сегодня она выглядела яснее, чем в первый раз. Алёна различила тонкую царапину на щеке и пуговицу, пришитую к фартуку чёрной ниткой. Такие мелочи делали её не видением, а человеком, который когда-то торопился на смену, ругался из-за плохого шва и, возможно, собирался вечером домой.