Наследие семи звёзд

Мелисса села на подлокотник соседнего кресла.

— Никто, кроме Оры, не смотрит на тебя так, будто удивлён твоим существованием. Как будто тебя для них нет.

— Для них меня и правда нет, — согласился он. — Личина. Свет умеет одалживать лицо, то, во что упирается чужой взгляд, прежде чем дойти до тебя настоящей. Садовник видит немолодого библиотекаря, каких в столице тысяча. Такое лицо забывают, ещё не дойдя до двери. Ора видит то же лицо. Но помнит, что за ним. Разница невелика. И на деле, это вся разница на свете.

— Зачем прятаться от собственного дома?

Он не ответил сразу, вопрос требовал усилия, а усилие требовало сперва вздохнуть.

— Потому что для короны Ароил, надзиратель приюта святого Ронана, три года как мёртв. Не запечатан, а казнён. Так написано в отчёте, и с тех пор так считает каждый писарь и архив, весь мир если угодно, кроме горстки людей в этом доме. — Он произнёс это тем же тоном, каким читал бы страницу, до которой ему давно нет дела. — Если хоть один гость этого дома узнает моё лицо под личиной, на следующий день найдут два трупа вместо одного мёртвого призрака. Мой — уже настоящий. И Элиаса — за подделку отчёта короне. Так что личина — не блажь. Это цена, чтобы я существовал ещё немного.

— А запись в управлении особого учёта? — вспомнила она. — «Восстановление записи». Клерк тогда так напугался

— Клерк напугался не моего лица, а бумаги. — Нанум позволил себе тень улыбки. — Элиас не воскресил Нанума-надзирателя. Он создал слугу без имени и без прошлого, на которого можно было надеть моё лицо-которое-не-моё. Мёртвых не восстанавливают в записях. Живых же вписывают заново, как будто они родились вчера. Разница снова невелика. И снова вся.

— Значит, тебе незачем правда работать. Ты просто есть.

— Просто есть, — подтвердил он, словно согласился на диагноз, поставленный давно. — За три года, это не худшее, чем можно быть.

Она бы на этом остановилась: вопрос был задан, ответ получен, если бы не заметила кольцо.

Тонкий обод тусклого золота на безымянном пальце, старый, потёртый там, где палец касается пальца при рукопожатии, так стирается кольцо, которое носят десятилетиями, а не то, что покупает себе одинокий хранитель библиотеки или надзиратель приюта.

— Это не его, — сказала она. — Кто ты был до приюта, Нанум?

Он посмотрел на кольцо так, будто вспомнил, что оно вообще существует, с некоторым запозданием, как вспоминают о старом долге.

— Тактика Оры, — сказал он, не открывая глаз, — не в молчании. В том, чтобы видеть раньше, чем спрашивать. Ты это уже умеешь, сама заметила, никто не подсказывал. Быстро для человека, который явно предпочитает спрашивать сразу.

— Так научи меня остальному.

— Лень, — честно сказал он. — И потом: ты всё равно спросишь раньше, чем я договорю до конца.

Нанум снял кольцо и подержал на раскрытой ладони. Тусклый герб на нём стёрся почти до основания: что-то вроде колоса, перевитого лентой.

— Я был графом, — сказал он просто. — Задолго до приюта. Задолго до склепа. Земли, дом больше этого, жена.

В тихой библиотеке это слово прозвучало громче, чем было сказано.

— Была?

— Есть, — поправил он себя, и в этом коротком слове усилия было больше, чем во всём разговоре до сих пор. — Где-то. Вдовствующая графиня. Похоронила меня раньше, чем это сделала корона. У меня был свой карман, свой способ закрыться от того, чем я был. Я не потерял память. Я потерял себя. Сам, по собственной воле: отдал титул, отдал имя, ушёл туда, где никто не станет смотреть внимательно.

— Почему?

— Потому что нельзя быть графом и тем, кем я стал. Выбирать нужно было только раз. — Он снова надел кольцо. — Она оплакивает человека, которого нет около пятнадцати лет. Корона три года назад убила ещё одного, о котором она даже не подозревает. Два мертвеца, одна и та же живая душа под личиной.

Он посмотрел на неё прямо, без тумана в цитриновых глазах, одна усталость.

— Сейчас спросишь, хочу ли я, чтобы она узнала.

— Хочешь?

— Каждый день, — сказал он буднично. — И каждый день отвечаю одинаково: нет. Не из сомнения в её любви, а из веры в её жизнь, которую она построила без меня. Постучаться в эту жизнь, значит не вернуть ей мужа, а сломать вдову. Кто я такой, чтобы отобрать у неё привычку не вспоминать?

— Есть двери, которые заперты не снаружи, — тихо сказала Мелисса.

Он посмотрел на неё дольше, чем требовал разговор.

— Ты запомнила. Тогда, у стекла, в новогоднюю ночь, я говорил это не только о доме твоих родителей.

Она промолчала.

— Я.. никому не расскажу, — сказала она наконец. — Ни Эриде, ни Тобиасу.

— Даже Элиасу?

— Он и так, наверное, знает.

— Знает больше меня самого, — согласился Нанум. Голос у него стал суше, короче. — Спасибо. Не за молчание. За то, что теперь есть живая душа, которая знает её имя, а не только то, что она есть. — Он помолчал. — Лиора. Больше ничего не скажу: ни земель, ни дома, ничего, что можно найти. Но имя пусть будет. Мёртвым нужен хоть кто-то живой, кто помнит их не только вазой в склепе.

— Ты ведь ему обязан жизнью, — сказала она. — Элиасу.

— Обязан, — подтвердил он без всякого выражения. — Поэтому вижусь с ним как можно реже. Легче быть благодарным на расстоянии. — Он перевернул страницу, которую не читал. — Задай другой вопрос. Или иди работай — у тебя там, кажется, ещё три года чужих дел на разбор.

Мелисса не ушла сразу.

Ей нужно было чтобы кто-то показывал ей вещи, которых она не знает. Шамаш всегда пытался её чему-нибудь научить. Теперь земля забрала его, и в доме, полном чужих правил и её собственного клейма, только этот усталый, ленивый человек с чужим кольцом на пальце и чужим лицом поверх своего был готов учить её хоть чему-то, не спрашивая, зачем ей это.

Она сама не была уверена, что имеет право на замену. Но встала с подлокотника медленно, на случай если он скажет что-нибудь ещё.

Он не сказал. Просто перевернул следующую страницу.

* * *

Правило памяти он преподал ей не в тот же день, а неделю спустя, как будто и учителю нужно время прийти в себя после того, что открыл.

Они стояли у фонтана во внутреннем дворе, том самом, что Мелисса видела из окна архива, но ни разу не подходила близко: круглая чаша тёмного камня, вода в ней текла по кругу, зимняя, ленивая, подёрнутая у краёв тонким ледком.

— Твой дар не в том, чтобы двигать воду, — сказал Нанум, глядя в воду. — Это умеет любой маг твоей стихии. Твой дар в том, что вода помнит, а ты умеешь спрашивать. Только ты спрашиваешь неправильно. Ты всё время спрашиваешь про себя. Опусти руку.

Мелисса опустила пальцы в воду. Холод обжёг сразу, но за холодом пришло что-то тонкое, чужое, как звук голоса за стеной.

— Не тяни к себе, — тихо направлял Нанум. — Слушай. Вода — единственная стихия, у которой есть свидетель. Она не забывает то, что видела, даже если видела это не ты.

Мелисса закрыла глаза.

Она услышала слабое эхо: женский голос, беззвучный смех, чужое облегчение, слеза.

Она отдёрнула руку, будто обожглась во второй раз.

— Что это было?

— Кто-то плакал здесь. Много лет назад. Возможно, до Элиаса, возможно, при нём. Вода не считает годы, как мы. — Нанум смотрел на воду с прежним спокойствием. — Вода вокруг тебя помнит всё, к чему прикасалась, чужую боль, радость, страх и ложь. Ты можешь научиться это слышать и может однажды, услышишь то, чего предпочла бы не знать.

Он повернулся к ней, и в цитриновых глазах была та же прямота, с которой он говорил о кольце.

— Не бойся этого, когда придёт. Это не безумие, просто вода, которая наконец согласится говорить не только о тебе.

Во дворе стемнело быстрее обычного — зима не церемонилась со светом. Где-то в доме звякнул колокольчик, созывая на ужин, и Ора уже показалась в дверях, оглядывая двор привычным хозяйским взглядом

— Через две недели приём, — сказала она без предисловий, как объявляют погоду. — Хозяин принимает у себя весь малый двор. Дом должен сиять, а прислуга — быть невидимой. Всем троим, — она обвела Мелиссу, ещё не видных Тобиаса и Эриду одним взглядом, — выучить, куда смотреть и не смотреть.

Она ушла так же внезапно, как появилась. Нанум проводил её взглядом, и то самое лукавство пополам с усталостью на миг погасло.

— Малый двор, — повторил он, — Интересно, кто в этом году считается малым.

Он не договорил. Мелисса не стала спрашивать: у некоторых дверей, она уже понимала, лучше стучать не сразу.

Она вернулась в дом с мокрой ладонью, которая всё ещё помнила чужую воду и чужую слезу, и с именем, которое несла теперь как маленький, тяжёлый камень, — не своим, чужим, доверенным ей на хранение до конца её жизни или его, смотря что наступит раньше.

«Лиора», подумала она. «Кто-то живой наконец знает, как тебя зовут.»

Глава 19. Земля никого не роняет

За неделю до приёма дом перестал быть домом и стал механизмом.

Ора появлялась одновременно в трёх местах — так, во всяком случае, утверждал Тобиас, которого она за эту неделю успела перевести с серебра на конюшню, с конюшни на натирку паркета и снова на серебро, каждый раз объясняя это одним и тем же ледяным «не годится». Через дом текли швеи, полотёры, поставщики свечей; в кухне Эрида третий день не поднимала головы от теста, соусов и списков. Ора перестала к ней придираться после первой недели в доме.

Мелисса в этой суете оставалась в архиве, тихом островке в доме, где готовились принимать малый двор.

Она разбирала третий год записей особого учёта, когда пальцы наткнулись на бумагу, отличавшуюся от прочих плотностью и цветом: не отчёт, а требование — приказ о проверке приюта святого Ронана. Почерк был писарский, безличный. Печать внизу — не Элиаса, чужая: ключ, обвитый шипами вместо кольца, оттиснутый глубоко и уверенно.

Первым порывом было встать, найти его и положить бумагу на стол между ними смотреть, как меняется его лицо. Но она слишком свежо помнила урок про тактику Оры, чтобы поддаться этому без борьбы.

Пробежавшись по тексту, Мелисса вложила требование в стопку, что откладывала для себя, и продолжила разбирать архив как ни в чём не бывало. Руки делали одно, голова — другое.

Наверняка где-то в этих стопках должен быть хотя бы один документ с тем же оттиском. Приказы такого рода не пишутся один раз для одного дела. Их подписывают многократно, привычно, как подпись под расходной книгой.

Она искала до вечера, откладывая всё, что могло показаться похожим. К закату у неё под локтем лежали три листа. Приют Святого Ронана, приют Пресветлой Роны и дом призрения для увечных. Три разных города, три разных приюта и тот же ключ в шипах вместо кольца внизу страницы.

Она не знала, что связывает эти три места, кроме того, что все три теперь не существовали.

Прежде чем идти к Элиасу, она поднялась на третий этаж. Нанум сидел в кресле у окна, книга висела перед ним, перелистываясь сама.

Она ничего не сказала, кладя документы перед его носом.

Нанум не сразу перевёл взгляд на бумаги, сначала оценивал, стоит ли вообще напрягать зрение.

— Дом призрения для увечных, — он скользнул глазами по верхнему листу. — Был там однажды.

— Ты знаешь эту печать?

— Знаю. — Он взял листы с неохотой. — Знаю ровно настолько, чтобы сказать тебе не лезть в это.

— Я не спрашивала совета. Чья это печать?

— Не спрашивала. — Положив бумаги обратно, ответил он. — Но раз уж принесла их сначала мне, а не Элиасу, значит часть тебя всё же хотела совета.

— Тогда скажи хотя бы одно, — ответила Мелисса, пытаясь поймать его взгляд. — Почему ты ничего не делаешь? У тебя было три года в темноте, чтобы придумать план.

Он не счёл нужным отвечать на этот вопрос.

— Ты ведь знаешь, кто виноват. Я видела, как ты смотрел на те вазы. Дело в системе, которая тебя «убила», — и которая позволяет тебе жить сейчас. Да?

Нанум изучал её долгим, немного удивлённым взглядом.

— Прошлого не изменить, Мелисса, — сказал он, перелистывая страницу лёгким движением руки. — Приютов больше нет. А ты есть. Это единственное, что я тебе могу ответить. Остальное оставлю тем, кто моложе и всё ещё верит, что справедливость стоит того, чтобы умереть за неё.

Мелисса не нашла что на это ответить, забрала бумаги и спустилась вниз.

Идти сейчас к Элиасу она не видела смысла. Он не скажет ей ничего, чего она уже услышала. Элиас умел говорить правду так дозированно, ровно столько, сколько он сочтёт нужным.

Если она хотела не объяснений, а того, что нельзя обойти молчанием, ей нужно было найти больше трёх листов, то, что Элиас не сможет вежливо не заметить.

Листы она спрятала не в общую стопку, а в свою.

— Тебя искал Элиас, — сказала Ора, появившись в дверях архива.

Мелисса на миг замерла, прежде чем закрыть стопку рукой.

— Он у фонтана. — Глаза ключницы скользнули за спину девушки, но она ничего не сказала, исчезая в коридоре.

* * *

После часа объяснений Элиасом о том, что она должна будет делать на приёме, Мелисса вернулась в комнату. Свои задачи она поняла, надеясь, что Ора успеет обучить её.

Дверь в комнату Эриды была приоткрыта. Мелисса остановилась в коридоре, не решаясь войти. Подруга сидела спиной, обнимая свёрток серого плаща.

— Ты рылась в моих вещах, — сказала Эри, не оборачиваясь.

— Ты носишь его с собой месяц, — Мелисса вошла.

Эрида развернулась. Лицо у неё было спокойным — тем спокойствием, которое дороже любого крика.

— И что ты предлагаешь? Выбросить его? Пусть покатится по этому белому городу вместе со снегом?

— Я предлагаю дать ему землю. — она заставила себя не отступить. — Не яму, не могилу без имени, а землю. Он всю жизнь заставлял вещи расти. А сейчас лежит у тебя под кроватью в мешке, будто вещь, которую нельзя трогать.

— Ты решила, что тебе можно указывать, как мне носить моего брата?

— Я решила, что достаточно любила его, чтобы сказать это вслух

— Ты убила его, — голос Эриды был ровным, что было страшнее крика. — Своими руками, своим даром, в доме, куда сама же его привела. А теперь учишь меня, как его хоронить?

— Да, — сказала Мелисса. — Всё это правда. Каждое слово.

Она не стала защищаться, решив, что не имеет такого права.

Эрида смотрела на неё долго. Лицо у неё дрогнуло — не прощением, но трещиной, за которой стало видно, как она устала держать эту стену одна.

— Я найду место, — сказала Эрида, глядя в сторону. — Без твоих советов. Но — она сглотнула, это далось тяжелее, чем весь разговор, — Ты права. Мешок под кроватью — это не то, чем он был.

— Просто скажи, где и когда. Я приду, если позволишь, если нет — пойму.

Эрида не ответила. Но когда она вышла из комнаты, свёрток остался лежать не под кроватью, а на подоконнике, на свету.

* * *

Место выбрали к вечеру следующего дня, Эрида передала о нём через Тобиаса. Старая липа в дальнем углу сада, куда не долетал шум поместья, а снег лежал нетронутым.

Без приглашения, но и без возражений, к ним присоединился и Нанум. Он остановился у ограды. Право подойти ближе у него было, но горе здесь было не его.

Тобиас копал сам, отказавшись от чужой помощи. Земля под снегом была мёрзлой, крошилась плохо. Он прогревал её магией и бил лопатой с той злостью, которая не давала замёрзнуть изнутри. Эрида обнимала свёрток и молча смотрела, как углубляется яма, будто провожала брата в долгую дорогу и хотела запомнить каждый шаг.

Когда углубление было готово, она опустилась на колени, отклонив протянутую руку Тобиаса, и развязала узел.

Земля внутри была тёмной, и в свете последнего солнца в ней тускло мерцала слюда — крошечные упавшие звёзды.

— Здесь ты будешь расти, — сказала Эрида, глядя в яму. — В земле, которая держит на себе и не роняет уже сто лет и продержит ещё столько же. — Голос надломился первый раз за всё время. — Прости, что я так долго не давала тебе покоя. Мне было сложно тебя отпустить.

Она высыпала горсть медленно Мелисса опустилась и просыпала горсть следом — руки дрожали, но не от ужаса, а от скорби. Тобиас присел с другой стороны и высыпал следом, стиснув зубы так, что на скулах выступили желваки

Нанум подошёл только когда яму засыпали. Он остановился над свежим холмиком, и губы его двигались беззвучно: Шамаш.

Эрида на мгновение посмотрела на Мелиссу, стоявшую по другую сторону.

— Это не значит, что я тебя простила. — Голос был усталым, но в нём не было прежнего льда.

— Я знаю.

— Но я рада, что ты здесь. — Эрида отвернулась первой, кутаясь в шаль. — Он бы разозлился, если бы мы разодрались над его же землёй.

Тобиас коротко фыркнул.

— Он бы сказал: «Хватит воду разводить. Ещё и в прямом смысле».

Никто не засмеялся вслух. Но внутри у Мелиссы, впервые за месяц, качнулось не в сторону боли.

Они возвращались к дому в сумерках — молча, друг за другом по нетронутому снегу, и старая липа за спиной стояла так же, но теперь у корней, спала слюда, ожидая весны, чтобы блеснуть уже не в темноте, а на солнце.

Глава 20. Игра в вежливость

В вечер приёма дом светился так, что с улицы, наверное, казался единственным не спящим местом в квартале.

Элиас собрал их в галерее за час до первых карет — не как хозяин, а, как показалось Мелиссе, командир перед вылазкой, где ошибка стоит не выговора.

— Малый двор, — сказал он, обводя троих взглядом, — это не большой двор в миниатюре. Это те, кому пока нечего терять и очень хочется найти. Вторые сыновья без наследства. Судьи, которым нужен покровитель. Один-два человека из особого учёта, которые придут не пить вино, а смотреть, кто его разливает. — Взгляд задержался на Мелиссе на полсекунды дольше, чем на остальных. — Глаза в пол, руки заняты, ответы короткие. Если кто-то спросит больше, чем положено спрашивать у слуги, — не отвечайте. Найдите меня взглядом, и я приду.

— А если ты будешь занят? — спросил Тобиас.

— Не буду. — Он уже отворачивался, но добавил, не оборачиваясь: — Сегодня я буду занят вами больше, чем гостями. Просто гостям об этом знать не нужно.

Нанум на приём не вышел — библиотека в этот вечер стояла тёмная, и только однажды, поднимаясь с подносом, Мелисса заметила его силуэт на лестнице третьего этажа. Он смотрел в окно, на подъездную аллею, где одна за другой подкатывали кареты с гербами.

* * *

Малый двор оказался именно таким, каким его обещал Элиас: блестящим и голодным одновременно.

Мелиссу поставили у длинного стола с винами — работа, требующая рук больше, чем внимания, и идеальная для того, чтобы слушать. Стены здесь не хранили эха давностью в годы, зато гости хранили его в голосах. Один жаловался другому на цену клейма для младшего брата; судья в летах интересовался, правда ли, что дом Элиаса теперь берёт слуг «прямо с торгов особого учёта, как скот» — и осёкся, заметив, что скот стоит в трёх шагах разливая вино.

Инквизитора она вычислила раньше, чем он представился, по тому, как остальные гости обходили его по широкой дуге, оставляя вежливое расстояние, каким обходят не человека, а инструмент.

— Дознаватель Керн, — сказал он ей сам, беря бокал не с подноса, а прямо у неё из рук, чуть придержав пальцы дольше необходимого. На одном из них тускло блеснул перстень — потемневшее золото, старой работы. — Особый учёт. Новенькая?

— Меньше месяца, — ровно ответила Мелисса, опустив глаза в пол.

— Разомкнутое звено. — Он смотрел на её запястье, там, где рукав чуть сполз. — Служебный разряд, не выпускной. Странно для человека твоего — сделал паузу, — возраста. Обычно в службу берут либо детей, либо тех, кому есть что скрывать.

— Мне повезло с хозяином, — сказала она.

— Всем так везёт в этом доме в последнее время. — Керн отпил, не сводя с неё взгляда. — Три новых звена меньше чем за месяц. Одно восстановление записи для четвёртого. Управление особого учёта обычно не видит такой текучести у одного дворянина. Особенно у того, кто прежде десятилетиями держал дом пустым.

— Мне об этом ничего не известно, — сказала Мелисса. — Я разливаю вино.

— Разумно. — Он наконец отвёл взгляд от её запястья к лицу, разумность её ответа его не убедила. — А глаза у тебя какого цвета, девочка? Свет здесь неудачный.

Она не успела ответить, да и не знала, что сказать, не солгав вслух в комнате, полной свидетелей. Рядом раздался голос, ленивый и лёгкий, словно он весь вечер только и делал, что прогуливался мимо в поисках этого разговора.

— Дознаватель Керн. — Элиас возник между ними так естественно. — Рад, что особый учёт всё-таки удостоил меня визитом лично, а не одной перепиской. Экономит бумагу.

— Куратор Элиас. — Керн склонил голову, но взгляд его не потеплел ни на градус. — Как раз расспрашивал вашу новую приобретённую собственность о цвете глаз. Простое любопытство.

— Изумруд, — ответил он, будто это самая скучная новость вечера. — Дар воздуха, слабый, не выше третьего разряда. Иначе я бы отдал её в Академию, а не оставил при доме, где от неё пользы на грош дороже амулета. Записано в её деле, дознаватель. Могу выслать копию, если управлению не хватает бумаги для скуки.

— Записано вами, — заметил Керн.

— Записано мной, засвидетельствовано клерком регистрации и заверено печатью управления в тот же день, когда я ставил ей клеймо. — Голос Элиаса не изменился: спокойствие человека, просчитавшего три хода вперёд. — Если у вас есть основания оспаривать документ особого учёта, дознаватель, буду рад видеть официальный запрос. Мы оба знаем, сколько недель уходит на такие запросы. И сколько неудобных вопросов они поднимают о том, кто и почему их подаёт на слугу третьего разряда.

Керн смотрел на него долго. Мелисса стояла между ними с подносом, не смея дышать. Она чувствовала себя документом, который двое чиновников оспаривают через стол.

— Осторожнее с приобретениями, куратор, — сказал наконец Керн. — Три новых слуги после десяти лет пустого дома. Люди в управлении начинают шутить, что вы собираете коллекцию.

— Люди в управлении, — с такой же ложной вежливостью ответил Элиас, — платят мне за то, чтобы моя коллекция оставалась интересна мне, а не им. Хорошего вечера, дознаватель.

Керн не спешил уходить.

— Забавно, как редко это остаётся в семье, — он разглядывал вино в бокале. — Двуцветные обычно рождаются у чужих людей, в чужих домах. Но иногда ближе, чем кажется. Даже у тех, кому доверяешь безоговорочно.

Элиас не дрогнул. Дознаватель продолжил.

— Вам, куратор, я думаю, эта тема тоже не совсем чужая. — Керн позволил себе полуулыбку. — Слухи ходят разные. А я предпочитаю проверять слухи лично, а не доверять бумаге.

— А доказательств у вас, судя по тому, что вы всё ещё здесь, а не в управлении с ордером, — ровно ответил Элиас, — нет.

Керн отошёл вразвалку, показывая всем своим видом, что никуда не торопится, потому что вопросы, заданные сегодня, никуда от него не денутся и завтра.

— Дыши, — сказал Элиас, забирая с подноса бокал. — Ты держалась хорошо.

— Ты соврал про разряд.

— Я солгал про цифру. Про суть — нет: ты не в Академии, и пользы от тебя больше амулета. — Он позволил себе полсекунды прямого взгляда. — Но да, я соврал. Это будет стоить мне одной проверки через месяц-другой, которую я как-нибудь переживу. Тебе сегодня это стоило одного неприятного разговора.

— Зачем тебе платить за меня цену?

Он забрал у неё поднос, так и не ответив на вопрос.

— Иди в кухню. Скажи Оре, чтобы дала тебе воды и десять минут. Это приказ, не просьба.

* * *

Мелисса застала Тобиаса и Эриду за разделочным столом, среди подносов с недоеденными закусками, которые полагалось убрать час назад, и оба забыли об этом напрочь.

— и тогда он говорит судье: «Прошу прощения, ваша милость, но откуда мне знать, чей это пёс, я всего лишь его выгуливаю» — и судья ему верит! — Тобиас изображал одного из гостей с таким усердием, что даже интонацию подделал: тонкую, обиженную, аристократическую. — Целую собаку он у соседа выгуливал три года, чтобы не платить налог на охотничьи угодья!

Эрида по-настоящему смеялась, тем смехом, какого Мелисса не слышала с Долгой ночи, а может, и дольше. Смех оборвался резко, будто она сама испугалась звука, который из неё вырвался, но Тобиас не дал тишине сомкнуться.

— Не останавливайся, — сказал он. — Мне нравится этот звук. Я по нему соскучился больше, чем думал.

Эрида посмотрела на него не так, как смотрела весь этот месяц, короткими взглядами исподлобья, а прямо, будто впервые за много недель его увидела. Улыбка тронула её губы неуверенно, как пробуют разрешено ли им вообще тут быть.

— Ты дурак, — сказала она мягко, без обычной остроты.

— Это не новость. — Он не отвёл взгляда. — Но, кажется, единственный дурак, которого ты в последнее время терпишь у себя на кухне дольше пяти минут.

Мелисса стояла в дверях, застигнутая врасплох чужой минутой, которую не собиралась подглядывать, попятилась, но половица предательски скрипнула.